«ПИРШЕСТВО БОСЫХ» (законченный вариант). Глава 2. Барин в шапке и босиком.

ИНТЕРМЕДИЯ В РОВД.

Советский район, 1:45 ночи.

СЫРОМЯТНИКОВ и ДРУГИЕ

– Прикинь, она его вилкой угрохала! – захлёбываясь от смеха, сказал Синичкин. – Прямо в горло… Левой ногой!

Сыромятников хмыкнул за пультом дежурного, а большой и бесформенный, как куль с картохой, участковый Рымарь недоуменно поднял кустистые брови от бумаг: он сидел в самом углу, составлял задним числом протоколы – и вольный пересказ Синичкиным эротического триллера «Труп к ужину» весьма мешал ему в этом благородном занятии.

– Ты чё мелешь? Как она – вилкой, да ногой?! — недовольно спросил Рымарь.

Синичкин захихикал. Погончики старлея смотрелись крылышками на его худых плечиках.

– Так он ей эта… пальцы на ногах обсасывал. За ужином. Ну, типа, ласки и всё такое… А она другой ногой вилку зажала и – бац!

– Тьфу, ёпт! – выругался участковый, до которого наконец дошел смысл фразы. – Всякую хрень собираешь… пальцы на ногах… обсасывал. Ну цирк!

– А чё… я как в фильме рассказываю. Я ж не сочиняю! – обиделся тот.

Капитан Валерий Сыромятников, дежурный по РОВД, сонно посмотрел на коллег. Потом сказал:

– Мужики! Анекдот про Рабиновича с Одессы и его жену знаете?

– Не-а…

– Слушается бракоразводный процесс. Судья спрашивает у Рабиновича: «Какова причина вашего развода с женой?» Рабинович отвечает: «Она меня не удовлетворяет!» Ехидный голос из зала: «Всю Одессу удовлетворяет, а его нет, таки интересно!»

Коллеги, с небольшим промежутком на осмысление, заржали, а Сыромятников с гулким хлопком закрыл изрядно затрепанный КУП — Книгу учета преступлений, эту самую святую книгу дежурки. Припечатал ладонью и поднялся:

– Синица! Ты давай там не свисти, как Троцкий… Травишь тут душу. Давай-ка, начинай сводку составлять.

 

Но тут за мутноватым стеклом загрохотали никем и никогда не придерживаемые двери; выхватив из коридора толику затхлого воздуха, они обменяли его на высоченного, как ливанский кедр, сержанта ППС Снегорового и какую-то пухленькую, растрёпанную, перемазанную косметикой девку. Девка была в неряшливом жёлто-коричневом свитерке, из-под которого вылезали длинные, белые, как макароны, и исцарапанные босые ноги; явно пьяная, девица сразу плюхнулась на стул и разбросала эти макаронины по полу. Сыромятникову стали видны её грязные подошвы и длинные толстые пальцы, характерно искривлённые модным остроносым носком туфель…

Ногти на ногах у неё были подстрижены как будто садовыми ножницами.

Капитан хмыкнул, обошёл массивный стол с кнопками связи. Сержант матерился сквозь зубы; снял кепи, бросил на пульт и показал Сыромятникову свежую царапину на лбу:

– Видал, Валера?

Сыромятников, засунув руки в карманы, подошёл к девице – спросил лениво:

– Обувку где потеряла, красавица?

– В ка-ра-ган-де! — не очень чётко, но уверенно ответила та, подняв синие глаза: в них плескалась, как минимум, пара бутылок крепкой «Балтики».

А сержант что-то искал на столе.

– Чего ищешь?

– Да куда вы КУП дели? Я щас её пропишу…

– Ты где её взял? Её ж в трезвяк надо.

– Ага! – огрызнулся Снегоровой, обнаружив книгу учёта и тряся ею в воздухе, как уликой. — Щаз… Ей пятнадцать. Стоит у супермаркета, пиво дует и матюкается. Ну, я ей замечание… Так видал – на лбу? Она туфли снимает и мне каблуком в глаз. Прикинь? Там каблук – как эта, блин, шпага, на хер…

– Так а туфли-то эти где? – вставил Синичкин, с любопытством наблюдавший за этой сценой: помдежем он был второй раз, ему всё в новинку было.

– Где, где?! — рявкнул вконец обозлённый пепеэсник. — Выбил у неё из руки… в кустах, наверно! Вы чё, блин, быки?! Оформлять её будете?

Сыромятников критически посмотрел на девицу. Та по-своему поняла этот взгляд: одной босой ногой почесала другую — причём кожа терлась об кожу с скрипом. Сыромятников зевнул.

– Веди её к Лариске, в ПДН. Пусть оформляет, это её контингент… – рассеянно бросил он. — Я пойду порядок посмотрю. Суп-Дракон сейчас припрётся на проверку – как пить дать!

