ПИРШЕСТВО БОСЫХ (законченный вариант). Глава 21. Яды и химикаты
Новосибирск, Академгородок. Институт неорганической химии СО РАН,
Лаборатория Сарновского (яды и химикаты).
Утро вторника.
ЛАРИСА, ПРОФЕССОР и ДРУГИЕ
Утро было добела вымыто солнцем, выскоблено до первозданной чистоты тротуаров; на газонах блестела роса, и крупные её капли, словно щедро рассыпанные кусочки расхлёстанного автомобильного триплекса, сверкали в траве. Лариса встала очень рано, чтобы добежать до Института неорганики: телефон ей подсказали вчера ещё, вечером, и утра этого она ждала, как манны… Почему-то Лариса, будучи не кем-нибудь, а работником правоохранительных органов, никак не связала проклятую «взрывчатку» и разбитую бутылку. Что-то замкнуло у неё в голове: ну, хулиганство, а то, что бутылку выронила, – сама виновата. Кто насыпал эти чёрные кристаллики – а она их позже увидела в свете фонарика! – поздним вечером в подъезде и для кого, она даже не подумала. Она, постанывая от боли, промыла ступни под краном в ванной. Обработала перекисью, помазала кремом «Спасатель» – всё, что могла сделать. Потом напялила «банные» тапочки и, охая, спустилась вниз. Осколки хотя бы собрать…
Ни Сыромятникову, ни кому-то ещё из коллег она ничего не стала говорить про это происшествие и больничного тоже решила не брать. В отделении было кому её подменить, в то время как она посещает подопечных на дому, а именно этим она объяснила своё отсутствие. «Бабка», единственная посвящённая в её планы провести собственное расследование гибели подростка Ваниденко, многозначительно молчала, когда заходил разговор о том, куда делась Лариса Потапкина. Так что никто из товарищей, даже по уши занятый своими делами Валерка, не успел по-настоящему встревожиться. Крем, которым она все эти три дня, что просидела дома, лечилась, помог, и ступни, вчера ещё распухшие, сегодня уже приобрели привычную форму, но всё-таки ощутимо побаливали, особенно если женщина наступала на камень – даже сквозь подошву босоножек он отзывался в ступне болью.
А тут надо было спешить! Лариса торопилась – она почти бегом пробежала по лесной дорожке от своего дома, вышла на проспект Лаврентьева, зелёная река которого уже начинала бурлить водоворотами машин. В принципе идти было всего ничего – одну остановку. Но этот путь показался ей достаточно мучителен. Напрягая скулы, инспектор ИДН шептала себе, как заклинание, «охотапущеневоли… охотапуще!» И такая вот, красная от напряжения, с плотно сжатыми губами и вспотевшим лбом под челкой, она вошла в приёмную сектора ядов и химикатов на втором этаже огромного института – гулкого, с большими коридорами и уже растащенного на аренду, увешанного табличками различных фирм. Правда, в этих коридорах царила тишина, а навстречу попадались по большей части люди в белых халатах.
В приёмной лаборатории за плоским, как лист, экраном компьютера сидела девица лет двадцати – явно крашенная в блондинку, с волосами-сосульками и скучающим лицом. Лариса не стала показывать удостоверение – была в форме, но девица посмотрела на неё со смесью равнодушия и презрения; услышав несколько магических имен, звонивших с утра «по поводу милиции», протянула пухлую розовую ручку с непомерно нарощенными ноготками:
– Ну, оставляйте, что там у вас…
– Но… девушка! – краснея, пробормотала Лариса. – Мне бы сейчас… Мне сказали, что можно…
– Не зна-аю… – протянула та с досадой. – Спектрограф сейчас занят, да и Моисей Соломонович…
– А я его можно сама попрошу? – осмелела инспектор. – Он моего отца помнит, он…
Врала, не задумываясь.
– Да и бахил чистых у нас сейчас нет! – не сдавалась та. – В лабораторию без халата и тапочек специальных не пускают, там же стерильно…
– А я разуюсь!
Девица открыла круглый ротик, изумляясь такой самоотверженности, но поняв, что от посетительницы не избавиться, дёрнула плечиком:
– Ладно. Сейчас я вам халат дам и… и провожу.
Когда она вышла из-за стола, Лариса обратила внимание на её модные босоножки на тонких ремешках и два белых кусочка пластыря на сытенькой пятке. Сама же инспектор торопливо сбросила туфли и стыдливо покосилась на свои ноги – двухцветные, в окаймлении незагорелой кожи и со следами дорожной пыли.
Секретарша, тоже, очевидно, посмотрела на это и еле слышно хмыкнула. Дура какая-то, но каких только людей не бывает…
– Пойдёмте.
Она пропустила её в дверь с матовым стеклом, а затем пошла вперёд не оглядываясь.
Идти Ларисе было стыдно. Она видела себя как со стороны и ужасалась: шлёпает босиком, в халате, со свёртком в руках! А халат не застёгивается – она пыталась непослушными руками нашарить пуговицы, да бесполезно; под халатом милицейская форма… Боже мой! Босая милиция. Правда, слегка щекочущее ноги половое покрытие было во сто крат приятнее, чем жёсткие подошвы босоножек, и для истерзанных босых ног это оказалось наслаждением. Лариса отводила взгляды от идущих на неё людей, мужчин и женщин, в таких же халатах. Ей показалось, что все смотрят на неё с вежливым осуждением, а кто-то даже вроде покачал головой… Два коридора, лестница, ещё коридор.
– Подождите здесь! – недовольно бросила крашеная, заглянула в кабинет. – Моисей Соломонович… Да, минутку… Давайте ваш свёрток.
Через полминуты крашеная вышла из кабинета. Поправила волосы и распорядилась:
– Вы подождите. Минут пятнадцать. Только вы… ну ладно, обратно дойдёте?
Она явно хотела сказать: подождите, только ноги ваши грязные уберите куда-нибудь. Лариса, краснея, отошла в самый конец коридора, где темнела дверь второй лестницы, как обычно, закрытой. Лариса вышла туда; ноги ощутили холодящий бетон пола… это было так приятно, что женщина глубоко вздохнула, прислонилась к стенке и прикрыла глаза. Она понимала, что стоит на окурках, но спасительный холод перевешивал все; здесь, на лестнице, где ощерилась с подоконника консервная банка, полная «бычков», по давней учрежденской моде, располагалась курилка.
