ПИРШЕСТВО БОСЫХ (законченный вариант). Глава 22. Соль на ранах.
Новосибирск, фирма «Озирис». Вторник.
БОРИС и КАТЯ
В то самое время, когда Лидиев лихорадочно собирал в порыжевший портфель бумаги по делу и разыскивал в ящиках стола, как на грех, закончившиеся протоколы опроса, в штаб-квартире Озириса перед колоритным, ощерившейся щербатыми челюстями проёмом в стене, стояли трое: Борис, Карина Геннадьевна и Катя.
На Борисе были, как всегда, его чёрные джинсы с чёрной же джинсовой рубашкой – костюм «для босоногого Озириса», Катя облокотилась на стену, скрестив голые длинные ноги под чёрной короткой кожаной юбочкой, а Карина стояла, широко расставив ступни на полу, измазанном извёсткой и строительным цементом; её, похоже, уже не шокировало то, что стоит она на этой, внушившей кому бы то ни было другому трепет, «грязи»…
За последнюю неделю блондинка растеряла всю свою строптивость. Она уже не огрызалась и не сетовала на «дурдом»; она перестала стесняться своих ног с начавшим оформляться хрящевым наростом и торчащим мизинцем – и даже отправилась в таком виде в близлежащую пиццерию, вызвав там немалый фурор. Она смирилась, стала белой и пушистой – но Борис до сих пор не мог точно ручаться, что это: бессилие разгромленного врага или маска?
Сейчас, впрочем, ему было не до этого. Что-то прикидывая в блокнотике, он созерцал картину, открывшуюся в пролом: он выходил в небольшое помещение, размером в половину спортзала, загромождённое мешками лимонно-жёлтого цвета со странными надписями, ящиками и носилками для цемента. А сверху, из уже оформленного потолка в форме каменной кладки, свисали перламутровые, отливающие линялым зелёным выросты-сосульки, доходящие кое-где до самого пола бугристыми колоннами.
– …так, пойдут туда… потом завернут, потом… – бормотал Борис.
– А эти сталагмиты не отвалятся? – с тревогой спросила Карина Геннадьевна, осматривая пейзаж.
– Сталагмиты не отваливаются… – хмуро обронил Борис. – Так… Потом здесь петляют, и они возвращаются… Впрочем, и сталактиты – тоже! То, что растет с потолка, натечные образования, называются сталактитами, а с пола – сталагмиты…
– Так и… – женщина с трудом подобрала слова. – Так и… и мы будем по всему этому ходить?
Борис захлопнул блокнотик.
– Будете. Будете, Карина. И не только вы… Через два-три дня это будет полностью оборудованная соляная пещера. По этой вот соли, вдыхая также соль, вы и будете ходить…
– А я… а вон там кристаллы…
– Кристаллы. Но не стекло же! Кстати, именно вам придется ходить больше всех.
Он безжалостно коснулся своей ногой её бледной, едва загоревшей ступни – как указкой. В «Озирисе» теперь такие жесты были в ходу.
– Именно вам ЭТО НАДО. Все эти соли будут вытягивать из вас кальций, переизбыток которого ведет к нарастанию грубой хрящевой ткани. Вы ведь знаете, что хирургическим путем удалить hagius valgus почти невозможно… да и дорого! А эта профилактика избавит вас от «шишки» за месяц-полтора. Кроме того, нормализуете обмен веществ. Эта штука, между прочим, использовалась…
– Борис, ты ещё долго?
Это спросила Катя, нервно шаркнув босой подошвой по полу; её шеф обернулся, успокаивающе коснулся ладонью локтя Карины:
– Вы, главное, не переживайте! Ни одна фирма по продаже жилья не предлагала клиентам ещё и сеанс оздоровления… Катя, ты меня ждёшь?
– Да. Разговор есть, патрон.
– А… ну пойдём, пойдём.
Оставив Карину у соляной пещеры – она считала количество мешков с минеральными солями, завезёнными несколько дней назад швейцарской фирмой, – Борис с Катей уединились в каморке. В этот час в «Озирисе» народу не было; да и Карина собиралась уходить. Патрон сел на свой вертящийся стульчик, потянулся к трубке, но тут Катя шлёпнула перед ним пару свернутых в тугую трубку газет.
– Борис! Это вот ЧТО ТАКОЕ?
На её скуластом смуглом лице сейчас была написана явная тревога; короткая чёлка прилипла к вспотевшему бронзовому лбу.
– Что? Газеты.
– Борис! – почти выкрикнула девушка. – Ну давай серьёзно, блин!
– Блин. Горелый… Ты чего раскипятилась?
– Ты смотри, что у них на первой странице!
– Ну… А! «Серийный убийца по-сибирски»… «Маньяк охотится в Ельцовке». Ну читал я всё это, милая. Читал. Сначала девчонку убили, неформалку. Кстати, я её водил как-то к себе в диагностический кабинет. Милая девушка, не от мира себе – там такое расстройство психики, что что-то анализировать было…
– Борис! ЕЁ УБИЛИ!
– Ну я понял, понял… – бесстрастно кивнул он. – Вот, и взрослую женщину недавно. Надо же, чиновница…
Его циничное спокойствие поражало. Катя резко, протестующе бухнулась на кушетку и посмотрела на него круглыми от злости глазами:
– Ты понимаешь, что они все босиком были?! Там так об этом и пишут!
– Да! – патрон спокойно посмотрел ей в глаза, отложил трубку. – Босиком. Без обуви. Предмет разговора в чём?!
– Господи-иии…
Катя протянула это, закрыла лицо руками и раскачиваясь на кушетке; потом с горечью сказала:
– Ты понимаешь… ты понимаешь, что всё это наше… Всё, чем мы занимаемся, похоже…
– На действия маньяка! – сухо заключил он. – Конечно, понимаю. Да, мы не вегетарианцы. Но если у нас в холодильнике – вырезка убиенной свиньи, это же не значит, что мы людоеды.
Катя подобрала под себя одну босую ногу; стала задумчиво ковырять ноготок большого пальца, словно отыскивая занозу.
– Никто не будет босым ходить больше! – глухо сказала она. – Эти газеты сегодня Леночке принесли. Как почту. Так она убежала ещё до обеда, помнишь? Бледная как смерть.
– Ну… С твоего разрешения я всё-таки закурю. Гм… Вот так. Неоднозначно.
– Что «неоднозначно»?!
– Неоднозначно ваше, сударыня моя, утверждение – что ВСЕ ПЕРЕСТАНУТ босиком ходить. Даже из-за угрозы маньяка.
– Почему?
– Вспомните московского Лифтёра. Нападения на одиноких женщин в лифте. Что, перестали в лифтах ездить? Отнюдь. Вспомните Колготочника… Что, чёрные колготы из моды тут же вышли?! Нет. Да вон, сколько новоявленных джеков-потрошителей проституток на куски режут. А ряды снова пополняются.
– То есть ты считаешь… – неверяще сказала Катя, – что ничего-ничегошеньки не будет? И нас с нашей программой из этой конторы не попрут?! И тебя маньяком не посчитают?!
– Абсольман, как сказали бы французы! – Борис развалился в кресле, удобно устроив голые ступни меж монитором и письменным прибором. – Людское сознание инерционно… О беде предпочитают не слышать. Услышав – не поверить. Поверив – не применять это к СВОЕЙ жизни. Применяя – не быть последовательным. Поэтому, сударыня моя, волноваться причин нет…
– Погоди! Погоди, а тебя лично что, не интересует, что по Городку ходит сумасшедший, который всех босоногих караулит?! Меня, например?
Патрон слегка зевнул и поправил клапан карманчика рубашки.
– Ну, что касается тебя, Катенька… то вряд ли.
– Почему?! – она даже оторопела.
– У тебя уже «нахоженные», как у цыганки, ножки… Нет, нет, красивые, я не об этом. По твоим ногам просто видно, что ты ЖИВЁШЬ без обуви и особенно об этом не размышляешь. Насколько я мог анализировать эти статьи… Кстати, хорошо написано! Скрупулёзно – некоей Ибрагимовой…
– Не отвлекайся!
– Хорошо, хорошо… Так вот, его интересуют женщины и девушки, только что снявшие обувь. Минуту, час назад, неделю.
– Как так – «только что снявшие»? И погоди, эта ведь, которая «с расстройством», – она, как тут написано, с апреля по октябрь так ходила!
– Ну, я думаю, тут сработало то, что она не совсем адекватна. Ему было интересно понаблюдать за реакцией именно такой на боль и насилие… Она более чистая.
– Господи! Какой кошмар! Как ты спокойно об этом говоришь!
– А что, я должен биться в истерике? Ладно… Итак, помнишь, я тебе говорил про микрообнажение? Ага. Так вот, Катя, понимаешь, катарсис в том… В той минуте, когда ты, предположим, решаешься. Знатоки любительского стриптиза говорят, что самый сладкий момент в стрип-клубе – это не когда профессионалка срывает с себя трусики, а простая дама из-за столика выходит к шесту и непослушными руками сдергивает с себя кофточку, обнажая грудь или лифчик. В этот момент… Как тебе сказать? Это как расщепление ядра. Такая силища вырывается, такие флюиды. Мол, я понимаю – грех, нехорошо, но я перешагиваю чёрточку, я это делаю. Гм. Может, коньяку? У нас ещё осталось?
– У нас «оно» не переводится! – хмуро отозвалась девушка, оборачиваясь к мини-бару. – Ну, продолжай.