За его спиной девица шлёпала пухлыми подошвами по полам райотдела, только что до густой серости бетона намытыми командой «пятнадцатисуточников» из подвала. Пахло, как во всех присутственных и казённых учреждениях, бумагой, пылью, тараканами и почему-то карболкой.

 

На втором этаже к этим запахам прибавился еще и резкий туалетный аромат. Что-то насвистывая под нос, Сыромятников заглянул за обшарпанную дверь с треугольной фигуркой и дурацкой точкой вместо головы – «Ж», покачал головой; потом, помедлив, вытащил из кармана ключи и запер хриплый от старости замок. Так вот! В деревянное ущелье узкого коридора, почти не освещённого лампами, падал яркий луч света – из кабинета Лидиева, следователя. Тот держал у себя мощную настольную лампу; Сыромятников вспомнил, что ещё утром хотел стрельнуть у Лидиева вкусную сигарку – тот курил редко, но метко: коричневые небольшие сигариллы без мундштука, ровно десять в жестяной коробочке… Да ведь забыл. Капитан решительно направился в сторону кабинета.

Лидиев выступал из мрака, как барельеф. Выходец из Грозного, он был притчей во языцех всего райотдела: единственный, кто иногда появлялся на службе в шейном платке. В этой цветной тряпочке, да впридачу в клетчатом или полосатом пиджаке, с тонкими фатоватыми усиками над верхней губой и смуглым лицом, Аснар Генрихович Лидиев очень напоминал мелкого провинциального афериста, обещающего «увеличение бюста за полчаса без лекарств и инъекций». Но это ощущение было обманчивым: Лидиев не только блестяще закончил юрфак, но и отучился в Академии права при ВПШ – ещё в те благословенные времена, когда национализма, как и секса, в СССР не было.

– Работаешь? — для приличия сказал Сыромятников, незаметно втираясь в кабинет. – Ты чего так поздно сегодня? Прям горишь на работе…

Лидиев поднял на него худое, фасолиной, лицо. Прищурился (он был слегка близорук). И полез за портсигаром. Лениво обозрев лежащие перед следователем бумаги, Сыромятников удивился:

– А ты чего у розыскников хлеб отбираешь?! Или это тебя нагрузили… Не фига себе! И так народу полно…

– Да нет… Это я так… сам.

— «Версиюшку проверить»?

– Ну, посмотреть кое-что.

На столе рассыпались иконками нечётких фото розыскные дела – из серии «ушёл и не вернулся». Скорбные листы бумаги, хранящие отпечаток горя – ведь в розыск человека подают через месяц, не раньше, когда слёзы уже выплаканы и становится ясно, что разыскивать имеет смысл только тело, а идти надо не в милицию – а на кладбище: присматривать место. Металлически бесцветные описания, лица овальные и круглые, родинки – особо тщательно прописываемые в листах! – на лопатках, поясницах, ягодицах и даже половых членах. Птичий язык описания вещей: «матерчатая ветровка синего цвета, водолазка серого цвета, олимпийка синего цвета, вязаная чёрная шапочка». Вязаная чёрная шапочка! Мало ли таких… С фотографий, пришпиленных к листам скрепками, смотрели, как правило, «паспортные» фото, неиспользованный листок которых хранится почти в каждой семье: вспугнутые лица, сведенные брови, жилистые шеи в расстёгнутых воротниках сорочки или уродливые, кое-как завязанные узлы галстуков.

…Следователь протянул ему коричневую сигариллу; капитан взял её, провёл под носом – ароматный запах шёл от шершавой коричневой её оболочки. Курить сразу не стал и по привычке засунул за ухо. С трудом подавил очередной зевок:

– А-ааэ… А я-то думал, тебе Пантелеич подсуропил. В порядке шефской помощи.

– Нет. Я сам.

– Ладно. Так ты смотри – он сегодня обход опять совершает. Попадёшься…

– И что?

— Он же как говорит: «Работник после работы – лентяй по жизни!» Я вон даже сортир женский закрыл. А то как сейчас завалится…

– Зачем закрыл-то?

– Так там только вымыли! Пэпээсники начнут с постов сменяться, они же не в мужской попрутся — там канализация протекает, мой – не мой… Они в женский. Натопчут. А мне чего, опять из подвала гопоту поднимать?! Не-а. Пусть уж лучше к утру блестит, как яичко. Да и ты бы шёл домой, Генрихович.

– Ладно. Мне уже немного.

Он склонился над листами и начал бормотать под нос: «…на вид пятнадцать-шестнадцать лет, худощавого телосложения, уголки губ опущены, волосы прямые, светло-русые, на правой стороне живота шрам… брюки чёрные, ботинки не установлены, без обуви… куртка матерчатая». В этот момент из коридора послышался какой-то невнятный шум, и Сыромятников, оставив увлечённого Лидиева, торопливо вышел.