Видимо, это было не последнее испытание. Какая-то молоденькая девчонка – не такая накрашенно-гламурная, как эта сосулька-секретарша – выскочила жадно покурить на площадку. Короткая стрижка, смешливое лицо, ямочки… Она была в джинсах и футболке под таким же белым халатиком, а руки у неё, как заметила Лариса, краснели пятнами и следами работы с химреактивами – шелушащиеся, грубоватые, с по-мужски коротко обрезанными ногтями. Девчонка лихо вставила в рот сигарету этими трудовыми пальцами, щёлкнула дешевенькой зажигалкой и уставилась на Ларису; та поняла, что сейчас спросят, и сжалась. Девушка действительно спросила – но почему-то совсем не нахально, не издевательски, а с каким-то подкупающим простодушием и сочувствием:
– Я смотрю, милиции так ходить разрешают.
– Нет… – смущаясь, выдавила Лариса. – Это меня в вашей приёмной разули. Тут у вас только стерильная обувь нужна.
– А, ну да! – девчонка рассмеялась, показывая мелкие, ровные зубки. – Есть такое. Я вон сама – видите, в чем приходится ходить?
Она отставила ногу в затрёпанной джинсе и снежно-белой кроссовке «Найк».
– Тяжелые, тугие! – пожаловалась она – Просто ужас! Ноги потеют, как в бане…
Ларисе оставалось только согласно кивнуть.
– Да, вам хорошо… – протянула собеседница, улыбнувшись. – А мне ещё весь день таскаться в них. Вот когда на компьютере сидела, на анализах, так я хоть под столом разуться могла.
Она торопливо докурила; бросила напоследок ободряющий взгляд. Лариса же, ощущая, как поднимается настроение, вернулась в коридор и, едва подошла к кабинету, услышала:
– Кто там со стёклышками был? Милочка, заходите!
Профессор казался маленьким воробушком среди огромного своего кабинета, за которым виднелась анфилада таких же других, уставленных шкафами с белоснежными створками, компьютерами и какими-то аппаратами, напоминавшими гибрид телескопа и линии розлива водки. И, как воробушек, сухонький, седенький, с перьями волосиков на лысой головке, Моисей Соломонович буквально вспорхнул к ней.
«Сейчас спросит!» – пронеслось в голове Ларисы.
Но профессор Сарновский не замечал ничего необычного в её внешнем облике.
– Это вы? Очень, очень рад… Яков Иваныч мне звонил уже. Садитесь. Чай, кофе?
– С-спасибо… – пробормотала женщина.
– Спасибо да или спасибо нет?
– Мне на работу надо бежать… Простите… Вы мне скажете по осколкам?
– Да, конечно, конечно! Но сначала садитесь…
Профессор усадил её напротив своего стола, в тревожной близости от урчащих, поскрипывающих, моргающих лампочками аппаратов. Пощёлкал клавишами компьютера и, пощупав бледный подбородок – характерная привычка большинства людей, когда-то носивших бороду, – спросил:
– Милочка вы моя! Вы сначала мне скажите: где вы достали эту гадость?!
– Я… это с места…. Происшествия, – выдавила инспектор.
– Ах, милочка! Так, значит, с «места происшествия»… Ну-ну.
– А что там?
Лариса сжалась. Она вспомнила, как рыдала над разбитой бутылкой, забыв о боли в обожжёных ногах: рыдала от сознания своего бессилия, оттого, что так глупо потеряла последнюю ниточку. И как уже хотела выбросить осколки в пакете в мусорное ведро…
Что называется, Бог отвёл.
Профессор блеснул на неё стеклышками очков.
– А там, милочка, вот что… На осколках, вами предоставленных, – отчётливое наличие гексахлорфенамина. Это фосван.
– Что?
– Фос-ван! – тоненьким голосом повторил профессор. – Это почти что боевое отравляющее вещество. Без вкуса, цвета и запаха. Вообще-то считается сельскохозяйственным ядом… Но, милочка, там, где его делали, в Кольцово, там и муха не пролетит, гм. Вот такие-то дела.
– А вы официальное заключение дадите?
– Конечно, конечно… – профессор следил, как из принтера вылезают листочки с текстом.
Лариса встала. Аппаратура уже не казалось ей зловещей. Профессор тоже вскочил из-за стола, перьевой ручкой подмахнул бумаги, а потом снял очки и принялся протирать их полой белоснежного халата. Женщина, неловко шаркая босыми ступнями по вытертому линолеуму лаборатории, пошла к дверям, заготовив слова прощания, но внезапно профессор её остановил:
– Подождите, милочка… с первой минуты хотел вас спросить! – он надел очки и уставился на неё пронизывающим взглядом. Не иначе, как ноги её рассматривает.
– Хотел вас спросить: а почему вы не сделали, гм, официального, н-да… запроса? Мы, ведь, знаете ли…
– Простите… Замотались мы.
– Ну-у смотрите, милочка. Только ведь я, сами понимаете, обязан буду сообщить… куда следует. Об анализе.
Лариса расцвела. И с огромным облегчением ответила:
– Конечно… Ради Бога, Моисей Соломонович. Спасибо вам! Всего хорошего.
– До свидания, милочка!
…Она без труда нашла дорогу обратно – по тем же коридорам, лестницам, мимо высоколобых и лысых, кудрявых и накрашенных; женщина поймала себя на мысли, что сейчас даже походка у неё изменилась. Профессор поговорил с ней, не спросив – и, похоже, даже не заметив то, что она в форме и босиком, что привело бы в недоумение любого постороннего! Если бы Лариса знала слово «политкорректность», она бы его в восхищении произнесла… Но она только шла, чему-то улыбаясь и пружинисто, легко ступая голыми ногами по прохладным полам и ласкающему ковролину. Даже ожоги уже не так болели.
Накрашенная фифочка в приемной скользнула по ней взглядом, полным досады: надо же, выдержала экзамен эта настырная тётка! И спросила с плохо скрытой жёлчью:
– Может, вам показать, где у нас уборная? Ноги помыть…
– Не надо! – Лариса улыбнулась, откинув русую прядь волос со лба. – Я так дойду, через лес. На работе помою.
И, гордо неся туфли в руках, вышла из приёмной.
Ей действительно было сейчас удобнее выйти из подъезда института на зады двора – а там уже дорожки уходили через сосновый бор и песочные пустоши. По ним ходили на дачный поселок Ключи, на огороды – и тут вряд ли Лариса могла встретить человека, которому показалась бы дика молодая женщина, идущая босиком по песчаным дюнам…. Она так и сделала. С наслаждением сняла китель, оставшись в голубой рубашке, шла, помахивая туфлями в руках и чёрной папкой с потёртыми уголками, загребая голыми ногами глинистый песок; потом под подошвы легла влажная, холодноватая тропка бора.