– Так вот… Его интересует не та женщина, которая считает свои босые ноги и хождение босиком по улице естественным, а та, которая считает – в глубине души! – это неприличным, странным, мерзким, глупым… каким угодно. Она может разуться от великой необходимости, от желания немного «погрешить», поозорничать, за деньги, в конце концов. И в этот момент эта вспышка в ней происходит. Она может даже не покраснеть, когда пойдёт по улице или по офису с обувью в руках, но изотопы преодоления барьера стыда в глазах-то будут. А психика человека с отклонениями, маньяка, – чрезвычайно чуткий локатор. ЭТО улавливается сразу. И срабатывает сигнал наведения на цель…
–Ты так страшно говоришь… – тихо проговорила девушка. – Как будто… как будто сам…
Он лишь меланхолически улыбнулся.
– Ну-те-с, что-то в этом есть. Я бы не смог заниматься этими исследованиями, получить грант, если бы по-хорошему не был маньяком. Это логика жизни. Мичурин был маньяком селекции… А иначе бы ничего не получилось. И потом…
Он отложил трубку к компьютеру. Убрал ноги со столика. Прокатился чуть к кушетке и положил ладонь на босые ступни Кати; ласкающе провел по ним, от пятки до загорелых пальцев, иногда сжимая.
– Вот видишь… Я касаюсь твоих ног.
– И что?
– Условно «нормальный» субъект ощутил бы просто часть оголённого тела. Не хуже и не лучше, чем, например, локоть или плечо… – негромко произнес Борис, глядя на неё пристально глазами, в темных дульцах которых словно видна была нарезка большого калибра. – Но, конечно, гораздо хуже, чем ощущение обнажённой груди. А мне НРАВИТСЯ это ощущение. Мне нравится форма твоих ног, я ощущаю под ладонью изгиб бедра… Видишь, видишь, вот он? Вот эти фаланги пальчиков и подушечки – это как струны музыкального инструмента, и вот ты сейчас напрягла сухожилия, я пересчитываю каждое; вот она, вот – божественная игра. Я не просто ощущаю, я впитываю мягкость твоей голой подошвы, это мягкость щеки. Да, мне хочется приложить эту ножку к щеке, расцеловать каждый пальчик… Да, хочется.
Катю бросило в жар. Как ТОГДА. Но она, как загипнотизированная, позволяла этим рукам околдовывать её босые ступни; Борис играл на её ногах и одновременно – на душе, как на клавесине!
– …промежуток между большим и соседним пальцем – как во много раз уменьшенное лоно, форма та же; и мизинчик, грациозной яхточкой прижимающейся к золотистому борту большого корабля, этой ступни. Видишь? Для меня гораздо больше значения в твоих ногах – и не только в твоих, чем для тебя самой!
Это закончилось, как всегда, резко – он отдёрнул руки и как ни в чём не бывало вернулся к столу. Стал раскуривать трубку. В каморке стало слышно только, как работает вентиляция, шепча что-то под потолком, и как потрескивает табак в чашке изогнутой чёрной трубочки.
– Т-ты… ты это всё честно? – выдавила совершенно деморализованная девушка.
– Конечно, – тон его снова стал уверенным и даже самодовольным. – Видишь ли, вся суть человеческих отношений и отношений цивилизации вообще – это «чтобы отыметь».
– Как?! От…иметь?
– Чтобы физиологически использовать, изнасиловать, грубо говоря… Доказать биологический приоритет. Самца или самку, неважно. У обезьян, кстати, вожак стада просто пригибает непокорного самца к земле и удовлетворяет половую потребность. Прилюдно. Чтоб тот знал, кто в доме Хозяин! Хотя обезьяны отнюдь не гомосексуалисты.
Она встала, прислонилась к стене, сложив руки на груди; ноги отчего-то слегка ныли, томление ползло от ставших горячими ступней к бедрам.
– Какая гадость! – не выдержала Катя. – Сплошная физиология…
– Ну-ну, – Борис укоризненно покачал головой – Мы же психологи. Циничные и холодные исследователи. Учись относиться к теории без стремления тут же облечь её в плоть и кровь!
– А литература? А искусство? Чёрт возьми, а любовь… к детишкам, например?
– Увы, увы, всё это есть выражение инстинкта «иметь», дабы во-первых, показать, кто главнее, добиться власти, а во-вторых, продолжить род. Хороший древнейший инстинкт. Кто кого «нагнул», скажем так – тот род и продолжил; значит, он и будет сильнее. В очищенном цивилизацией и культурой виде этот инстинкт предстаёт перед нами в образе инстинкта власти. Обладания, если быть точным. Писатель мечтает о поклонниках, автографах, записочках… Что это? Он мечтает обладать памятью, эмоциями, душой своих читателей. Если писатель – философ, то он претендует ещё и на власть над умами, над мозгами и менталитетом. Нормальное явление. Режиссеры, художники об этом мечтают; артисты стремятся владеть аудиторией – так и говорят: «овладеть» ею… Коммерция – замаскированный принцип «овладения»: я тебе продал, ты купил, пусть даже хорошую вещь, но ты мне заплатил с процентами просто за то, что это Я – ТЕБЕ продал, и Я таким образом ТЕБЯ ИМЕЛ… Политика? Ну это в чистом виде… это самое всех – и соратников, и противников, и публики.
– А к ребёнку – что? Тоже «имение»?!
Катя почти кричала. Пальцы её ног вцепились в ковровое покрытие и побелели на костяшках: Борис оценил это одним взглядом и продолжил скучновато:
– Ну-у… видишь ли, продолжение рода – одна из основных забот общества, и поэтому она всегда вуалируется. Кстати, на этом и основана спекуляция порноиндустрии. Всё маскируется. Конечно, родителям не нужно «иметь» детей – потому, что они и есть, они и так часть их плоти, их существа… Но они «имеют» детей в области воспитания, в области менталитета.
– Это как? Я, например, никогда…
– Замолчи! – холодно и даже грубовато оборвал её Борис. – Ты ещё не представляешь, что это будет… «например»! Например, твоя пятнадцатилетняя дочь заявит тебе, что будет курить траву и жить с пятидесятилетним за тряпки и развлечения, которые будет оплачивать своим телом. Тебе понравится?!
– Ну… нет.
– А с её точки зрения, она будет ПРЕКРАСНО ЖИТЬ! И ты, старая грымза, захочешь её за это уничтожить по полной программе – потому, что ты справедливо будешь считать это аморальным! Поэтому педагогика – всего лишь научная система обладания, разбавленная вековым слюнтяйством, круто замешанным на религиозности. Как видишь, куда ни кинь – все друг друга имеют… Конечно, современная цивилизация превратила это в род игры, в которую сладко играть и тем, кого уже, и тем, кто имеет… но суть, суть-то от этого не меняется.
В крохотной комнатке повисла тишина. Катя разжала руки, потом как-то подломленно, устало опустилась на кушетку.
– Поэтому я его хорошо понимаю… – тихо проговорил Борис. – Я его очень хорошо понимаю… Он хочет отыметь весь мир. И в первую очередь тех, кто переступил через нормы – хоть и не им установленные, но существующие. Они переступили… Нет, они не должны быть за это наказаны, они должны нести свой крест. А крест, по его разумению, должен быть тяжёл. Ибо он сам его нёс…
Катя не отвечала. Наверное, первый раз за всё её знакомство с Борисом она украдкой смахнула с ресниц слёзы.
– Теперь и я понимаю… – пробормотала она, не глядя на патрона. – Ты просто чудовище.
Борис резко, кашляюще рассмеялся.
– Ага! Ну это логично… Можно, я сам закончу фразу? Теперь я понимаю, почему ты один. Да?!
– Ты злой.
– Конечно. Я понимаю, девушкам приятно жить с такими сахарными, белыми и сладкими… как торт. Добрыми. Но, увы…. Более того, я знаю, что ты сейчас хочешь посмотреть.
Она не отвечала. Сидела, как-то по-детски пожав под себя голые ноги и уткнув лицо в скрещенные, смуглые, тонко очерченные ладони.
А между тем компьютер зажужжал, запуская видео. И в следующую секунду Борис коснулся ногой – ступни Кати, как это было принято у них с недавних пор; Катя отняла руки от лица и посмотрела в экран.
…А там горело лето. Горело разнотравьем и разноцветьем, плескалось в цветниках вокруг Дома Ученых – устроенных здесь вместо вытоптанных тинэйджерами лужаек; и по дорожке, отливающей жёлтым, вскипающей облачками пыльцы, шла женщина. Она была в сиреневом, неопределённом – хотя Катя сразу поняла, что это костюм под названием шазюбль; в брючках с широкими клёшами и пиджаке, колыхающемся от движений и ветра, попадающего в такт им… Она шла босиком.
Её загорелые – и это было видно на фоне сиреневого цвета: загорелые от самых пяток – босые ноги вминали эту жёлтую пыльцу. Женщина шла неторопливо, словно ощупывая подошвами дорожку, и вот уже прошла по трескающемуся асфальту мимо витрин какого-то магазина; камера отъехала назад, показав внезапно плечо в синем – мужчину в пиджаке, и Катя узнала знакомый силуэт трубки. Мужчина курил трубку, слегка отстраняясь от женщины, и шёл сзади, любуясь мягким ходом её голых ног… Борис.
– Это кто?!
– Это моя жена, – негромко и без обычной уверенности сказал Борис. – Моя жена Елена. Почти что Прекрасная.
– А где она?
– Она – далеко. Очень.
И, не дожидаясь её ответа, повторил словно для себя:
– Очень, очень далеко.