 

В коридоре по бетонным рисункам ходила Лара – молодая женщина из инспекции по делам несовершеннолетних. На ней был обычный милицейский китель, серый и слегка заношенный; погончики старшего лейтенанта обтрепались. Непривычно было лишь то, что Лара, балансируя, ступала по светлой полоске в рисунке пола босиком. Её небольшие, широкие в кости ступни имели ту характерную двухцветность, что отличает ноги всех женщин, вынужденных приносить летний день в жертву обуви. Загорелые до бронзовости щиколотки и каёмка белой кожи по краям ступни и на пальчиках ног, жалких, без маникюра; белая шершавая пятка и мозоли… Пальчики подогнуты, так называемые «молоточки», а большой палец слегка скошен. Лара ходила по холодному пыльному бетону пола легко, и звук её босых шагов был ласковым, как шорох морского прибоя.

Сыромятников издал своё привычное хмыканье.

– А ты чё это, Ларка?

Женщина подняла на него глаза и заметно смутилась – была она полненькая, и румянец сразу же залил щёки и прокатился огнём по белой шее.

– Да… вот… Это же ты туалет закрыл?

– Ну.

– Девочке этой плохо стало. А там в вашем туалете – грязища от канализации. Ну, я ей свои туфли дала, чтоб ноги не пачкала.

– Ну и дура, – спокойно резюмировал капитан. – Суп-Дракон сейчас нагрянет… он тебе тут такую аморалку пришьет. Нарушение формы – как пить дать.

Из-за двери туалета раздались те же самые хрюкающие звуки: девицу мучительно рвало. Сыромятников ещё раз с сочувствием посмотрел на голые, какие-то очень домашние босые ступни Ларисы и пошел к лестнице.

Надо ещё заглянуть к себе, для очистки совести. Дежурство дежурством, а оперской работы никто не отменял. Начальник УРа ведь не посмотрит, что Сыромятников «через день на ремень».

Сунулся в отдел, привычно не стучась. И точно: вот он, за крайним столом сидит – Слава Курилов, лейтенант, два месяца как к ним переведённый из Центрального, переехал с матушкой, а от города до их эмпиреев часа полтора по пробкам…

Опер глянул на часы; потом подошёл, присел. Сунул в рот подаренную Лидиевым сигариллу. Закурил. Сказал лениво:

– Курилыч! Ты бы домой уже шёл… Третий час ночи скоро.

– Сейчас, бумагу допишу, пойду. Мне тут идти-то до Ельцовки… Десять минут через лес.

– Угу. Понятно. А что пишешь?

– Да по той кровище. В подвале.

– А! Ясно.

Неделю назад кто-то обнёс складское помещение предпринимателей в Верхней жилой зоне. Проникли через вентиляционные ходы, разбросанные по Академгородку; они соединялись с этим помещением. Самое смешное, что выволокли отнюдь не самое дорогое – не ящики с водкой, которых там имелось аж семь единиц, а контейнеры со «Сникерсами» и прочей сладкой дребеденью. Плюс две коробки жевательной резинки. Дело было плёвое, ясно, что работали несовершеннолетние, операм это вообще мало интересно – вон, пусть ПДН работает, но на выходе из складской двери обнаружили просто жуткую лужу кровищи. Сыромятников тогда сказал мрачно: «Здесь что, барана резали?» — и вопрос остался риторическим.

Сейчас, похоже, он мог получить ответ.

Пальцы Курилова – длинные, тонкие, артистичные – стукали по клавишам. Опер выпустил в сторону струю дыма:

– И что? Нашёл объяснение?

– Да. Мочка уха.

– Чего?!

Курилов оторвался от печатания. Было ему около тридцати. Хорошее, располагающее лицо, круглое – но мало чем запоминающееся, короткие волосы. Всегда свежая рубашка. Ещё от него пахло одеколоном и табаком, хотя сам он не курил; когда курильщик Сыромятников поинтересовался, новый сослуживец засмеялся:

– С дядькой своим в шахматы играю, регулярно. А он смолит трубку, зараза! Обкуривает меня по-чёрному…

– А, то есть табак такой душистый?

– Конечно.

Впрочем, по сигариллам Лидиева опер и сам это знал. Сейчас же Курилов объяснил.

– Там, примерно на уровне метр шестьдесят от пола, из стены торчит обрезанная проводка. И она тоже в крови.

– И что? А, ну да, туда не посмотрели.

– Вот. Ну, это средний рост подростка. Выскакивали, по уху ему и пришлось. А это такая зона. Там кровь просто хлещет. Разодрал себе ухо, наверное, в темноте не заметил.

– Блин…. Тоже верно. Ну, шерлок ты холмс, в Бога мать. Давай пиши, Суп-Дракону понравится. А то прям кошмар на улице Вязов на это дело вешают…

Ещё сделав пару затяжек и забычковав драгоценную сигариллу, Сыромятников вышел. У Курилова хорошее медицинское образование – пять курсов окончил новосибирского меда, потом что-то там в жизни не заладилось, бросил, устроился в милицию оперуполномоченным, благо он одновременно с медицинским ещё заочно на томском юрфаке учился. Да уж, до капитана ему ещё пахать и пахать, несмотря на диплом юриста, который он вот-вот должен получить.