Она знала, что если подходить к райотделу со стороны гаражных кооперативов Кутателадзе, то никак не миновать колонки с чистой, прозрачной и ледяной водой.
Вторник, 10:30.
Академгородок, Университет.
ИНТЕРМЕДИЯ С НАДЕЖДОЙ
Лучи утреннего солнца вспыхивали меж стволами сосен, как линии трассирующих пуль; они насквозь пробивали листву кустарника и размазывались коричневыми потёками по стволам: природа самозабвенно играла в пейнтбол с этим лесом, с мохнатыми кустами и пышными воротниками травы под каждым деревом. Пахло прелым и высыхающим на сковородке начинающего пекла листом, пахло грибами, вылезшими из земли и прячущимися от грибника – да и то не от пытливого профессионала в резиновых сапогах и с носом, объеденным комарами, а от бабушки со старой авоськой, собирающей эти недоразвитые грибы промеж охоты за пустыми пивными бутылками. Дорожка вела через этот лес, петляя, обходя сосны с их горделивыми чёрно-красными стволами и сучьями, брезгливо выпирающими только в самом верху; было празднично как-то, словно в театре с карминного цвета занавесом, но Надежда этой благодати почти не ощущала.
Тем более, что прогулка по лесу добавляла к её обычному пути ещё десять минут.
И делала её Надя не от хорошей жизни.
…Сапожник из дощатой избушки на конечной остановке автобусов наверняка не знал, кто такой Муций Сцевола, но тем не менее с готовностью заявил, что скорее даст отрубить себе руку – левую или правую, не уточнил, – чем возьмется за ремонт её босоножек с прелестным дырчатым носком и каблуком трогательно полукруглой, отвергнутой модой формы. Из всего многообразия остального выбора у Нади оставались купленные ещё в хорошие времена единственные туфли со шнуровкой, которые она обычно надевала на лекции, валенки и усердно служащие ей третью зиму подряд полусапожки на шпильках, цвета маренго.
А то, что можно было носить каждый день летом, сейчас было у неё на ногах и немилосердно било дергающимся супинатором в область чуть ниже пятки. Сабо без задников, на невысоком, но массивном каблуке, с носком, яростно душившем в объятиях пальцы ступни, доживали свои последние дни и сигнализировали об этом яростным биением супинатора – как педалью тормоза в машине с антиблокирующимися тормозами.
И перспектив на изменение этой линии судьбы не предвиделось. Пять тысяч с хвостиком, полученные ею в начале месяца в амбразуре университетской кассы, растаяли быстро. Большая часть исчезла, влившись в другой тоннель, такой же бесконечный: тоннель окошечка сберкассы, чья полукруглость показалась ей зловещей, – и, стоя в распаренной очереди, она твердила лозунг зелёной книжечки, горделиво выставленной позади мокрой спины контролёра: «ВО ИМЯ И НА БЛАГО» – или как-то там? – немеркнущий лозунг Сбербанка, она шептала это пересохшими губами, моля, чтобы путь её перевода на сберкнижку для человека в далеком городе Владивостоке был краток и лёгок. Так ушли деньги, так были на их остатки куплены пачка стирального порошка, упаковка прокладок, блок дешёвых сигарет «Три короля» в мягкой упаковке и бутылка портвейна «777» с распродажи в гастрономе «ТБК»; собственно, эта виньетка истории не казалась ей виньеткой ложной сути, ибо, как прекрасно помнила Надежда светловскую цитату, иные субъекты могут прожить без необходимого, но не могут обойтись без лишнего.
Вопрос обуви на лето вставал необыкновенно остро, и Надя это понимала. Поэтому её обычная дорога в Университет сейчас удлинилась на эти десять минут, в течение которых она ОБХОДИЛА студенческий городок, мечтая не встретиться со своими студентками. Было тяжело сравнивать их снежно-белые кроссовки, подобные фате, со своими запылёнными и трепещущими на ходу босоножками. Слава Богу, на этой тропе лишь выгуливали собак жители улицы Терешковой – смиренные обитатели коттеджей, стоявших здесь бастионами былого величия Академгородка.
Можно было… Да, сейчас, перешагивая через стелющиеся по тропке жилы корней, Надя думала о том, что могла бы приходить в Универ босой: всё-таки занятия кончились, сессия тоже, остались подготовительные курсы зевающей абитуры, испытывающей достаточный пиетет перед доцентшей, позволившей себе такую прихоть, и недостаточно обозлённой, чтобы разрешить себе насмешки за её спиной. Сейчас она, кстати, и шла получать аванс за эти курсы, но сумма, которая ей светила, вряд ли могла бы решить проблемы.
А с другой стороны… С другой, Надежда не могла бы это сделать. В этом ощущался вызов; а вызову она противилась, считая это занятием неделикатным и разрушительным. Вызов рождал тонкие движения материи, недобрые силы, обволакивающие её. От таких невидимых ударов у неё начинало ныть под сердцем, под джинсовой блузкой и лифчиком, обтягивающим большую рыхлую грудь; она знала, она верила в то, что существует противоречие между своим «мне всё равно» и неким «чужим». Всё внутри протестовало против того, чтобы выставлять своё лицо с выражением «мне всё равно, что вы все думаете обо мне; делай, как я!» В этом принципе виделся ей смысл отгораживания, служения мало похвальному делу разобществления людей, которые и так уже слишком часто каждый – в своей «клетке». Что она могла сказать себе? «Just do it», но с небольшой прибавкой, которую сформулировала за годы своего мучительного взросления: «…и будь готов принять всё, что бы за этим ни последовало».
Но следовала за этим масса неприятных вещей. Та самая отрицательная энергия…
Она избегала вызова, хотя иногда душа прорывалась сквозь эти покровы, и тогда ПОЛУЧАЛОСЬ. Сейчас, выходя на асфальт улицы из перелеска и видя перед собой белые стены Универа, его второй вход – со стороны журфака, она вспомнила, какую сладкую глупость она позволила себе прошлой, затянувшейся весной..
Жизнь в тот день, обсыпанный осколками солнца в белый снег, казалась, несмотря на эти разноцветные искорки, мрачной и тоскливой – кажется, тогда так же не было денег; а перед этим происходили разные события, среди них и очень грустные, и пустяковые. В число пустяковых входили и промокшие ботинки, Она, эта окружающая жизнь, представлялась в цветах от коричневого до буро-фиолетового, никак не меньше – в цветах, которые, как прекрасно знала Надя, выбирают в тесте Люшера лишь в состоянии глубокой депрессии.