Девушка сидела, ещё заворожённая этой фразой; и не сразу поняла, что он отключился от неё: он вывел на экран результаты тестирований в форме громоздкой и скучной таблицы и начал перебирать клавиши. И бросил, очень сухо, не смотря даже в её сторону.
– Завтра к девяти. Будут игры с персоналом.
– Пока!
Жизнь, как и их работа, продолжалась.
ИНТЕРМЕДИЯ СО СЛЕДОВАТЕЛЕМ.
Новосибирск. Дачный поселок «Протока Малая Ельцовская»
– Саш, давай уноси её!
– …ребята, а бутылка где лежала?
– Триста тридцатый – триста второму… ответь!
– Так, короче, не суетитесь тут! Сергеев! Я кому говорю?!
– … а он ей говорит: это ТЫ, может быть, сексом не занимаешься, а мы…
– Мужики, вы с куревом вот туда уходите! Туда, к машине, я сказал!
– Ёп-тить… да где я так брюки угваздал?!
Голоса сливались в один, напоминающий шум прибоя, рокот. Краем глаза в проржавленную решётку окошечка баржи Лидиев видел уже знакомого ему Карабанова – следователь сидел в «Волге», нетерпеливо моргавшей левым поворотником, и готовился сопровождать машину медиков, уже увязавших трупы в белые мешки – до сих пор у нас нет денег на чёрные, непроницаемые одежды Последнего Пути! – и теперь выясняли, куда везти тела: то ли в областную судмедэкспертизу в городе, то ли, по причине дальности пути и дефицита бензина, в Кольцовский морг. Карабанов явно был зол. Не зря он бросил следователю, тяжело утирая раскрасневшееся лицо платком:
– Вот я с вами связался! Как дерьмо какое, так ваше… Извините. Это я так.
Лидиев только кивнул. Сам он всё осмотрел, сделал для себя пометки. А бумажная работа, по месту обнаружения трупов, доставалась Карабанову. Эта зона ещё двести метров как в безраздельном владении «сельского района», и как ни кляни действия властей, а работать должны те, на чьей территории труп…
Сейчас Лидиеву было не до этого. Молодой опер Левашкин, сидя с ним в захламленном, тёмном и нагретом, как сауна, трюме старой баржи «ЕИ-97», был начисто лишен юношеской впечатлительности. Он был профессионально циничен; Чечню в составе сводного батальона УВД прошёл, к трупам и крови привыкнуть успел, триллеров насмотрелся – такое оно, новое поколение! – и поэтому рассказывал деловито. Даже скучно.
– … сначала, видать, он одну привязал к этой вот железяке, к стойке, – говорил он, дымя дешёвой сигаретой, – а вторую заставил подруге ступни обгрызать.
– Это как?
– Да натурально! Там без экспертизы можно увидеть: пальцы ног, фаланги некоторые прокусаны до кости, сами косточки повреждены. К тому же, у этой, второй, брюнетки, рот весь в крови, а ни зубов выбитых, ни ранок. Понятно, кого она кусала.
– Угу.
– Ну и, видно, он её оприходовал в этот момент. Там эксперт смотрел… Сзади, похоже.
– Без…
– Нет. Не этим. Бутылку, сволочь, подобрал… на берегу. А бутылку через пакет держал.
– Понятно.
– А потом эту, которая привязана была.
– Значит, спермы нет…
– Конечно. Этот ваш, Романыч…
– Виктор Романович.
– Да, Виктор Романович уже сказал: тухлое дело. Урод наш ко всем неожиданностям подготовился. Ни одного следа, сучонок, не оставил. Смотрите – вон видно пепел на бумажке, да? А ни одного окурка. С собой забрал.
ИНТЕРМЕДИЯ С МАЛЫШЕВЫМ
Василий Иванович Погребняк ел сало. Делал он это по-крестьянски основательно: сначала укладывал шмат на расстеленной газете, причём так, чтобы сало лежало ровно, всей плоскостью, не скользило под лезвием ножа и не роняло на газету крошки соли; потом заносил нож, примеривался, прищуривал желтоватый глаз, касался кончиком лезвия коричневой шкурки, делая насечку, и разрезал, слегка округляя зрачки, что выдавало в нём ценителя усердной и точной работы. Нож, с накладной ручкой из золотистых и перламутровых шариков, прорезал шмат легко, нежно, и белые куски с красно-розовой прожилкой ложились на фото европейского саммита по вопросам глобализации покорно, друг к дружке.
– Будешь… сальцо?
– Не, Василий Иваныч, я сытый…
Малышев знал, что на изготовление ножа пошла рессора от ГАЗ-53, полбулки хлеба, пачка презервативов, две шариковые руки и пять экземпляров фольги – обёртки от чая грузинского, черного байхового, № 6. Умельцы ИВС – изолятора временного содержания, где полковник Погребняк был начальником, – мастерили и не такие занятные штуки из доступных в ИВС средств.
Сегодня Погребняк сам дежурил по ИВСу, так как в системе ГУФСИН всегда наблюдалась текучка кадров, а с ветром перемен стала катастрофической. Малышев сидел напротив него, вдыхая прокуренный воздух кабинета, но всё-таки избавленный от вони места недавней встречи с задержанным Сухомлиновым – атмосферы комнаты для свиданий, в котором запах пота, спермы, курева и гнили стал постоянным, невыветривающимся и совсем не кислородным коктейлем.
А Погребняк вкушал свой ежевечерний «тормозок», который готовила ему жена – привычке этой он никогда не изменял, несмотря на то что в приёмной стояли дары спонсоров: и кофеварка, и микроволновка, и даже набор посуды тёмного французского стекла; нет, вот – сало, полбуханки «бородинского», два яйца вкрутую с печально облупленными носами и пара кругленьких, крепеньких, как ягодицы пловчихи, редисок. Но Погребняк всего лишь перекусывал перед ночью дежурства, а старший советник юстиции решал, что же теперь делать – и было это ему совершенно непонятно.
– Не колется, да, Сергеич? – спросил начальник ИВС, ловко счищая скорлупу с яичного носика.
– Нет. Вглухую закрылся.
Малышев даже поморщился, как от боли. Действительно, сегодня, во вторник, когда литавры победы уже бухали где-то рядом в ушах и статья Зейнап уже перепечатывалась разными источниками в Интернете, а Малышев решил самостоятельно поговорить с подозреваемым и проверить рапорт своего следователя о том, что-де «подозреваемый отказывается от показаний», – вот сегодня всё и рухнуло! Задержанный по обвинению в умышленном убийстве гражданки Шиловой гражданин Сухомлинов внезапно отказался от всего. Не было его там в день исчезновения чиновницы, саму её он знать не знал, колготки и остальное тряпьё он в глаза не видел и так далее… При этом он уже окончательно протрезвел, сухой был, как палка, и такой же прямой да твёрдый. Не-бы-ло-ме-ня-там!
Малышев выскочил из комнаты допросов, как из кипящего котла: мокрый от пота, с вытаращенными глазами и матюками на полных губах.
– Да все они такие! – философски заметил Погребняк, вкусно хрустнув редисом. – Упёртые. Тут, я помню, «Молотобойца» кололи…
– Кого?
– Был тут один… подонок. В Бердске орудовал, в Советском – там, где станция «Обское», да.
– Это сторож-то?
– Нет. Сторожа сразу взяли, потом отпустили. А этот инвалидом оказался. На химзаводе работал, коробочки клеил. А потом по лесам ходил. Увидит девку или бабу, в кустах скроется… а он маленький был, как ребёнок. Потом выпрыгивает и бац – по голове молотком. Его потому «Молотобойцем» и назвали… или «Молоточником», не помню.
Малышев только фыркнул. Полковник же, неторопливо прожёвывая, продолжил тему:
– Он семерых тогда убил. Вся область на уши поднялась. Я ещё в школе милиции учился… Ну да, приехали из обкома, построили, речь прочитали. Мы прочёсывали там всё. Парни наши, двое – комсомольцы, чуть не стрелялись из-за этого.
– Почему? – без особого интереса спросил Малышев.
– А им пришлось ноги брить. Чулки эти, как их? Нейлоновые – выдали. Ну и помада, юбки. Приказ руководства – ловить на живца. Туфли на каблуках. Они сначала ходить учились, а потом плюнули и босиком шлёпали по лесу – в туфлях же не побегаешь, да…
– Поймали его, кажется, да?
– Ну, сначала сторожа взяли… Тоже молоток нашли. С отпечатками пальцев. А потом кто-то ушлый из экспертов допёр: молоток ГОСТу не соответствует. Рукоятка одна, а наконечник насаженный – от другого ГОСТа. Проверили: точно – кровь на рукоятке собачья, а на самой головке, значит, этих, жертвы одной. То есть сфабриковано – подкинул ему кто-то. Потом уже на этого инвалида вышли…
– Как?
– Да я не помню уже… Он тоже упрямый был. В несознанку ушёл: не было меня тогда в городе, и всё тут! А он один жил, не пил-не курил, сам понимаешь, ни одной компании, зацепки.
– А бабы?
– Он импотентом оказался. Поэтому ни одну и не изнасиловал. Молотком ей башку расквасит, разденет снизу, и всё – ушёл. Так вот, тут с ним месяц бригада билась. Потом… – Погребняк вздохнул, – нашли у него платки всякие, вещи. В его деревенском доме, на чужую фамилию оформленном, на сестру-покойницу. И одна, недобитая: он ей, эта, по пальцам попал, она рукой успела прикрыться… – значит, опознала. Ну и всё, значит. Шлёпнули его тогда, по приговору. Тогда с этой падалью… по советским-то законам, не церемонились, как щас!