Опер сошел уже ступенек пять вниз, до пролёта – мимо обитых коричневым стен и пожелтевших фотографий строящегося района на этих фанерных стенах, как перед ним неожиданно выросло нечто высоченное, худое, в плаще цвета деревенской пыли, в фуражке, сидевшей на седой голове чудовищной сковородой, и при погонах подполковника.

– Здравжлаю, трщ подполковник! — гаркнул Сыромятников и тут понял, что сам крупно обмишулился: фуражки на том месте, куда он уже тянул руку ленивым жестом, не было, а была она… да, в дежурке была.

Исполняющий обязанности начальника райотдела, имевший обидную кличку Суп-Дракон, он же Пантелеич, брезгливо отодвинул капитана рукой в сторону и обронив: «Головной убор обуйте спервоначалу, товарищ капитан!» – заколыхался плащом вверх. Сыромятников обмер; предчувствуя, рванул вниз, в дежурку.

Видимо, там уже видели пронесшийся сквозь холл серый призрак. Поэтому сделали оргвыводы. Сержант Снегоровой и Синичкин прекратили дискуссию об уместности облизывания ног любимых и углубились в работу: Снегоровой делал вид, что пишет рапорт, а Синичкин лихорадочно доделывал сводку. Участковый же ещё глубже зарылся в бумаги.

Едва Сыромятников успел тигриным прыжком вскочить за пульт и нахлобучить фуражку на голову, с лестницы рухнул на уши звук Ниагарского водопада. Подполковник Григорий Пантелеевич Пантелеев всегда говорил, что он «не кричит, а внушает». Внушать он умел…

– …ты бы, Потапкина, ещё ночнушку одела, значит! Хоишь, как, понимаешь, за это самое… сам-это. Молчи лучше! Скоро голяком шляться буете, да?! Бардак-расврат, сам-это. Развели, понимаешь, за это как самое!

Самым интересным было то, что девчонки шли впереди, торопливо шлёпая босыми ногами по ступеням, а Суп-Дракон подгонял их сзади, гневно потрясая, как хворостинкой, туфлями Ларисы, которые зажал в руке.

Сыромятников только покачал головой.

Наконец, подполковник управился с «развратом» и зашёл в дежурку. Как положено, «Господа офицеры!» – вскочили, дернулись, рявкнули… Суп-Дракон остался доволен.

– Молодцом! — строго сказал он, подчёркнуто скрупулёзно делая отметку в журнале проверки. – Но сам-это… С этими, значит, бабами! Ох, доиграешься, в таком, значит, ракурсе… А так – молодцом.

– Да уж доиграюсь, товарищ подполковник, – нахально ответил капитан, — если я уже второй месяц из дежурки не вылезаю. Скоро сам… как баба стану. С во-от такой ж…

Когда надо было, Суп-Дракон умел быть гибким. Жестом показал: мол, пойдём, выйдем. Расписался, вывел Сыромятникова за толстое стекло дежурки в коридор, взял за пуговицу.

– Ты, сам-это… Я ж понимаю. Рапорт подписал. Сам-это… Розыскникам помоги, а? А я тебя с дежурств скину.

Сыомятников пожал плечами, и Суп-Дракон нахмурился:

– Ладно, ладно… Сам пойми: Шайхоев в отпуске, Фёдорова на учёбу отправили, Кислинская рожать ушла. Кому там работать-то? Курилов новый, нашу поляну не знает. А то смотри, сам-это…

Суп-Дракон не договорил – видимо, так и не придумал страшной кары. И только повращав глазами под седым мхом бровей, ушёл.

Так была перевёрнута первая страница одной из самых зловещих историй Академгородка.

 

Новосибирск, Академгородок.

13:00, КАТЯ и БОРИС

Она назначила встречу у кафе «Улыбка», которое здешние остряки давно перекрестили в «Ухмылку» по причине особенностей тамошней кухни и обслуживания; погода стояла ни то ни сё: по голубому небу ползли лёгкие тучки, над городом-спутником Бердском набухала тёмная синева, а в воздухе дрожало марево духоты.

Эта мысль пришла к ней еще в Университете. Выйдя из аудитории, Катя присела на подоконник и критически посмотрела на свои чёрные джинсы и майку. Поймала себя на мысли, что ей стал слышнее звук шагов: грохот каблуков девиц по этим бетонным плитам – пушечный, выстреливающий залпом – и мышиная возня подошв кроссовок. Девушка почему-то сразу рефлекторно почувствовала — на уровне подсознательно ощущения –  запах пота и прелых носков… Потом решительно расстегнула ремешок на темных босоножках.

– Ты что? – спросила Селена, высокая девушка с ростом фотомодели, но грубоватым лицом и обесцвеченными короткими волосами.

Она стояла рядом, досадливо теребя в руках конспекты лекций, которые ей дали переписать: Селена предпочитала вечерами «клубиться», а утром – навёрстывать сон.