В таком настроении не остаётся ничего иного, как добрести до общаги, засесть в кресло, включить что-нибудь соответствующее настроению и забыться, забыться тихо и расслабленно.
Эта перспектива так долго маячила у ней перед глазами, что стала почти неизбежным решением – от неё уже нельзя было отказаться никакими силами. Да и может ли человек в добром здравии отказаться от уютного убежища и безделья? Рассудок, правда, говорил, что необходимо что-то сделать, кому-то позвонить, проверить студенческие работы и бодро составить план на следующую неделю, но уже даже и он звучал всё тише и невнятнее, и вместе с тем всё обиженнее и злораднее, а воображение рисовало сцены, живописующие все последствия возможной лени.
…А дорожка от корпуса журфака, мимо корпусов Физматшколы, представляла собой вполне достойную альтернативу ледовому дворцу спорта. Весна только касалась мира щупальцами солнца, которое светило, но не грело – ни тротуары, ни души. С ней случилось что-то странное; интуитивное желание всё-таки пробить эту ледяную корку, помочь весне овладело ею на середине дороги. Оглянулась. Никого… Или так показалось? Надо же было ей тут, посреди ледяной полосы, под окнами корпуса, присесть на металлический турникет, словно во сне стащить ботинки и мокрые носки – и прокатиться по ледовой дорожке босиком, ощущая жёсткую гладь льда босыми пятками и ликуя внутри от непонятного озорства и от того, что её могут увидеть расфуфыренные студентки, вышедшие покурить на крыльцо – хорошо хоть, со спины! Эта мысль настигла её, и она побежала, отчаянно стуча босыми ногами по снегу, по крошеву раздолбленного дворниками льда.
Обулась она только за углом своего корпуса, тяжело дыша; эта пробежка вылечила её на целых два месяца.
А сейчас снова было плохо. И ледовой дорожки под ногами, как назло, не предвиделось!
Надежда зашла под нависающий козырек; боковым зрением отметила отсутствие охраны – такого же крепкого, ядрёного молодца, как и её знакомый Сергей, с нашивками на тёмно-синей форме. Что-то они расслабились. Коридоры встретили её тишиной и прохладой; на деревянных досках устало отвисала шелуха объявлений.
Каблуки её как-то странно стучали по полу, и Надежда не сразу сообразила, что звук переливчатый, рваный, а лопнувший супинатор жёстко врезается в подошву. Ну и чёрт с ним, на эту неделю ещё хватит!
Бухгалтерша посмотрела на неё сквозь бойницу кассу сонно. Это была какая-то новенькая, пожилая, с тусклыми глазами и головой-луковкой. Выдала причитающие четыреста двадцать три рубля пятьдесят копеек, рубли прописью, копейки цифрами, распишитесь у галочки… спросила равнодушно:
– Десять рублей будете сдавать?
– На что?
– На похороны сотрудника.
– Буду.
Надежда от огорчения даже не спросила: а кто умер? Наверняка очередной дедушка-академик, и вот верные его академической школе – да и не только его, все они тут… одним миром! Все коллеги сдавали, и ей не следует выделяться. Надя с жалостью вернула в кассу зелёную десятку и отошла, судорожно пряча деньги в крохотный, бабушкиного ещё фасона, кошелёчек.
Да, Универ пуст. Только какие-то студенческие тени бродят по коридорам, заглядывая в пустые поточные аудитории: «хвостисты», бедолаги. Надя, напряжённо рассчитывая бюджет в четыреста тринадцать рублей пятьдесят копеек, пошла по главному корпусу, автоматически, по инерции, хотя собиралась вернуться обратно той же дорогой. Подняла на секунду глаза и увидела: навстречу идет девушка в шортах, майке с гордой колоннадой самого Универа и датой основания; и – босиком! Волосы коротким каре, лицо смуглое, скуластое, но милое… И шла-то девушка легко, не нарочито – при одном взгляде на её босые ступни, слегка покрытые пылью, можно было с уверенностью сказать: эта девчонка не потеряла туфли и не сломала каблук, она Живёт так. Всё лето! Кажется, она даже кивнула Надежде. Неужели её студентка?
Разве могла она предвидеть, что не далее чем через два месяца это действительно окажется так?
Зависть к её босым подошвам, бесшумно ступающим по мраморному полу, без шарканья и шлёпанья, ещё бултыхалась в душе Нади, когда она спустилась на первый этаж, в просторный холл меж двумя лестницами. Венки, которые выносил какой-то угрюмый мужик, она увидела потом, ПОСЛЕ – как и нависающий над ступеньками черный задок ритуального автобусика… увидела, машинально повернула голову к гардеробу, к доске объявлений, и остановилась как вкопанная, словно налетев на невидимые вилы.
С портрета в чёрной рамке смотрел Сергей. Якиманцев. Охранник. Тот самый, кто…
– …от ить, Серёжка-то как погиб, да? Бегал всё, бегал, а я ему говорю: ты ж так осторожно, наколисся…
– Кто? – тупо переспросила Надежда.
Рядом стояла гардеробщица, тетя Дуся, – гладкая розовощёкая старушка. Она жалостливо посмотрела на женщину и с готовностью рассказала:
– Да он всё, Серёжка… Кабы видал, что провод упал, а то побежал. Лепездричество-то агромное, оно ево всё и сожгло, говорят – только головёшечки-то остались… Матушка вон, из Карелии приедет завтра, даже с сынком не попрощается.
Пошатываясь, Надежда вышла на залитые солнцем ступени Универа. Сергей. Охранник. Который рассказывал ей, как гоняет каждое утро босиком по росе на своей даче. Сутки через трое. Босиком. Провод, высокое напряжении… Как же так?!
Этот немой вопль вырвался из груди Нади и мячиком улетел в чёрную спину отъезжающего автобусика. Панихида. Гражданская. Конечно, на кладбище. Председатель профкома, пара хмурых ребят-охранников, кто ещё?
Да как же это?!
Она двинулась вперед, не соображая, куда идёт; каблук задел за стальную пластину, установленную для очистки обуви от осенней и весенней грязи – налетел, глухо крякнул, и супинатор с треском развалился, превращая туфлю в руины. Надя чуть не упала.
Она подняла ногу, посмотрела на останки обуви… Решительно сбросила вторую босоножку, став босиком на нагретый бетон. И тут услышала:
– Надежда Ивановна! На минуточку….