Погребняк замолчал. Потянулся за термосом:
– Чайку будешь, Сергей Сергеич?
– Ну давай, давай…
– Ага… А этот, говорят, на бОсых девок кидался?
– Ну да. Ему пока два эпизода вменяем. Может, сегодня ещё будут… – меланхолично подтвердил Малышев, думая о том, что обнаружено на старой барже в «затоне» за бывшими пионерлагерями и что должно было прибавить к следственному делу новый «эпизод».
– А… ну. Чего человеку не жилось? Молодой, всё может. У меня вот жена, например, как полы помоет, говорит: Вась, походи босыми ногами по полу…
Он сказал «бОсыми», сделав смачное ударение; откинулся на спинку жёсткого стула.
– Любит, что ли? – хмуро буркнул Малышев. – По полу босиком-то?
– Ага. Мы ж с ней в мазанке жили, когда я на Украине служил. Пол глиняный. Придешь со смены, сапоги сымешь, и так это приятно, значит… А ведро с водой она всегда во двор бОсая носила. Снег уже на дворе, она и ходит. Вот дочку нашу приохотила… обливаться да по снегу ходить.
– Угу.
Малышев достал мобильный телефон; надо бы Лидиеву перезвонить. Набрал номер, но телефон в кабинете ответил длинными печальными гудками. Чёрт! Ещё возится. В этот момент Погребняк проговорился:
– А он же, этого… Признательное написать успел, не слышал?
– Как?! Где?! – вскинулся прокурорский.
– Да вот… Его как взяли, к нему Пантелеев из райотдела приходил. Замполит бывший. Взял бумажку, заверил у дежурного. С собой унёс…
– Да ё-калемэнэ!
Малышев чуть не опрокинул стакан с налитым для него чаем и, лихорадочно путая кнопки, набрал Волкогонова. Начальник райотдела не удивился, сообщил, что Пантелеев лежит дома с инсультом… но послать кого-то можно ключ от сейфа взять, а документы у него наверняка в сейфе.
В течение часа всё решилось. Малышев по дороге в прокуратуру трясся: вот оно! Наконец! Признательное – это вам не фига с маслом… Отказывайся, отказывайся, дружок. Не поможет. Собственноручно написано. Завтра-то он его расколет.
И через час с небольшим в своем кабинете Сергей Сергеич Малышев уже читал написанное почти каллиграфическим почерком Суп-Дракона показания задержанного Станислава Сухомлинова.
Читал и… плакал.
Конечно, вряд ли кто увидал бы на суровом, но добром лице старшего советника юстиции товарища Малышева, со стажем в КПСС аж сорок лет! – прозрачные и чистые слёзы. Внутренне он плакал. Потому что вспоминал адвокатессу.
Черт бы её подрал, эту «лисичку с косичками»! Это он так её обозвал. Естественно, на хорошего адвоката у сироты Сухомлинова денег бы не нашлось никогда, «крутые» ему тоже вряд ли помогли бы; не было у него таких знакомых. Из городской коллегии прислали адвоката. Он ещё повертел в руках записанное секретаршей на бумажке: Хайрат Биледжа. Узбек, что ли?
Но в урочный час порог кабинета переступила худенькая девочка, всем своим видом вызывавшая у Малышева раздражение и красноту щёк. Она была в джинсах, разлохмаченных снизу, в мужского кроя рубашке – правда, довольно дорогой, судя по фирменной нашлёпке над треугольным кармашком. С лица сверкали на прокурорского моднячие очки-зеркалки, а за ушами болтались две косички огненно-рыжего цвета. И черты лица у ней оказались мелкие, хитренькие, и голос тонкий и вкрадчивый, но самое главное то, в чём эта соплюха была обута: Малышев случайно бросил взгляд на её ноги и замер – в первый момент показалось, что на паркете его кабинета девица стоит босиком! Только через пару секунд он понял, что обувь её представляет собой две тонких подошвы на высоком каблуке-шпильке, оплетённых всего лишь тремя символическими ремешочками. Один уходил в промежуток между худым длинным большим пальцем ноги и вытянутым, как перст указующий, вторым пальцем. И никакого лака.
Она представилась. Всё правильно. Хайрат Талгатовна Биледжа. Чёрт возьми, везёт ему на ЭТИХ! Сначала татарочка Зейнап с волосатенькими ножками, потом эта… тьфу!
– А вы, гм, не молоды для защиты такого… такого монстра?! – даже не стараясь скрыть злости, спросил он гостью.
Оказалось, что этой «девочке» тридцать два года, что Хайрат Талгатовна имеет за плечами не только законченный с отличием юрфак НГУ, не только благодарность коллегии Конституционного суда (а туда-то она как попала?!), но и трёхлетний опыт работы в группе наблюдателей ОБСЕ, действовавших в Чеченской республике.
Полукровка. Выросшая в Новосибирске полутуркменка, полуцыганка.
Он утонул в кресле, кренясь на корму, как подбитый броненосец. С ненавистью посмотрел на голые её ступни.
– Это сейчас такую обувь выпускают? Для прокуратуры?!
– Нет. Это я когда-то купила в Италии… – скромно ответила «лисичка». – Там лучшая в мире мода.
И вот эта соплячка, вот эта вот джинсиковая, раскатала его в кабинете по бревнышку, сразу найдя пять – пять! – нарушений УПК, связанных с задержанием гражданина Сухомлинова. Она говорила тихо, голосок терялся в просторах кабинета, отскакивая от массивной мебели, но, тем не менее, обладая огромной разрушительной силой. Малышев вмиг себя ощутил без штанов на минном поле.
– Будете настаивать на подписке? – угрюмо спросил он, имея в виду освобождение Сухомлинова под подписку о невыезде.
– Нет! – дерзко парировала та. – Я всегда даю возможность следствию хорошо подготовиться. Но сами понимаете, Сергей Сергеевич…
– Понимаю! – оборвал он адвокатессу. – Всё понимаю. Вот вам мой мобильный… звоните. А мы, знаете, поработаем! Нас в Италию не посылают!
Она ушла, сверкая обутыми и в то же время совершенно голыми, чёрт подери, ступнями!
И сейчас, читая творчество Суп-Дракона, Малышев просто проваливался в никуда. Мало того, что бывший замполит старательно вывел буковку к буковке; так он ещё изложил злоключения Сухомлинова своим, собственным языком. Малышев знал, что парня доставили в ИВС сразу после драки в кафе и он лыка не вязал. За него лыко пришлось вязать Суп-Дракону, и тот поступил в лучших традициях жанра.
«…нашедши её пришедшей к этому месту, я, таким образом, вступил с ею в половую связь противоестественного образца, закончившуюся непредумышленным удушением и раздеванием трупа. Труп не сопротивлялся, т. к. я был сильно выпимши и выражался нецензурно, но не помню, как…» «Про её ножные конечности ничего показать не могу, так как при совершении полового акта их не наблюдал, а что с ими делал, не помню, но мог случайно травмировать случайным наступлением ногами». «Для транспортировки трупа на кладбище использовал автомашину марки «ГАЗ-53», которая была на базе по причине некондиции мотора, но я её завёл и транспортировал малой скоростью, т. к. боялся, что труп может высыпаться из кузова…»
Эти и им подобные перлы пересыпали документ, превращая его в навозную кучу с ничтожно малым количеством всего иного, кроме навоза. Малышев прочитал только до середины и понял: бумажка ПУСТАЯ. Это не только нельзя предъявлять в качестве какого-либо признания, это вообще нельзя показывать ни одному нормальному человеку. Начиная с того, что товарищ Пантелеев, хрен его разорви, вообще НЕ ИМЕЛ права снимать эти показания с задержанного! Эта каллиграфия на суде похоронит и линию обвинения, и самого Малышева.
Словно пристрелочная очередь на головой, прозвучал телефонный звонок.
– Да… Малышев слушает!
– Сергей Сергеевич! – он услышал ненавистный писк некоей особи возраста тридцати двух лет, выглядящей подростком. – Спасибо, что вы мне переслали копию…
Он скрипнул зубами. Точно. Сучка. Хайрат Талгатовна. Она, увы, имела право ознакомиться с этим одновременно с прокурором!
– …но вы же сами понимаете, это очень несерьёзная бумага.
– Ну. Понимаю.
– Дело даже не в этом. Сергей Сергеевич, у моего подзащитного есть алиби. Он, конечно, самовольно покинул пост охраны, это, естественно, нарушение, но не преступление. В период, когда произошло убийство гражданки Шиловой, он имел продолжительную половую связь с гражданской Равилей Сулеймановой в СНТ «Физик», в присутствии… минутку, – она, видно, заглянула в бумаги, – трёх свидетелей. У меня есть уже их заявления.
Прокурор про себя ухмыльнулся: «Интересно, соплюха, ПОКРАСНЕЛА ты сейчас или нет?!» – а вслух произнёс:
– Допустим.
– Сергей Сергеевич, видите… Дело принимает сложный оборот. Я буду всё-таки настаивать на подписке. Кроме того, мне стало известно, что вы собираетесь инкриминировать моему подзащитному ещё эпизод? С двумя воспитанницами летнего лагеря в Ельцовке?
«Ах ты, с…!» – беззвучно возопил Малышев. – «ЭТО-ТО ты откуда узнала?!» Но спрашивать уже смысла не было.
– Хорошо. Оформляйте документы! – бросил он, едва сдерживаясь.