– Босиком пойду, – сказала Катя почему-то извиняющимся тоном и добавила: – Ноги сильно устали.

Селена фыркнула. Сама она была в остроносых туфлях и коричневых подследниках.

– Там же грязно. Дождь будет.

– Ну и что… тепло же.

– Да мне-то что… Ты к остановке?

– Нет, у меня встреча с одним человеком.

Селена еще раз фыркнула. Сама она перед встречей с полчаса бы красилась.

…Ощущая голыми подошвами приятную прохладу бетонного пола, Катя пошла к выходу. И ощутила, что несколько человек посмотрели на неё неодобрительно: какой-то препод, поднимавшийся по лестнице, а вахтёрша на входе даже с досадой качнула головой. Какое неприличие в храме науки! Чёрт, а ведь бородатый Борис прав: осуждают. И как она раньше не замечала?

Он поступил, как и обещал: сменил имидж. Теперь на нём были вылинявшие джинсы с двумя красноречивыми заплатками и майка с Че Геварой. Он сидел под тентом напротив мороженщицы и вытянул – как она тогда – босые ноги к солнцу. Катя отметила: очень загорелые, худощавые мужские ступни, с аккуратно подрезанными ногтями.

– Привет!

– Привет, Катерина… Опять?

– Ну так я же уже ваш агент! – отшутилась она. – А можно… сначала мороженое? У меня есть деньги!

– Ну, вы меня обижаете, — недовольно заметил он. – Я плачу за женщин всегда, я человек старой закалки. Если бы я вас соблазнял, я бы уже повёл вас в ресторан: шампанское, ужин и всё такое.

– Отлично… берите мороженое. Пломбир с шоколадной крошкой, если есть.

Когда она мелкими кусочками откусывала белую грушу, он заметил:

– Одна итальянская принцесса, сидя на террасе своего дома в жаркий день и поедая мороженое, с тоской сказала: «Ах, если бы это было ещё и запрещено!» С сожалением сказала, между прочим.

– Это тоже где-то написано?

– Да. Книга Ганса Селье «Как приспособиться к миру». Ну и некоторые эссе Виталия Парижского… неплохое чтиво. Ну ладно. Итак, вы рискнули прийти на вторую встречу. Значит, вы меня не боитесь…

– Почти нет. Если вы приставать не будете!

– Только интеллектуально. А знаете что? Ведь мы сидим на самой столбовой дороге. На пляж. Там уже два года отличная, нового асфальта дорожка.

– И что же?

– А давайте понаблюдаем за людьми. Кто как идёт…

– Ну, я всегда разуваюсь там, в конце Жемчужной.

– Правильно. Это традиционная точка. Отрезок пути за Жемчужной, за перекрёстком, уже не воспринимается, как ГОРОД: лес, шоссе. Вот в этом психологический момент: кто и где делает это.

– Это, похоже, важно…

– Да. Ведь есть люди, которые разуваются раньше, и есть те, которые даже по песку ковыляют на каблуках. Опять же – микрожест, микродетали. Я возьму себе пива, ладно?

У него короткая стрижка, а борода с небольшой сединой. Эдакий, слегка в возрасте, хиппи. Катя подумала, что среди её знакомых таких нет: либо бизнюки с барсетками и мобильниками, молодые, но уже как-то заматерелые; либо шумные, громкие, как несмазанные дверные петли, её сверстники в кроссовках и джинсах из фирменного магазина. С ними ей, кстати, никогда не было интересно.

– Вот, теперь порядок… Ага! Вот смотрите, идут три девушки. Я буду говорить негромко. Одна тащится в этих ваших модных бутсах…

– Я в таких не хожу.

– И слава Богу! Чудовищная обувь. Вторая – в сандалиях без каблуков. А третья… вон, в сарафанчике, идёт босиком.

Катя с интересом наблюдала за тремя девушками, которые действительно прошли мимо и остановились у киоска с мороженым. Ноги той, что отметил Борис, были маленькие, белые, с грязноватыми пятками.

– И какие выводы, мэтр?

– Ну, я не мэтр, я только учусь… Так вот, судя по тому, что в её пакете просматриваются только полотенце и купальник, она вышла из дома босиком. Сразу! Ваш тип. Судя по тому, что у неё очень незагорелая кожа… она делает это нечасто. Значит, это желание у неё – интуитивное и ситуативное. Вдруг захотелось, верно? Почему бы и нет? Но вот её подруг, видимо, что-то остановило… Что?

– Ну, наверное… – Катя вспомнила Селену. – Знаете…

– Может, на «ты» перейдем? – грустно спросил он.

– Хорошо, Борис. Знаешь, одна моя подруга говорит, что она не любит это делать в городе, потому что на асфальте – плевки и всё такое.

– Это надуманно, — парировал он. – Ты же ходишь спокойно?

– Да. Я мою ноги, и всё.