За рядом скамей стояла иномарка – большой черный «Мерседес», который, впрочем, Надя едва бы отличила от «Кадиллака». Дверца, отражая изогнутый фасад универа, приоткрылась… Едва передвигая ноги, Надежда подошла к машине и бессильно опустилась в её прохладное и тёмное нутро.
Водителя она не видела – только бритый затылок оттенка наждачной бумаги, чёрные дужки тёмных очков и ломаные боксёрские уши… Дверь рядом бесшумно открылась, и в салон тут же юркнул ЭТОТ – вертлявый и суетливый, «господин Иванов», с которым она беседовала в Университете; он старался на Надежду не смотреть, но ухмылялся особенно гадко. А заговорил с ней человек на переднем сидении – в двубортном дорогом костюме, квадратный, с землистым лицом и глазами, прикрытыми низко опущенными веками, отчего выражение этих глаз было сонным, мертвящим. Сонноглазый покосился на босые ноги женщины, неловко пристроенные на велюровом полу, и сказал в бархатную тишину машины – дверца «Мерседеса», захлопнувшись, отрезала их абсолютно от всех звуков извне:
– Тоже босичком гуляете? Хорошо вам…
– Кто вы такие?! – Надя исторгла крик, но схваченное спазмом горло выдало лишь горячечный шёпот. – Кто вы? Что вам нужно?!
– Не следует волноваться, Надежда Ивановна, – так же размеренно проговорил сонноглазый. – Жизнь и так коротка. Вот ваш друг… бегал по росе, закалялся. А тут возьми провод с ЛЭП да оборвись. В густой мокрой траве и незаметно. Подбежал… трах-бах, разряд. Пока там его в дачном поселке обнаружили. Так вот бывает.
Надя ощутила, что проваливается в глубокий каменный колодец с мерзкими, осклизлыми стенками и снизу несёт ужасом, тухлятиной; она замотала головой, рассыпая волосы и не думая о том, что они выглядят сальными, немытыми: шампунь закончился позавчера, да, так оно и было…
– Это… вы… его…
– Глупости. Несчастный случай, Надежда Ивановна, несчастный случай. Все под Богом ходим. Так вот, хотелось бы знать, как у нас с вами работа получится.
Он ещё что-то сказал, похлопывая мясистыми пальцами с двумя золотыми печатками по коже кресла и рассеянно смотря в лобовое стекло; а потом вдруг обернулся и чётко, но не меняя тона, спросил:
– Актрис фильма консультировать будете?
А вертлявый жал её бок; кажется уже руку узкую свою, совочком, на колено устроил… Женщина вспомнила ЭТО предложение, гладкую, как камешки на берегу, речь. Смысл пары сказанных фраз доходил до неё, как Суворов через Альпы: неожиданно и жёстко. Да, он так и сказал сейчас: «Если что, то несчастья и во Владивостоке случаются. Пойдёт ваш мальчишка за хлебушком да под машину попадёт, не дай Бог!»
Слово «Бог» отдавало в его устах чем-то нехорошим.
В ней что-то хрустнуло – какой-то невидимый супинатор. Безмятежно смотря на усыпанную шкалами и кнопками панель приборов машины, Надежда ответила:
– Да. Я буду консультировать ваш фильм. Когда начнём?
Новосибирск, Советский РОВД.
Вторник, около полудня.
ИНТЕРМЕДИЯ СО СЛЕДОВАТЕЛЕМ
Лидиев сидел возле райотдела, на недавно вкопанной лавочке, и курил. Блаженное чувство, называемое в народе «солдат спит – служба идет», не покидало его с утра; Малышев назначил на двенадцать совещание следственной группы, Лидиева по такому поводу сняли с дежурства, он выспался…
Следователь курил уже вторую сигариллу, втягивая дым тонкими ноздрями, с рассеянным интересом оглядывая входивших и выходивших, здороваясь со знакомыми и лениво огрызаясь на шутки – бездельничаем, мол?
Вот подъехала «генээрка» – «Газель» Группы Немедленного Реагирования, оттуда неловко вылезла Антонина Морозова из ИДН – мосластая, цепляющаяся белыми непропеченными коленками за всё вокруг. Вот прошел капитан Усачёв – толстый, важный, любящий подрабатывать дежурством на дискотеках: Лидиев некстати вспомнил, что в прошлом году Усачёв додумался задержать двух старшеклассниц за аморальное поведение – те разулись в танце, и Усачёв решил, что девчонки пьяны… Был скандал. А вот со стороны Кутателадзе появился Сыромятников. Круглое крестьянское лицо опера светилось благодушием, на ногах попискивали новые сине-белые кроссовки, а карман синей рубашки топорщился пачкой сигарет с красиво закруглёнными углами; видно, деньги опера получили, раз Валерка себе «Давидофф» купил! Но самое главное – опер нёс в руках что-то очень знакомое. Точно… Удилище. Японское, разборное.
Они поздоровались, коротко и привычно сунув друг другу сильные ладони. Следователь кивнул на удочку:
– Отгул взял?
– Ага. Щас. Дадут мне отгул! – хмыкнул опер; огляделся и вполголоса произнёс: – Малышев разрешил больничный взять. Типа как отпуск в награду. Ну там сказал кое-кому в нашей поликлинике… На пару дней.
– А-а… Ну да. Маньяка поймали, можно и отдохнуть.
– Точно. Сейчас вон на планёрке посижу, подпишу, чё надо, у шефа и махну…
– На рыбалку?
– Ну! – опер оживился, бесцветные вроде глаза его заблестели. – Видишь, с удочками и пришёл.
– А куда поедешь ловить?
– Я-то? Ну в Линёво, наверно.
– А чего так далеко? Поближе ведь есть!
– Не-е, старик… Там пруды с зеркальным карпом. Это, блин, такие рыбищи… – Сыромятников зажмурился.
Он достал сигарету, прикурил от лидиевской сигариллы. Постояли ещё, обсуждая дела рыбачьи – Лидиев тоже был подвержен этой нежной страсти, только позволить её себе мог гораздо реже, нежели опер. Потом вдруг заметил на запястье Валерки – кровь.
– Порезался, что ли?
– А? – тот посмотрел на рукав, закатал. – А… Щас смою схожу. Да это утром.
– Чего?
– Я опорный смотрел – на Шлюзе, меня там Киселёв просил посчитать, сколько им ремонт обойдётся… Ну, прикинь, иду на остановку, буквально перед моим носом баба голая на асфальт – бряк!
– Молодая?!