После этого звонка он долго сидел неподвижно, стискивая руками виски. Всё рушилось! Будучи довольно опытным, хоть и амбициозным юристом, советник юстиции понимал, что влип по самые уши. Он совершил самое страшное – ОШИБКУ. И ему было хорошо известно, что в прокурорской работе ничего не делается так просто и не стоит так дорого, как следственная ошибка. Он проклинал себя уже десяток раз; и сейчас отчётливо понимал, КТО стоял за этой ошибкой!
Горина! Раиса Максимовна. Ах, старая сволочь, ах ты, стервятница! Ты ведь знала, знала, знала всё! Ты не могла не догадываться, что этот чёртов охранник ни при чем… Малышеву показалось, что он даже вспомнил, как она перемигивалась с этим здоровяком-опером, Сыромятниковым, или с этим… чеченцем, с усиками, с жиголо этим, следователем! Ты ведь меня ВАЛИЛА, курва!
И, как контрольный выстрел в голову, ещё раз треснул звонок. Беря телефонную трубку, как гранату с выдернутой чекой, Малышев затих…
– Сергей Сергеич, доброго здоровья вам! Не отвлекла?! – Раиса Максимовна не говорила – она пела! – Спасибо… Я вам вот почему звоню: похоже, с Сухомлиновым мы промашечку дали. Выпускать его надо. Я консультировалась тут кое-с кем, из областной… Как бы нам не усугубить, Сергей Сергеич.
– Да. Ясно. Конечно! – потухшим голосом отозвался Малышев.
– Ну вот и хорошо… Да, я забыла вам сказать: следственную группу мне передают, а вы уж отдохните. Дело-то непростое, тут работы много будет… Алло?
– Да.
– Ну тогда удачи вам, Сергей Сергеич! До свидания.
«До свидания!» – прошелестел Малышев и положил трубку. И тоненько-тоненько, пискляво застонал.
ИНТЕРМЕДИЯ С ЛИДИЕВЫМ
Следователь продолжал разговор с Левашкиным. Ленивый такой разговор, спокойный – будто обсуждали планы на лето.
– …а потом, видимо, заставил её, чернявенькую, забить подругу кирпичами. Уж не знаю, как нажал на неё, но она, видать, со страху…
– Кирпичи где?
– А вон там. У вас за спиной. Тут эту, печку хотели сделать, капитальную. Те, что в крови, Карабанов увёз уже.
– На барже?
– Ну да. На барже хотели печку сложить. Зиму зимовать.
Левашкин пожал плечами. Мол, всякие чудаки есть на свете…
– А её потом задушил? – выдавил Лидиев, делая пометки в блокноте.
– Да. Роман… Судмедэксперт сказал, что проводами от плейера.
Следователь поднялся. Был он в брюках и рубашке, с проступившими мокрыми пятнами на спине и под мышками; пиджак давно снял и галстук, повесил всё это на сосну неподалёку от захламленного берега, где несколько часов назад случайный наряд ППС обнаружил трупы в заброшенной барже. Трупы двоих девчонок из лагеря социальной защиты. Защита им не помогла.
– Пойдём, тут дышать уже нечем…
– Ага.
Идя за следователем по гулко вибрирующим мосткам над заплесневелой водой заводи, Левашкин отметил:
– Тут, видали, звук какой? Всё глохнет. Он их сюда и затащил поэтому. Ну, может, под ножом. Сами шли.
– А следы?
Они стояли уже на берегу, среди хилого кустарника, забросанного пластиковыми трупиками бутылок, пустыми упаковками от сухариков и леденцов. Молодежь сейчас продвинутая, все ходят за клинским, бутылки не бьют… «Волга» Карабанова и машина медслужбы уползли по дороге; у «Жигулей» пожилой эксперт разговаривал с участковым, молодым лейтенантом, ошалело таращившим глаза и потому бесполезным для Лидиева, а бойцы ППС лениво переругивались в «УАЗике».
– Вот.
Опер показал носком форменного ботинка с «молнией» на боку на следы автомобильного протектора, ведущие почти к самой воде, к мосткам.
– Определил?
– А тут определять нечего. «Москвич». Четыреста двенадцатый. У моего батяни такой же… Резина «Снежок».
– А его отпечатки?
Левашкин хмыкнул. Лидиев и сам посмотрел: песок у двух четко отпечатанных линий был затоптан; но явно выделялись две пары следов босых ног, маленьких, неглубоких, – и одни побольше, размера сорок третьего – сорок четвертого.
– Он в машине, видать, разулся… – тихо сказал опер. – Знает ведь, собака, что мы по голой ноге ничего установить не сможем. Разулся и вышел. Их вывел потом.
Лидиев кивнул. Теперь ищи-свищи. Ну будут они знать, что тот носит обувь размером не меньше сорок третьего… и что? Ни подошвы, ни отпечатков пальцев. А на барже он в перчатках работал.
Левашкин выбросил сигарету в воду – та зашипела; полез за новой. Прикуривая, пробормотал:
– А эти… наушники ей, второй, затолкал… ну, в это самое.
– Наушники? Наушники… – повторил следователь, оглядываясь. – Слушай, Вань… Они кассеты слушали?
– Ну. Плейер он разбил. Валялся там, в трюме.
– Угу. А…
И тут он вспомнил. Когда с немой ехал – кассеты… В траве. Россыпь. Быстро взял опера за плечи.
– Смотайся-ка с пепеэсниками к началу дороги. Ну, там, где щит «ПЕЧИ и КАМИНЫ», ага?
– А чё там?
– Кассеты. Магнитофонные. Штук десять. Посмотри…
– Оба-на! Понял.
Опер сразу напрягся, как гончая. Только мелькнул сиреневой ветровкой и чёрными джинсами.
Лидиев сумрачно топтался на месте. Он не мог заставить себя пойти к Романычу и расспросить его; беда плескалась и внутри него, и вокруг на этом замусоренном берегу одной из обских проток, метрах в тридцати от асфальтовой дороги. Две девчонки. Родственники ещё не хватились. Конечно, те-то полагают, что их чада в лагере, а лагерь… А лагерю наплевать. Он уже беседовал с директором, грозного вида бывшим боксёром; да, аморальное поведение, с мальчиками пропадали в палатах, пили алкоголь. Ну, мы сразу сигнализировали в милицию, ну, вы же знаете, как там к таким «сигналам» относятся. Отчислили из лагеря… Позавчера ещё вот одна сама рванула. Тоже асоциалка полная.
Что-то тогда цепануло следователя в разговоре с этим Егором Ефимовичем, но что – не помнил.
Наконец Лидиев, шаря по карманам – сигариллы закончились! – подошёл к машине судмедэксперта. Виктор Романович, кряхтя, складывал в чемоданчик свой арсенал: лупы, пинцетики, коробочки.
– Есть сигареты, Виктор Романыч?
– Я ж не курю, Аснар… Обожди. Вот, кто-то оставил.
Он протянул ему надорванную с уголка пачку «Примы»; следователь закурил, понимая, что всё это, несмотря на ужас происходящего, – ОБЫДЕННО. Ну, мелькнёт в хронике. Ну, два трупа…. Девки. Малолетние шлюшки. Пожалеют. Ужаснутся. Поругают их, мёртвых. Но… но не ОЦЕПЕНЕЮТ!
– Слушай, Аснар… а ты здесь рыбачил?
– Что? – он дёрнулся, как от удара током.
Судмедэксперт посмотрел на него ласково, выцветшими глазами в сетях морщинок – сквозь очки с толстыми стёклами.
– Рыбачил, говорю?
– А… Нет. Я на Бердский залив езжу. Здесь одни лещи, и все больные… А там и судак попадается, хороший.
Тот снял очки, протёр их; беспомощно обернулся:
– Обожди, обожди… А кто ж у вас рыбак-то?
– Пахусов… участковый. Сыромятников, Валерка.
– Ага! Он мне говорил, судак тоже идёт здесь и нельма.
– Ну… говорят, нельма идёт. В протоке развелось. Выпускали тут. Только что-то не верится.
– А и раньше было… – вдруг, кивнув, без всякой связи сказал Романыч; по-стариковски тяжко потянулся, забросил чемоданчик на заднее сиденье.
– Чего было? Нельма?
– Нет. Такие же дела.
– Когда?
– А я в семьдесят седьмом же работать начал, – неторопливо сказал тот, укладывая на полочке под стеклом «Жигулей» потёртую джинсовую бейсболку и какие-то тряпочки. – Было тут… Женщину убили. Раздели, значит, по весне. Снизу раздели, да… Сапоги, колготки, трусы, значит.
– И что?
– Да ей эти… пальцы ног отрезали. И в рот напихали. Было такое уже, Аснар.
Следователь не знал, что и ответить. Затушил окурок о каблук, устало сказал:
– Я и не знал. Я думал, это только сейчас так с ума сходят.
– Да ОНИ всегда с ума сходят, – устало отозвался судмедэксперт. – И тогда, и щас… О, что ещё хотел сказать-то.
– Говорите.
– Такое ощущение, что их какое-то время держали… в каком-то помещении, что ли. Где было много соли.
– Чего? – изумился Лидиев.
– Соли! Да, простой соли. Я эти белые кристаллики сразу отметил. Ну, грешным делом, кисточкой-то провёл… и, уж простите, лизнул. Соль!
– Чёрт… соль-то ему зачем?!
– Аснар Генрихович… Не моё дело, конечно, но я слышал, вы какого-то особо извращённого убивца ловите?
– Вроде того…
– Ну так знаете: не сыпь мне соль на раны. А он, получается, им «сыпал». На израненные ноги. Вам когда заключение нужно будет?
– Чем раньше, тем лучше.