– Правильно. Это «синдром цивилизации» в чистом виде. Иначе говоря, многие любят делать ЭТО, но так называемые приличия давят, и они избрали для себя паллиатив: босиком можно только на природе, по травке или песку. То есть там она дают волю желанию, а здесь, в Городке, – нет.

Девушки прошли, скрывшись в тени деревьев по краю улицы. Борис отпил глоток пива и продолжил:

– А ты заметила, КАК она шла?

– Как?

– Осторожно. Боясь наступить на что-нибудь. Значит, и у неё этот синдром есть, но она его переломила. То есть у неё возобладало желание эксперимента, причем подсознательно она чувствует, что для неё это что-то необычное и запретное. Поэтому и шла так… Понимаешь, кто-то идёт, колотя пятками, как солдат на плацу. Кто-то шлёпает. Кто-то тяжело переставляет ступни по земле, как будто идёт по грязи и она налипла на подошвах.

– А я как шла? Наблюдал, наверное…

– Естественно. Метров за тридцать. Так вот, ты идёшь, как кошка: всей ступнёй, от пятки до пальцев, мягко. Причем ведь эта манера походки сохраняется и когда человек в обуви – в меньшей степени, но тем не менее. Так ходят женщины-кошки: своенравные, склонные к экспериментам, но осторожные.

– Выходят, я кошка…

– Погоди. Ещё один экземпляр…

Борис замер; он смотрел куда-то поверх её черной головы, и глаза его, как два лакированных чёрных шарика, зажглись агатовым блеском – он смотрел, будто увидел либо ангела во плоти, либо исчадие ада… Катя нетерпеливо спросила:

– Ну что там, что? Чего ты так смотришь?!

Он не отвечал.

 

ИНТЕРМЕДИЯ С ПИСЬМАМИ.

Ул. Советская, дом 14.

ЛУКЕРЬЯ ШАЦ и АЛЕВТИНА ЮРСКАЯ

Алевтина была её «наперсницей» (хотя очень сердилась на это звание, подсознательно чувствуя в слове «наперсница» аллюзию с перстом, на который «надевают»; а это ей не нравилось!) – и, хотя являла собой практически полную противоположность полненькой, одышливой и суетливой Лукерье, тем не менее всегда вносила необходимое равновесие в эту дружбу. Высокая, ширококостая, всю жизнь проработавшая на «должностях без образования» – уборщицей, вахтёршей, стрелком ВОХРа, разнорабочей в типографии, Алевтина Кузьминична Юрская вынесла из опыта жизни некоторую скептическую безапелляционность и уйму самых разнообразных знаний. Бывало, в общении между подругами полезным оказывалось и то, и другое.

Дураков нынче нема – Лукерья Семеновна сначала исследовала письмо по методу Шерлока Холмса: детективы она, слава Богу, читала. Однако никаких водяных знаков и иных отличительных особенностей вроде «плотной голубой гербовой бумаги по шесть пенсов за пару» она не нашла, а обнаружила лишь свой седой волос. Бумага для принтера, белая, пачка по 130 рублей – сказал бы опытный человек, но и такая информация ровным счётом ничего не значила. Потом Лукерья Семеновна достала из комода старенькую лупу с чётким профилем Сталина на изъеденной временем бронзовой окантовке и долго изучала шрифт. За этим занятием её и застала пришедшая Алевтина, в переднике и с солонкой в руке.

– Вот оно, заодно и сольцы у тебя возьму, совсем свою извела, – деловито заметила Алевтина с порога. – Ну, Луш, сказывай, иде маньяк?

Лукерья показала ей письмо и в двух словах, близко к тексту, пересказала содержание. Но вместо радости за совсем не юную следопытку получила, как обычно, отповедь:

– Оссподя! Да что ж ты за дура-то, Луша! Какие сейчас те регистрации в Ка-Ге-Бе? Етих принтиров, знаишь, скоко стоит… по всем конторам разным! Мы столько с тобой мух не наубивали. Пустое это всё.

Попытка проявить возможные «симпатические» чернила над паром тоже не принесла успеха. Листок так и оставался листком белой бумаги с напечатанным на нём текстом — шрифт Таймс Нью Роман, размер «10», принтер — лазерный, скорее всего LaserJet-4500EX. Только и это ничего бабкам-сыскарям не дало.

А Лукерья хотела как раз поймать негодяя.

– Нет, Аля, ты вот что смори: а чегой-то он именно мне пишет? Чегой?

– Понравилась ты ему шибко! — буркнула Алевтина.

– Не… тут расчёт какой-то! Честное слово, Аль… Расчёт. Знает он меня. Где-то рядом крутится.

– Да, может, и пошутили это всё! — отмахнулась Алевтина. – Так у тебя сольцы-то есть?

– Да погоди ты со своей сольцой! Видишь – он что пишет: «Мизинец пришлю». Вот же изверг… Слушай! – Лукерья Семеновна застыла с вытаращенными глазами. – А может, это Колька-Сударь?