– Да ну… Старая тётка, лет под сотню, алкушница… Кровь, брызги кругом, все дела, народ орёт: мол, врача! А какой ей врач, у неё головёнка уже, как кисель. Похоже, я её когда смотрел, мёртвая или нет, испачкался…
– Да. Бывает.
– Да ну… – Валера загасил окурок. – Нажралась и сиганула с балкона. Там с райотдела дежурка приехала, они даже следователя не привезли… Обычное дело. Ладно, пойду я к шефу… Слушай, кто сегодня дежурит?
– Малай.
– А… удочку в дежурке если оставить – не сопрут?
– Не сопрут! – убежденно сказал Лидиев – У Малая ничего не сопрут.
Валера только благодарно кивнул.
Новосибирск, Советский РОВД.
МАЛЫШЕВ и ЗЕЙНАП
В тот момент, когда Лидиев, как и остальные члены следственной группы, ждал, пока освободится Малышев, старший советник юстиции заседал в просторном кабинете Суп-Дракона, который ему целенаправленно выделили для разговора со специальным корреспондентом «КоммерсантЪ-Дейли» Зейнап Ибрагимовой. Малышев был в новеньком кителе и на коне; он понял, что Горина умыла руки, оставив ему все лавры по поимке маньяка. И хотя, как опытный юрист, Малышев прекрасно понимал, что поступает против всяких правил, давая прессе информацию до момента предъявления обвинения, сдержаться не мог.
«Симпатичная татарочка», – между делом думал он, глядя на смуглые точёные скулы, тяжёлую черноту волос журналистки и покрытую тёмным пушком икру, выглядывавшую в разрез длинной цветастой юбки. Малышев относился к тому очень распространенному типу мужчин, которые любят женщин «с перчиком», в частности с волосатыми ногами. Эта восхитительная мохнатость в их представлении придает сексу необыкновенную чувственность; но, как и девяносто девять процентов мужчин, знающих за собой это тихое пристрастие, Малышев скорее бы удавился, чем сказал об этом кому-либо.
Поэтому так легко было говорить о другом.
– Значит, вы считаете, что кровавая история «Маньяка из Академгородка» закончилась? – деловито спрашивала Зейнап, подвигая мизинчиком к прокурору чёрную коробочку диктофона.
– Конечно, выводы делать рано… – солидно тянул тот, наваливаясь мощными, откормленными локтями на стол. – Но можно с полной уверенностью сказать, что… э-э, следствием собрано достаточно количество улик, изобличающих преступника. На месте его работы обнаружены детали одежды погибшей. На месте преступления, на кладбище, обнаружен молоток, на обухе которого экспертиза установила следы крови той же группы, что и кровь гражданки Шиловой… И его отпечатки! Наконец, в индивидуальном рабочем ящике задержанного, для спецодежды, обнаружена его рубашка со следами крови, опять же принадлежащей погибшей женщине.
– Как вы считаете, зачем он держал все эти вещи на месте своей работы?
Малышев споткнулся, как конь, берущий барьер, – передними ногами споткнулся, первыми мыслями, открыл рот и издал сиплый звук, будто пар спускал:
– А? Эа-а-а… Ну, видите ли, психология преступника… Н-да, психология такова, что он считает себя непогрешимым. Он считает, что верёвочка может виться бесконечно. Поэтому этот человек не предпринял и попытки избавиться от улик. И если бы не чёткие и опытные действия профессионалов, то на его совести была бы ещё одна…
– А рассматривает ли следствие причастность задержанного к убийству беспризорной девочки в этом месяце и ампутации у убитой мизинца на ноге? – Зейнап мило улыбнулась.
«Вот сучка мохнатая! – со смесью неприязни и острого желания подумал Малышев. – Всё знает…» Но вслух лишь пожевал губами и изрек важно:
– Следствие располагает данными, что в данном случае речь не может идти о серийном убийце. Пожалуйста, оставьте эти ужасы столице… Не знаю, я не могу констатировать, что…
На этот раз Зейнап не перебивала. Она уставилась на прокурора чёрными глазищами и покачивала ногой в синих босоножках почти без каблука – крупной, пухловатой и мускулистой ногой, как отметил прокурорский, с очень, видимо, нежной и чуть-чуть загоревшей кожей. Он увлёкся и выдохся. Корреспондентка этого и ждала. Она усмехнулась, выключила диктофон и спросила:
– Скажите, Сергей Сергеевич, а почему тогда за последние пять лет в нашем городе зарегистрировано полтора десятка случаев смерти и истязаний женщин, которых перед этим видели на улицах босиком? Следствие даёт этому какую-либо оценку?!
Малышев посмотрел на неё круглыми от злости глазами. Помолчал. Тряхнул головой, словно сбрасывая наваждение этих полных, выпуклых, мохнатеньких икр… и бросил резко:
– Собственно, следствие ещё идёт! Извините, у время вышло… Я должен быть на совещании!
Совещание проходило в том же суп-драконовском кабинете. Малышев утвердился за столом, тупо рассматривая пресс-папье бывшего замполита; оно было выдержано в стиле полковника Пантелеева, иначе и быть не могло: танк Т-34, взбирающийся куда-то по развалинам Сталинграда. Задранное дуло танка показалось мрачному Малышеву фаллическим символом. Он долго созерцал символ, потом дождался, пока разговоры стихнут, и обвёл собравшихся тяжелым взглядом.
У замполита не было такого шикарного стола для заседаний, как у Волкогонова; пришлось всем рассесться на кожаных несерьёзных стульчиках. Лидиев сидел с самого краю, заложив ногу на ногу; костюм кремово-песочного цвета, брюки открывают безупречно чёрный носок под коричневыми мокасинами с рантом, а на шее – о Боже… шейный платок, тьфу! Как эти, западные… геи, или как их там! За Лидиевым – эти два молодых оперативника, сладкая парочка: белобрысый Синичкин и девушка с этой косой… Князьева; сидят, загадочно улыбаются. Замыкал поредевшую группу джинсовый Сыромятников – развалившийся на стуле, выставивший вперед огромные ноги в таких же огромных и разлапистых кроссовках.
– Ну что ж, товарищи, начнём! – нарочито бодро начал Малышев. – Валентины Ильиничны сегодня нет… Ну, она по своему плану работает. И товарищей, гм, из… ну, понимаете, да? Коллег наших тоже нет, они подключатся на стадии сдачи дела. Ну а Раиса Максимовна пожелала нам, так сказать, в добрый час…Что я могу вам доложить?