– Ну… сделаем. Ладно, счастливо тебе, Аснар.
– Счастливо.
«Жигули» заурчали стареньким мотором, поползли в горку; из машины автопатруля Лидиева окрикнули:
Лидиева окрикнули:
– Товарищ следователь! Долго ещё?
– Погодите. Сейчас опер придёт… – с досадой крикнул Лидиев.
И точно: на взгорке показался Левашкин. Он шёл, прижимая что-то в пластиковом пакете к груди, и вёл за собой девушку. Невысокого рота, с в обтягивающих штанах-трессах и спортивного вида маечке. Она часто-часто перебирала по растрескавшемуся асфальту маленькими ногами в истрёпанных, порыжевших на складках ботиночках демисезонного вида.
Лицо у неё было в густых, ярких веснушках, и волосы русые обрамляли его подобно рамке картины, продающейся на ступенях ДК «Академия», на академовском «Арбате»: светлое дерево, не покрытое лаком, а только нежно протёртое мягким наждаком… Лидиев пошёл навстречу, и они сразу остановились, смешались. Девушка явно смущалась; она даже отвернулась, а опер ухмыльнулся, показывая следователю клетчатую сумку:
– Во! Штук двадцать… Промокли насквозь, пару дней точно лежат! Смотрите, кого я вам привел, Аснар Генрихович.
Лидиев рассматривал девушку. В свете закатного солнца её волосы казались чуть ли не оранжевыми. Наконец Лидиев нашёлся:
– Простите… – мягко сказал он. – Вас как зовут?
– Таисия, – почти нараспев протянула та.
– Очень хорошо! Таисия, давайте отойдём… Ну вон к той сосенке. Меня зовут Аснар Лидиев, я следователь…
Этот лёд стаял не сразу. Но напряжение росло, и Лидиев чувствовал, как внутри него раскручивается какая-то пружина; он ощутил то, о чём ему когда-то говорил Сыромятников: ГОН. Истина была где-то рядом. И, расспрашивая её деликатно, по привычке, вдруг бухнул:
– Вы в такой обуви… не по сезону!
Она впервые рассмеялась, посмотрела на красный круг солнца сквозь частокол сосен.
– А вы попробуйте в кирпичах битых поработать! Мамкину дачу восстанавливаю. Досталась мне после смерти её.
– Много работы?
– Да там кошмар! Пристройка вся обвалилась, вот выгребаю…
– У вас всё получится! – подбадривающее сказал следователь. – Таисия… вы ведь что-то видели, правда?
Да, это было как раз утром; она гуляла, как обычно, перед работой – гуляла по росе, шла неслышно, сшибая босыми ступнями серебряные оклады влажных капель на траве, и поэтому он её не заметил. А шёл он от берега, от баржи; высокий. Ну, чуть-чуть выше вас; нет, почти такой же! Джинсы чёрные, рубашка голубоватая, в полосочку, в кармашке нагрудном – пачка сигарет. Каких? Ну такие… иностранные. Красная пачка с белым. Марля… маль… Marlboro. Да. Точно! Их было видно сквозь ткань. А лицо закрывали очки, зеркальные такие, и бейсболка с надписью USA – CALIFORNIA. Блондин – брюнет? Не было видно. Прошёл он спокойно… тихо. На плече сумку нёс, такую… «барахолку». Клетчатую. Нёс легко, на плече.
– Аснар! Вы там скоро?
– Обнаглели… – пробормотал следователь, обернулся. – Ребята, тихо! Я с человеком разговариваю! Так, понятно… А ещё что-то вы видели?
Он задал этот вопрос наугад – навскидку. Но – попал. Девушка потупила глаза и ответила неуверенно:
– Да так, просто… Я потом до магазина поехала. Думаю, цемента возьму пару пакетов, всё-таки какие-то кирпичи целые, можно стену восстановить. Ну, в общем, я поехала… В горку поднимаюсь. Вот там, уже у дороги… А сзади – рычит. Я обернулась ещё, смотрю – машина зелёная.
– Какая?
– «Копейка»! — сказала она уверенно.
– Почему вы так думаете?
Таисия рассмеялась счастливо; веснушки на её щеках вспыхнули листопадом.
– А я на ней водить училась! Папкина такая машина была…
– Угу. И что?
– Так вот, там старик сидел. Дед. Ну, я обернулась, поехала дальше. Только к обочине прижалась. А потом он проезжает… Я смотрю и – и там, понимаете, на полочке.
– Над задним сидением?
– Да! – горячо сказала она. – Там… бейсболка лежала. Синяя про Калифорнию. Ну, как у того. Я ещё удивилась: вроде дед, а в такой бейсболке… А! Ещё удочки у него наверху, на багажнике, были! В чехле, я видела, торчали.
– А вы номер… – хрипло спросил следователь и поперхнулся: по глазам всё понял!
Он поднялся с коряжки, на которой усадил и её, начал доставать из папки протоколы опроса, роняя их жёлтые листы на песок.
– Таисия… Дорогая вы моя, мы сейчас протокольчик заполним. Минутку. Ребята! Аникин!!!
Сержант ППС лениво высунулся из «УАЗика». В машине хрипло горланила рация – семь часов, ратникам порядка пора бы и на обед.
Лидиев, чувствуя, как испарина покрывает лоб, дал им всем чёткие указания.
И оперу Левашкину – тоже.
Через полчаса хозяин зелёного «ВАЗ-2101» с госномером М777ОВ был установлен: машина была продана по гендоверенности неким Иваном Борисовичем Мотыльниковым некоему Файзулло Рубеновичу Тахвердыеву, жителю города Бишкека, проживающему в Новосибирске по временной регистрации. Гражданин Тахвердывев покинул город ещё четыре месяца назад, в связи с истечением срока регистрации.
Ещё через двадцать минут три автопатруля: один ППС и два вызванных гаишных – прочёсывая дачи в районе Ельцовки, увидели за воротами запертой дачи что-то похожее; перебравшись через массивные ворота с разбитыми фонарями, они обнаружили «Жигули», уткнувшиеся носом в ограду. Номера были сняты, но их легко обнаружили в куче гниющей травы – те самые.
Еще через десять минут, проникнув на дачу – устную санкцию дал по телефону лично Рамишвили! – они обнаружили погреб с приспособлениями для привязывания людей, в частности сваренными из железа решётками.
Пол подвала был усыпан солью – её кристаллы росли снизу буграми и уродливыми сосульками.
…Когда это всё осматривали и описывали, к Лидиеву, оглушенному этим ГОНОМ, этой суетой и вдруг открывшейся удачей – хотя еще предстояло выяснить, чья дача и взять отпечатки пальцев! – подошёл опер Левашкин. В собственном платке он что-то нёс.
– Это что у тебя? – рассеянно спросил Лидиев.
– Да там…– замялся опер. – На берегу подобрал. Резинка из трусов бабских. Свежая… Я подумал…
– Правильно подумал. Приобщи к делу! – машинально сказал Лидиев и забыл об этом тут же.
Новосибирск, Академгородок.
Советский РОВД, ул. Кутателадзе – Торговый центр, ул. Ильича.
ЛАРИСА. ЛИДИЕВ
За анализы Ларе, конечно, попало. То есть за самостоятельность, в глазах начальства очень и очень неуместную. Надо было всё сделать как положено, написать заявление в дежурку, вызвать на «место происшествия» дознавателя… ну, или в крайнем случае отдать Лидиеву: у него полномочия есть запрашивать анализ в сторонней организации. К тому же, как на грех, именно в этот день заму Волкогонова, подполковнику Талыбашкину, назначенному «и. о. обязанности» начальника УРа, позвонил друг из службы безопасности этого НИИ, где профессор любезно определил яд фосван и, между прочим, рассказал про босую милиционершу у них в институте. Сказал-то в шутку: мол, ну, Алексеич, обнищали ваши менты! Скоро, мол, не то что босые, голые ходить будут…
Но отвечать пришлось всерьёз; услышав о том, что Лариса ходила в институт, чтобы заниматься осколками какой-то невесть откуда взявшейся бутылки – да ещё и по закрытому делу! – Талыбашкин пришел в ярость. Был это угрюмый мужчина с красным недовольным лицом и, хотя был не так непроходимо маразматичен, как Суп-Дракон, особым тактом и умом тоже не блистал.
– Та-ак! – процедил он, сверля Ларису налившимися кровью глазами. – Ишь ты… Лара Крофт нашлась! Расхитительница гробниц херова! Ты смотри тут у меня! Тебе на аттестацию скоро, а ты всё в игрушки играешь… детективщицу из себя строишь!
– Но, товарищ подполковник…
– У тебя на участке малолетки в кустах письки друг другу показывают! – заорал он, не сдерживаясь. – За деньги! Девчонка потерялась, следователя дочка! На Морском опять киоск обнесли, опять эти «сидюки» для компьютера покрали! Может, вышибить тебя из ментовки, так ты эти бутылки собирать будешь… и не реви мне!
Лариса молча плакала. Стояла она перед подполковником, конечно, обутая, и слёзы капали на носки пыльных разношенных туфель. Прямо на кончики больших пальцев ног, видные в срезе носка…
Ей было строго-настрого приказано прекратить самодеятельность, злополучные осколки сдать в сейф Талыбашкина, а по поводу своего похода в непотребном виде в институт написать подробный рапорт. И заниматься поисками Наталии Литовки, 88-го года рождения, живущей – или теперь уже жившей? – хоть и не на её участке, но пропавшей именно на нём.