– Да ну! – усомнилась Алевтина. – Он, поди, и мозги-то ужо пропил давно!

– Не скажи, не скажи… По слогу-то его, точно! А помнишь, в прошлом годе он этой профессорше ноги-то целовал?

Случай был забавный и вместе с тем подозрительный; странный какой-то. Был разгар лета, пыльное марево лежало во дворах удушливым капюшоном, притаившись мохнатой пылью в тенистых уголках. Двор, в котором жила Лукерья Семеновна, выгодно отличался от прочих наличием скамеечки и столика у старого тополя; иногда это приносило дополнительные хлопоты – когда столик оккупировала молодежь или алкаши, но иногда скамейка служила пристанищем для усталых путников, коротающих тут обеденный перерыв в присутственных местах: через дворик пролегал путь в городское БТИ и иные полезные учреждения.

Если среди жёлто-красного, обставленного железными качелями и турниками двора появлялись ведущие нездоровый образ жизни молодые люди и пробовали безобразить в оазисе, Лукерья открывала окно и начинала завывать сиреной, отнюдь не сладкоголосой. К этому быстро подключались две-три соседки снизу, и компания обычно ретировалась. Ну а если за столиком происходили дела более мирные, Лукерья не вмешивалась.

 

…В тот день она возилась у плиты – и, мельком глянув в окно, заметила, что присела за столик женщина лет тридцати, не более. Элегантная, с чёрными волосами, тонколицая – что-то восточное было в её бровях, остром подбородке и красиво выпуклых скулах. На ней была кожаная юбка, кофточка какая-то жёлтая и серый пиджак с «плечиками»; женщина села покурить и отдохнуть. Первым делом она разулась, поставила босые ступни на туфли – чтобы не запачкать о пыль – и закинула ногу на ногу… Даже со своего этажа Лукерье было видно, что у этой женщины узкая, невероятно тонкая и худая ступня – словно крыло ангела, с длинными пальцами, с хорошего бронзово-золотистого цвета кожей: она явно не пренебрегала пляжем!

Почему Лукерье тогда показалось, что брюнетка в темных очках с «хомутиком» – профессорша? Наверно, потому, что та манерно курила, отставив тонкое запястье, да и достала из сумочки какую-то толстую книгу в чёрном переплете; более Лукерья не разглядела.

И тут появился Коля-Сударь. Бывший лет десять назад преподавателем университета, а ныне совершенно спившийся, Коля тем не менее не утерял способности излагать свои мысли цветистым слогом, причём довольно складно. А мысли у него были каждый раз одни и те же: «Не соблаговолите ли вы, сударыня, оказать всевеликую милость вашего покорного слугу опохмелимши?!» Фигура Коли-Сударя, в тапочках на босу ногу, тренировочных штанах, лохматом от старости пыльнике и шляпе с обвисшими полями, приблизилась к брюнетке по сложной траектории. Та сначала отложила фолиант, потом спрятала его в сумочку – небольшой такой кирпичик. А затем произошло неожиданное. Коля-Сударь шевелил губами – а что говорил, оставалось лишь догадываться! – долго махал своей бесформенной шляпой… Потом опустился на одно колено; «Джентльмен заср…ый!» – подумала Лукерья Семеновна, а потом…

Он взял в руки ступню этой брюнетки и начал… лизать.

Да-да.

Перед Лукерьей было фигуральное воплощение известной фразы «ноги мыть и воду пить». Под окнами её, в окружении облепленных пухом тополей и мертвящей полуденной пустоты, разворачивалась сцена, достойная тарантиновского фильма: дама грациозно вытягивала босую ножку, облокотившись о скамью, а алкаш Коля-Сударь, грязный и плешивый, мокрыми губами обрабатывал каждый её пальчик, упоённо придерживая за голую тонкую икру!

Каким-то шестым чувством Лукерья Семеновна поняла, что внизу происходит что-то не совсем приличное. Хуже, чем распитие вино-водочных… Поэтому она высунулась в форточку и заголосила первое, что пришло в голову:

– А ну, марш отсюдова, извращенцы! Безобразия разводите… постыдились бы!

Лёгкие у Лукерьи Семеновны были ещё вполне сильными.

Тогда дама подняла голову. Лукерья увидел узкое и худое лицо, перечёркнутое тёмными очками; брюнетка как-то странно усмехнулась и босой ногой резко пихнула Колю-Сударя. Тот упал. Брюнетка встала и картинно, эффектно поставила ступню ему на грудь – как будто утверждая победу. Потом достала из подхваченной сумочки какую-то купюру и небрежно обронила на Колю.

А потом ещё раз кинула этот непонятный – то ли мстительный, то ли насмешливый – взгляд на форточку Лукерьи и, подхватив сумочку и туфли, пошла со двора.

Босиком. Этими безумно красивыми точёными ногами – по дворовой шелковистой пыли.

…Тот случай Лукерья сейчас и выпалила.