И Малышев начал нудно докладывать обстоятельства «дела Сухомлинова», время от времени бросая взгляды на Сыромятникова, словно в поисках подтверждения. Тот важно кивал, зачем-то ощупывая сигаретную пачку в нагрудном кармане рубашки – наверно, уже изнывал от желания покурить.
– …я полагаю, уже к концу этой недели мы предъявим гражданину Сухомлинову обвинение – закончил прокурор. – Улики все железобетонные: рубашка с кровью, молоток с отпечатками… Мотив ясен – маньяк, ненормальный человек.
– Сергей Сергеевич, разрешите спросить, а он… признался?
Это проговорила наглая Князьева. Надо же, из молодых да ранних! Малышев сглотнул комок – он, конечно, обрадовался рапорту из Советского, но потом дошли слухи, что протрезвевший задержанный в «отказ» вроде пошёл… Колоть его надо, давить! Ничего, там справятся.
– Это – неважно! Есть признательные показания, есть! По горячим следам… Поэтому давайте так, хвосты подчищайте… Всё чтобы было хорошо… Артур Генрихович, у вас там что с этой девочкой? Ну, без мизинца которая?! Есть ясность какая-то?
Следователь замялся – это вывело Малышева из равновесия. Он вспомнил ухмыляющееся татарское лицо Зейнап.
– Так, значит, садитесь на это… На куда угодно садитесь и заканчивайте! Или закрывайте! – рявкнул он. – Товарищ Сыромятников… вы перекура ждёте?! Совсем заждались! А у вас что?!
Все посмотрели на опера; Валерка хлопал глазами, вертя в руках сигарету, которую он машинально вытащил из пачки в нагрудном кармане.
– Да это я, того, Сергей Сергеич… этого проверяю. Который врач… – пробормотал он.
Малышев зло махнул рукой.
– Кончайте! Ерунда это всё… Врач у вас невнятный. С какими-то анкетами идиотскими. Есть конкретный убийца, есть конкретное дело. Всё, вы свободны, Сыромятников. Хорошо поработали, молодцом…
– Сергей Сергеич, – вдруг перебила прокурорского та самая, с косой, – а может, мы всё-таки еще попытаемся проверить? Ну, выступим сами в роли потенциальных жертв… Мы тут договорились с…
Малышева перебивали сегодня едва ли не сотый раз. Он приподнялся на стуле и буквально зарычал на русоволосую:
– Знаете что?! Вы тут это шерлокхолмство прекратите мне! Самодеятельность! И в рабочее время надо работать… а не босиком по пиццериям шляться!!! Всё, хватит. Закрыто дело. Поступаете в распоряжение начальников своих подразделений!
Теперь на парочку внимательно смотрели уже Лидиев и опер: следователь – с удивлением, Сыромятников – с ухмылкой. Князьева покраснела до самых складочек на лбу и затихла.
– Всё, товарищи. Я сейчас поеду на допрос задержанного, а вы – по работам. Вклад каждого будет оценён по заслугам…
И, не попрощавшись, демонстративно стал собирать бумаги на столе – мол, я закончил, а вы как хотите!
Новосибирск, Советский РОВД.
ЛИДИЕВ и ЛАРИСА
Вырвавшись из кабинета, как лещ из садка, Лидиев ощутил блаженство. Риторика Малышева, его насупленные брови на плюшевом лице, его колобкообразное тело в унылом сером костюме давили. И, хотя атмосфера в лидиевском кабинете, с вечнозелёным сейфом, была не менее спёртой – запах сигарилл пропитал практически всё, каждый миллиметр старых обоев, – следователю дышалось здесь легче. Он открыл окно, извиняясь скрипнувшее створкой, ослабил узел галстука.
Потом сел за стол и начал писать.
Писанина эта должна была стать завершающим аккордом: опрошены такие-то, учтена справка такая-то, направлен запрос… Она должна была послужить индульгенцией за то, что Лидиев так и ни на шаг не подобрался к злодею, знакомство с которым началось с худенькой босой ножки с ампутированным мизинцем; он писал, писал, стискивая шариковую трёхрублевую ручку, а перед глазами стоял берег залива, тело, вытащенное из воды, потом – Шилова, распятая на дереве.
Хоть он и видел её обнажённое тело только издали – ближе заставить себя подойти так и не смог! – но картины в голове удивляли яркостью. Мозг домысливал. Гвоздь впивается в бледную, худую ступню почти пятидесятилетней – кажется, так? – женщины. Проламывает сухожилия и кость, кровь бежит по ступне, по худым пальцам… Она стонет, рот скован кляпом, стонет от чудовищной боли, а он – пьёт эти стоны. И не исключено, что и кровь слизывает тут же. Или потом, когда лил на её голый живот водку?
И внезапно пришла мысль: а если… А если вколачивал гвозди кто-то другой? А этот наслаждался мучениями жертвы со стороны, ведь ему важно было наверняка не только слышать стоны истязаемой, но и видеть лицо… Чёрт, это хорошая мысль, но подтверждений никаких нет. Тело обнаружили кладбищенские; естественно, с перепугу там бегали вокруг, затоптали всё. И если мерзавцев было двое, то как это сейчас установить?!
А, ладно. Ещё не вечер. Увы, но сейчас главное – бумажки.
Лидиев чистосердечно отписывался. И будто писал симпатическими, невидимыми чернилами меж строк: ну, не смог я, не смог.
Ближе к пяти следователь услышал стук в дверь и вслед за тем женский голос:
– Ансар Генрихович… Можно к вам?
Он поднял голову. В дверях кабинета стояла та самая старший лейтенант Потапкина, которую включили в их группу; стояла, комкая в руках какой-то пакет и как-то неловко, странно опираясь на левую ногу.
– Да… Только Ас-нар. А что вы хотели?
– Я… У меня… В общем, не знаю! – выдавила она, как-то с усилием прошла к столу его, опустилась на жёсткое сиденье и расплакалась.
А он смотрел на её пальцы, вываливающиеся – нет, робко выползающие из босоножьих ремешков спереди. Он уже давно понял, что всё это связано, как-то соединено; вот у неё крепкие, грубоватые, но вместе с тем и пухлые руки деревенской девчонки; значит, такие же и ступни – ширококостные, может быть, и слегка мясистые, сытенькие – и он понял, почему она хромает. Не выпускает наша лицензионная промышленность, гоняющаяся за Гуччи, для них нормальной обуви – нет её, и всё тут. Ей бы лапоточки или такие вот, лодочки шестидесятых, так нет: пальцы сжаты узким – пусть и не хищно, но тесным носком, и сама псевдокожа этих босоножек – убийственно, страшно горяча, раскалена.