С горя она хотела зайти к Сыромятникову, пожаловаться на жизнь, но Валера был в отпуске, а Лидиев как раз уехал в Ельцовку на место обнаружения трупов. В отделе уже ходили слухи, один страшнее другого, и Лара даже не старалась вникать – потрясений у неё и так хватало! Поэтому попила жиденького чаю, утешаемая Бабкой, и пошла «на участок».
Про горе Валентины она уже знала – от Сыромятникова – и очень сочувствовала этой грузной, неуклюжей и очень уставшей женщине. Абсолютно ясно, что вот – именно этот случай! Дочка Валентины – самая настоящая потенциальная жертва их зверя! И даже не потому, что убежала из лагеря без обуви – эту деталь лагерные подавали как нечто, всё объясняющее: дескать, ну понятно, что девочка психически ненормальна! Какой нормальный ребёнок, устраивая побег, пойдёт на такое дело босиком?! Это же через лес бежать, колючки всякие, шишки…
Наташка была из «благополучных». И хотя достаточно жёсткое воспитание Валентины и приводило порой к конфликтам, всё равно – девочка добрая. И доверчивая. Взрослым доверяет. Подойдёт этот мерзавец и скажет: ой, а ножки-то босенькие? А ты чего так? Ай, молодец! Пойдём, покажу тебе хорошую дорожку для твоих пяточек…
Лариса аж зажмурилась от внезапно нахлынувшего приступа злости.
А ведь запросто могло так случиться!
Проход по старым источникам-информаторам ничего не дал. Раньше обычно вопросы выходили конкретнее и проще, а сейчас Лара искала наобум: она просто спрашивала о босых девчонках в центре Академгородка – рассчитывая на то, что если Наташка сбежала из лагеря, по свидетельству её соотрядников, и без обуви, и без каких-либо вещей, то денег у неё нет и на автобусе она не уедет, не воспользуется электричкой – «зайцем» она явно не привыкла ездить. А тридцать с лишним километров до дома не то что босым, а и в обуви-то трудно пройти… Значит, постарается найти помощь где-то поблизости. И тусуется сейчас не одна, а с компанией, и притом местной. Поэтому и искать её следы надо в местах скопления молодежи, сиречь в местах злачных, где, несмотря на строжайший запрет, подросткам спокойно продадут и пиво, и сигареты поштучно.
Подучётники её, которые иногда нехотя, но делились информацией вроде «кто с кем, кто где», мямлили. Босиком в их компаниях никто не ходил, только если сильно бухой, это считалось «косячным», босая девушка – «парчушкой», босой парень – вообще худшим из всех зол, «лохом галимым». Вовка-Палец, когда-то промышлявший грабежом киосков, вспомнил, что примерно неделю назад видел высокую худую девку со следами густой косметики на лице; да, в каком-то платье с блёстками, «мечта барахолки», и босая. При этом то ли пьяная в драбадан, то ли накуренная; шла очень неровно, голые ноги бороздили асфальт, как пахали. И да, кстати: лапы здоровые, размер сорок третий, не иначе, а головка ма-а-асенькая. Птичья. И ещё Вовка заметил: вроде мужик за ней шёл, приглядывал. А что, мужик, как мужик, вроде молодой, очки тёмные, бейсболка яркая, рубашка белая…
Выслушав рассказ подростка, Лариса направилась в центр, между двух корпусов Торгового, где обычно обитали торговки всем, чем можно, от китайских игрушек до пучков редиски. Суп-Дракон, кстати, давно мечтал разогнать это торжище, примерно наказать «за спекуляцию», но сам Волкогонов его осадил: вы что, не понимаете, что пенсионерам жить не на что? Хотите последней копейки лишить?!
И вот одна из женщин рассказала, что приходит к ней регулярно девчонка, всегда – босиком; приветливая и вежливая. Чёрные волосы, фигурка хорошая! Учится она вроде в Университете, вроде приличная и всегда на рынке покупает свежие овощи, мёд и кедровые орешки. Причём, как торговка рассказала, мёд девушка использует не как люди: делает из него и орешков втирание для ног. Чтобы, мол, кожа нежнее была… Вроде умная, а дура-дурой: кому на ногах её нежная кожа нужна? Добро бы титьки или задницу мазала мёдом, это-то понятно.
А девочка буквально только недавно была… Ушла? Да, купила банку мёда да ушла. И никто не видел куда.
Обегав половину «верхушки», Лара поняла – бесполезно.
В общем, услышав за этот день массу полезных отзывов граждан о босоногих разгильдяях на улицах, Лариса вернулась домой – перекусить. Злачные места начинали «работать» гораздо позже.
Оставалась только одна проблема: в чём охотиться? В поисках чего-то щадящего обожжённые ступни Лариса залезла на антресоли, долго рылась там, вдыхая плесенный запах перепревшей кожи, старой резины и войлока, отчаянно чихала и наконец выудила из горы старой обуви китайские матерчатые тапочки, сделанные в виде полукед. Были они чёрного цвета, с серой союзкой. Она обула их, прошлась по комнате… Встала перед зеркалом.
На неё смотрела добрая, грустная и бесконечно усталая женщина.
– Лара Крофт… – тихо проговорила она своему отражению. – Расхитительница гробниц… Интересно только чьих.
День этот оказался трудным не только для Ларисы Потапкиной. Раздавленный и совершенно деморализованный Малышев кое-как доработал до конца дня, дождался доклада Лидиева о трупах, обнаруженных в дачном поселке Ельцовки, и, подписав постановление о возбуждении уголовного дела, укатил домой, сославшись на головную боль. Ехал и знал: завтра с утра придётся подписать ознакомление с ещё одной бумагой – об освобождении из-под стражи гражданина Сухомлинова. То, что ловкая адвокатесса, эта Хайрат Талгатовна, уже получила разрешение областного прокурора на освобождение Сухомлинова под подписку о невыезде, и оно завтра утром, минуя Малышева – Господи, всё уже решено! – объявится на столе начальника ИВС, и двери КПЗ к обеду выпустят несчастного узника, было для него ясно как день. И то, что Горина начнёт работу своей группы с разносного совещания, на котором проедется и по нему, грешному, стальным катком: вот, мол, товарищи, как топорно работают некоторые наши спецы! – тоже было ясно, а доброго настроения это не прибавляло.
Лидиев вернулся в свой кабинет после осмотра трупов в морге тоже поздно, к вечеру, оформил документы дежурного следователя и ознакомился с приказом о включении себя в оперативно-следственную группу Гориной. Этому он ничуть не удивился, даже обрадовался скорее, ведь Горина слыла цепким профессионалом.
В его голове всё вертелась та СХЕМА, которую дала ему своим рассказам женщина из ПДН – и в которую, как в мозаику, вплелись новые детали с убийства в Ельцовке. Лидиев не сомневался: убитая Шилова и убитые девочки – дело рук одного и того же исчадия ада. Исчадия, которого звали совсем не Вячеслав Сухомлинов! Как он наслаждался насилием… Словно вино смаковал. Интересно, что чувствовала наверняка задыхающаяся от боли и страха девчонка, грызя – чувствуя кровь во рту! – пальцы ног подруги и насилуемая сзади этим уродом?! Именно сзади – так он мог всю картину наблюдать, и не своим проклятым «хозяйством», а подобранной бутылкой. Да, эта деталь о многом говорит в его психологии, но ещё больше говорит то, что убийца знал про «кладбище кораблей» в Ельцовке. А о нём мало кто знал, исключая, конечно, близлежащих дачников. Территория находилась на балансе Речпорта; и тогда её огораживал железный забор. Речпорт обанкротили, забор сдали на металлолом. Что этой сволочи было прекрасно известно!
Проклятье. Значит, он – МЕСТНЫЙ! Надо будет обязательно рассказать это Гориной. Всё в схему Литовки укладывается – из микрорайона «Щ» этот нелюдь, точно. Только вот с Шац пока не получается ничего – каким боком он связан с ней? Это дало бы дополнительные ниточки. Но Валентине сейчас не до этого, конечно. Наташку ищет!
Из дома он попытался вызвонить Надежду. На кафедре трубку не брали, а в её общежитии басовитая недовольная вахтёрша сказала, что та куда-то уехала, давно не появлялась, и вообще, она, вахтёрша, ничего не знает и не затем тут сидит, чтобы для всяких там на девятый этаж корячиться! Лидиев настаивать не стал, считая вариант тупиковым. Тем более что благодаря стараниям Валентины уже был составлен, с участием профессора судебной медицины, подробный психологический портрет убийцы.
А Горина между тем этот вечер провела в компании очень солидного человека…
Новосибирск, Академгородок, Верхняя жилая зона. Коттеджи.
ГОРИНА и АКАДЕМИК
В научном центре Новосибирска, признанной независимой «республике» учёных – Академгородке, всегда существовала особая власть. И висела она, словно тяжёлый, созревший плод, на ветке – на ветке железнодорожной, уходившей в сторону микрорайона от основной, алтайской, линии. В то время, когда в городе люди давились в очередях за картонной колбасой и жутко дефицитной сгущёнкой, сюда, на эту ветку, ночью заходили товарные составы. Вагоны с пломбами станции «Москва-Сортировочная» скрывались за стальными дверями могучей и всесильной организации – УРСа, Управления ресторанов и столовых. А уже отсюда по «столам заказов», эдаким распределителям желудочных благ, растекались шоколад и мандарины, «мясо гов., первой кат.», «яйцо диет.», сыр, сухое молдавское вино, армянский коньяк, икра чёрная паюсная и прочие гастрономические прелести. Что-то шло на столы мэ-нэ-эсов и сэ-нэ-эсов, этих рыцарей научного образа – ученых паладинов, а самое лучшее из этого – на столы их сюзеренов, академиков и членкоров.
Именно Президиум СО РАН, великий и недоступный, РАСПРЕДЕЛЯЛ эти блага – поэтому всё, что делалось в Академгородке, делалось только с одобрения Президиума. И даже начальник милиции, которого в городе назначали депутаты горсовета, здесь выбирался решением Президиума – пусть и негласным, а кандидатура прокурора района тоже рассматривалась научными старцами.
С давних пор прокурорские ходили на доклад к Президенту СО РАН чаще, чем к своему городскому начальству… Так было и сейчас. Раиса Максимовна, получив по факсу копию постановления областного прокурора о создании оперативно-следственной группы под её началом, тут же отправилась к президенту; и так как лично знала этого вершителя городковских судеб – когда-то вместе работали по партийной линии, – то она поехала прямо к нему в коттедж, уютно спрятанный за мохером соснового прилеска.
Академик с забавной фамилией Добренький занимал этот пост уже три года: выплыл на волне постперестроечной, точнее, на её отливе; отлив же унёс в США и Израиль самых мудрых и опытных вкупе с молодыми и головастыми, оставив середнячков – оттуда попал в это кресло и Добренький.
Эдуард Исидорович Добренький был человечком очень маленького роста, миниатюрным: маленькие ручки, маленькие ножки в начищенных ботиночках, маленькая лысая головка. По специальности Добренький был генетиком, что определяло его некую отстранённость от основной среды физиков и химиков, которые считались в Городке кланом властвующим, – поэтому Добренький отличался суперосторожностью, да и, по правде говоря, давно уже не занимался генетикой, погрязнув в решении бытовых и финансовых проблем, что диктовало ещё большую осторожность в его действиях. Тут не так слово скажешь, одно грубое движение – и ведь заклюют! Добренький был очень добр, хлопотлив, много улыбался, собирая личико в морщинки – и, наверно, именно эта показная доброта в сочетании с умением делать всё, по сути ничего не делая и не принимая никаких решений, держала его на плаву. И в таком высоком кресле.
Раису Максимовну подвезла к даче академика прокурорская «Волга» по полукилометровой асфальтовой дорожке, проложенной в лесу специально – к самому крылечку коттеджа. Выйдя из автомобиля, женщина окунулась в жаркий смолистый дух: дневная жара остывала, увязнув меж сосен жёлтым желе – и сразу ощутила, как намок в интимных местах от пота её черный брючный костюм, как ноют натруженные сорокапятилетние ноги в дорогих, но неудобных туфлях…
К дверям коттеджа, отделанного деревом в добротном стиле бывшей ГДР – салатно-чёрным, панельками, вела дорожка из ровнёхонького, хорошо укатанного и не пачкающего обувь белого песочка, тёплого, набравшего за день в себя солнца; было бы хорошо разуться и пройти по этому песочку, давая отдых натруженным ступням – но такой идиотизм не мог даже на секунду придти в голову заслуженному работнику прокуратуры, юристу с высшим образованием, целому «важняку». Слегка морщась, Раиса Максимовна прошествовала к дому, толкнула дверь… Академик ждал её, они созванивались.
– Проходите, Раечка, проходите, милейшая! – послышался из прохладных глубин коттеджа нарочито дребезжащий голос. – Сейчас я вас кофейком напою. Только не разувайтесь.
Последнее он мог бы и не говорить – и так ясно, что не по чину; сам Добренький по коврам дома ходил в тех же блестящих ботиночках, в мышиного цвета брюках, белоснежной сорочке и галстуке в серую тонкую полоску. Джентльмен!
О деле сразу спрашивать не стал: политес, всё ясно. Поговорили о погоде, под чашечку ароматного бразильского «Жануар Мокко», под пузатую рюмочку коньячка: «Ну-ууу, милейшая, можно, можно немножечко, не чинитесь!» Краем глаза Раиса заметила в кипе газет молодёжный еженедельник с большим заголовком: «Сибирский маньяк пойман. Ходите босиком! Наш специальный корреспондент…» Академик поймал взгляд, усмехнулся:
– Да вот, ударили они, понимаешь, в колокола… продолжение в следующем номере! А продолжение-то у нас нерадостным будет, как считаете?
– Да уж… Вы знаете, Эдуард Исидорович, я так на Малышева надеялась! Вроде и профессионал такой, а дело так развалить! Кошмар просто!
Добренький головой покачал: да, верно, кадры решают всё! И решают часто в не в лучшую сторону.
– А я вас поздравить собрался… Слышал, всю работу на себя берете?
– Областной прокурор подписал постановление. Будем навёрстывать.
– Ага, хорошо, хорошо… Есть наработки, да, Раиса Максимовна?
– Есть, конечно. Пока товарищ Малышев там штаны просиживал и вот… – она кивнула на газету, – интервью раздавал, я переговорила кое с кем. Были у него люди в группе, которые в верном направлении шли. Материал хороший собрали.
Добренький счастливо засмеялся – тонко, скрипуче.
– Да, да, это очень хорошо… Может, поощрить? А то ведь я знаю, милиция-то у нас в загоне, совсем в загоне. Квартирка есть у этого товарища? Активного?
– Рано пока имя называть… – тактично уклонилась женщина. – Вот раскроем дело, тогда… Есть у Волкогонова в отделе толковые люди, Эдуард Исидорович, есть. На них-то и вся надежда.
– Вы кофеёк-то пейте, пейте… Ещё заварить?
– Да нет, Эдуард Исидорович, пожалуй, не надо… Я поеду скоро. Я что хотела у вас спросить: а может, вот… так осторожно, деликатно, я бы сказала, намекнуть в нашей районной многотиражке гражданам?
– О чём, Раечка?
– Ну, как… Например, чтобы девушки босые не шлялись. А то ведь это поветрием, я смотрю, станет. С такими-то статьями. Смотрите, им уже «разрешили»! А разрешать-то рано. Преступник не пойман. Глядишь, мы и убережём ещё кого-нибудь.
Академик не отвечал. Смаковал коньяк, двигал губами. Потом всплеснул маленькими ладошками.
– Да, это вы правы… Внешний вид, конечно, нашего научного центра, м-м, далёк от совершенства. Как-то распустились все. Но я полагаю, не надо, Раечка. Не надо людей пугать. Вообще, чем меньше они будут знать про подоплёку этих убийств, тем лучше.
– Но ведь говорят… Смерть Шиловой, потом эта сегодняшняя страшная находка. В Ельцовке. Две девочки. Я с матерями разговаривала – господи, это ужас! Девочки были золотые, не пили, не курили, одна на соревнованиях за район – по теннису – первенство выиграла. У них такие характеристики! Да и, может, общественность нам подскажет… сигнал даст?
– Ну и всё же, Раечка. Не надо. Пусть, значит, думают, что это бытовое убийство. Шилову убили с целью ограбления, я в секретариате, когда обсуждали вопрос с панихидой, так и сказал: подонков, мол, много нынче, наркоманов. И девочек… скажем так, тут лагерь недоглядел. Трудные подростки, среда неблагополучная…
Он вздохнул и кольнул взглядом женщину: мы-то с вами понимаем, почему этих двоих «золотых» именно в этот лагерь засунули?! Понимаем. Но сор из избы выносить не надо!
– Будем разбираться, я уже успел пожаловаться в мэрию: что же это, такое учреждение и на территории научного центра! Пусть их вон, в Первомайку сгонят. Там сплошное зверьё уголовное. Так что не надо никаких сообщений, Раечка. Вы работайте… работайте спокойно!
…Так они и решили; Горина уходила от академика успокоенная. Если Добренький считает, что шум поднимать не надо, значит, и ей будет проще. За Добреньким – как за каменной стеной. Проваленное дело не станет её личным позором. Ну а Малышев… Малышеву аукнется. Да и то хорошо: лишний повод к почётной и благодарной пенсии. А там, глядишь, и место районного прокурора ближе станет!
Раиса Максимовна втиснулась в ещё горячую «Волгу». Господи, как же ноги ноют! Надо будет перед сном ванночку противомозольную сделать. С эвкалиптом и облепихой.
Машина выезжала из района коттеджей по извилистой улице, носящей нерусское имя одного из академиков, отцов-основателей Городка. Здесь замерли в покое сосны и желтели, белели за их стволами аккуратные домики на две семьи. Тишина, уют, чистота! Как в американском пригороде, каким его показывают в кино. Машина шла легко и уверенно: асфальт здесь не раздолбали, асфальт тоже был тут элитный, заботливо уложенный. Только один раз «Волга» судорожно тормознула и сбросила скорость. Через дорогу переходила девушка в белом, ситцевом, наверно, платьице. Водитель Алексей, выдержанный холёный мужчина лет тридцати, вполголоса ругнулся – очень корректно, что-то вроде «Чёрт», а потом присмотрелся, оборонил:
– А… слепая.
Раиса Максимовна проводила девушку взглядом сожалеющим и сердитым. Мало того что слепая – видно, как неуверенно идёт и как безжизненно смотрят в одну точку неподвижные, невидящие глаза, – так еще и босая. Девушка ступала по тёплому асфальту голыми ногами аккуратно, ласково – и, видно, с наслаждением, на крепкую пятку налип листик… Тьфу! Понятно, что слепая. Была бы зрячая – так не таскалась бы.
– Поехали, поехали! – недовольно пробормотала Раиса Максимовна и отвернулась от девушки, скрывшейся на лесной тропинке.