– Э… Если ноги устали, можно разуться! – вдруг совершенно неожиданно для себя сказал Лидиев.
А дальше он только слушал. Слушал и вертел в руках осколки бутылки, переливавшиеся в свете предвечернем какими-то жемчужинами в запечатанном пакете. Лариса, благодарно поставив ноги поверх босоножек, рассказывала, А Лидиев молчал.
Только сейчас перед ним вырисовывалась ВСЯ картина. Жуткая, дикая и логичная картина. И то, что Лариса так ходила, так трудно, тоже объяснялось просто… ужасно просто. Нет, не туфли ей жали. В подъезде под её ноги попала россыпь трийодида азота, который можно сделать в домашних условиях из обычного йода и нашатырного спирта, купив и то, и другое в аптеке. Полученный чёрный порошок рассыпали с подъезде, без света заранее выкрученной лампочки он был не виден… Школьное баловство, оно грохнуло под ногами женщины микровзрывами. Но ведь каждый такой взрыв – это микропожар, а они были голы!
– И вы потом… спустились за осколками? – догадался следователь.
– Конечно! А как же…
Мерзавец никак не рассчитывал на то, что молодая женщина с обожжёнными ногами, упав в темноте и разбив бутылку, через некоторое время, кое-как залепив пластырем химические ожоги, несмотря на боль и испуг, спустится по лестнице и приберёт осколки! Может быть, он сам рассчитывал их собрать, может – надеялся на дворничиху…
Но это самопожертвование все планы ему сломало.
…Лидиев понял, КТО ЭТО. Нет, не имя и фамилию, не паспортные данные, нет, он понял суть. Перед ними, а точнее, где-то за их спинами стоял не просто второй чикатило, жалкий импотент-преподаватель из техникума, не дрочила какой-то с загнанным взглядом выцветших глаз сорокалетнего «папика». Нет, это был молодой и сильный ВРАГ. Он положил глаз на лысую босоножку не потому, что она привлекла его чем-то: он на ней тренировался! Он использовал двух малолетних отморозков, искренне считающих, что они подкатили Взрослому Кенту «мясо». Он устроил им «отдыхаловку» под присмотром, с водкой; потом приехал – дал «вдогонку», и Вано, похоже, хлебнул именно эту отраву, не забыв и с матерью поделиться – но та выжила…
Лариса ему всё рассказала про странные вещи с бутылками. Лидиев согласился: да, это была подмена. Ему ни за что нельзя было допустить обнаружение следов фосвана, нет; простой метиловый спирт – это обычно, это никого не удивит. Значит, с этим фосваном надо поработать!
Ларисе, уже успокоившейся, он сказал:
– С этим фосваном разберёмся. Я с начальником криминалистов поговорю, он точно скажет, где эта гадость применяется. Так что это тоже ниточка!
А сам думал: да, именно он, убийца, был там, в Ельцовке, и его видела и девушка Олеся, и немая – а потом, узнав о визите Лидиева, он напоил мужа немой до бесчувствия и сам, подкараулив, нанёс роковой удар. Почему он не убил ребёнка? НЕ НАШЁЛ, скорее всего. Просто – не нашёл… Оставалось вложить топор в руки пьяного скота, среднестатистического обитателя российского посёлка. Ну и «разобраться» со свидетельницей.
Просто «санитар леса», получается, маньяк-то был! А чиновницу он выкараулил. Выкараулил детально, с наслаждением. Наверно, женщина средних лет, без истерики, но в ужасе и отчаянии хрипло просящая о жизни, о милосердии, стала для него сладкой конфеткой. Он её смаковал… Власть, власть он ощущал. И своё великое предназначение – нести кару. Кару, которую он сам назначил. За что? За то, что предавалась «разврату» в этом ремонтном цеху? Ведь она не ходила босой по улице, как Евсеева-Полюшка или иные его жертвы, о которых говорила Валентина из прокуратуры… Какой-то тут логический сбой, понять бы. Или она ходила босиком именно в этом цеху? Во время любовных утех с охранником?
В любом случае против них – хитрый и умный враг, хорошо знающий их милицейскую подноготную и успевающий везде, везде опережающий их на полшага. Сдавив виски худыми пальцами, Лидиев понимал: с таким врагом Малышев не справится. Мимо кассы. И он может не справится. Только Валерка – только Сыромятников, с его железной логикой простоты и звериным чутьём на ГОН. Охотничьим чутьём.
Значит, получится.
Как же тогда остальные, прошлые случаи, которые кропотливо собрала Валентина Литовка? Тоже его рук дело. Вероятно. Но там это было, видимо, немного спонтанно, без должной подготовки. И там расследовали как попало, наверняка; списали в «глухари» да забыли. Вряд ли по этим делам можно что-то нарыть… А сейчас маньяк вошёл во вкус. Он готовится. Он решил устроить себе фейерверк этих приключений. Оставаясь непойманным, неуязвимым…
Лара уже ушла, приволакивая правую, особенно обожжёную ногу, а Лидиев всё ещё сидел, тускло глядя в окно. Он поймал себя на мысли, что с того момента, как вышел от Малышева, не выкурил ни одной сигариллы. Потянулся было за жестяной коробочкой. Синь вечера проливалась в кабинет мощно – потёками теней на вытертом линолеуме. Неожиданно эти тени смялись, смешались…
Дверь открыл Гаранин – дежурный следователь, высоченный и вислоусый мужик с ранней лысиной. Он почёсывал живот в прорехе голубой рубашки под расстегнутым кителем и завистливо смотрел на Лидиева.
– Куришь? – вяло спросил он.
– Ну.
– Угощаешь?
– Допустим.
Дежурный следователь прошаркал в кабинет, остановился у стола. Опасливо взял коричневую сигарку из коробочки, прикурил лидиевской зажигалкой и резюмировал:
– Ну, в общем, докуривай и поедем.
– Куда?!
Гаранин ещё раз задумчиво поскрёб живот. Выдохнул клуб дыма.
– В Ельцовку. На пару трупов.
– А я почему? Ты ж дежуришь…
– Малышев звонил. Сказал, что занят, чтоб ты съездил. Он этого, маньяка, колет, а ты… В общем, эта хрень, похоже, по вашей части. Маньячной.
Страшное сознание ещё добиралось до мозга Лидиева, когда дежурный следователь лениво изрёк:
– Двоих девок замочили… Слушай, а чё, они у тебя ванильные, да?