– А что? – рассудительно сказала она. – Ты помнишь, Аль, Кольку-то с тех пор как заколдовали? Чёрный весь ходит, смурной — раньше хоть и пьяный, а здоровался, а щас одним матом… Может, он мстить будет за то, что я ему тогда помешала?

– Да брось ты, Луша! Чем мстить-то?! У него мстилка уже отвалилась… Нет. А может, этот студент? Со второго этажа?!

– Какой? А, Синицыных сын? Толстый?

– Ну!

– Да уж… чего уж он?

– «Чего-чего»… Того! Каждый раз с биноклем на балконе торчит. Как девки во дворе босые появятся – ну, Козицыных девчонка, Машка – помнишь, светленькая? Или Галя выйдет, продавщица – она у нас же круглый год босиком ходит, – так вот он на балкон шмыг.

– Да ты что!

– А то?! — важно заметила Алевтина, чуть покраснев от собственной значимости: мол, тоже не лыком шиты! – Думашь, ты одна за двором присматриваешь?! А я его как-то знаешь на чём поймала?

– На чём?

– Девчонки на Купалу у нас тут сидели. Облил их кто-то. Так они на той скамеечке и обсыхали. Близняшки, лет так четырнадцать. Вот он пристроился… уж не знаю, что он там им нарассказывал, да только сидит на корточках и ножки их обжимает.

– Это как?!

– Обыкновенно! Руками… Совсем, как твой этот… Тьфу! Ну, я мимо-то проходила, с собеса, его и шуганула…

 

Перебрав еще так с полдюжины обитателей двора – дальних и не очень, припомнив с десяток странных, на первый взгляд пустяшных – но показавшихся многозначительными случаев, Алевтина и Лукерья так и не выработали единой версии. Ясно было одно: маньяк неспроста избрал «мишенью» писем Лукерью. Маньяк был рядом!

Внезапно Лукерью Семеновну осенило.

– Аль! Придумала!

– Чего придумала-то?!

– Его надо спровоцировать, – с сияющими, хоть и блеклыми газами, выпалила Лукерья. – Спровоцировать… на это… ну, сама понимаешь.

Алевтина аж отодвинулась от неё опасливо.

– Эт-как так?! Спровоцировать?! Ой, послушаешь тебя, тошно становится… Дай сольцы-то, а то я в ветеранский хотела сходить.

– А вот мы и пойдём вместе в ветеранский! – торжествующе объявила Лукерья. – БОСИКОМ.

Алевтина испуганно открыла рот. А потом вскочила и даже рукой отстранилась, как на советских плакатах отстранялись от всяких гнусных буржуазных предложений молодые люди со светлыми коммунистическими ликами:

– Ну уж нет! Ты что удумала, Луша?! По етой грязи?! Да ты с ума сошла!

– Ничего не сошла! — парировала Лукерья, которую протест подруги только раззадорил. – И ни по какой «грязи»!

-– Да там же одна инфекция! За-ра-за!!!

— Ага, зараза! А ты вспомни, как мы в Биробиджане жили, в колхозе ихнем, а? – не сдавалась автор идеи. – Вспомни, вспомни… Покуда нам прораб сапоги не выдал – уже к сентябрю-то, мы с тобой как? Босиком – в коровнике, босиком – в свинарнике, босиком и на танцы. Ноги в ключе помоешь, и всё…

– Так то ж природа! – выкрикнула Алевтина, теряя остатки самообладания.

– А тут чего не природа? Подумаешь, грязь… Её пусть молодые боятся. А мы и не такое видали!

 

…Это было комично донельзя. Лукерья Семёновна носилась по квартире, выбирая подходящий гардероб – и уже избавилась от тапочек, легко скользя по паркету сухонькими босыми ногами. Алевтина бегала следом, грохоча калошами, с которыми не расставалась никогда, и пыталась отговорить подругу; будто петух, гонящийся за своенравной курицей, Алевтина грозно вскрикивала, а Лукерья только досадливо кудахтала.

Она чувствовала странное, ничем не объяснимое возбуждение. Разыскивая сарафан, подаренный два года назад внучкой, и представляя себе, как она сейчас выйдет в этом сарафане и босая, как ветерок будет холодить ступни и коленки – она словно погружалась в сладкий обман молодости. На свои ноги, искалеченные годами тесной обуви, она, конечно, предпочитала не смотреть; одно счастье было, что хотя бы не запущенные.

Все было готово через полчаса. На голову Лукерья водрузила кокетливую соломенную шляпку. Синий сарафан в белый горох не выглядел ультрамодным, но к шляпке шёл… Алевтина с немым ужасом смотрела на её босые ноги…

– У тебя ж артрит! — одними губами выдавила она. – Застудишься ж.

– А! Наплевать! – бодро сказала Лукерья Семеновна.

Азарт сжигал её внутри адским пламенем.

Первые шаги дались нелегко. Она ощущала босой подошвой каждый миллиметр подъезда, не отличавшегося чистотой. Она вздрагивала от прикосновения к липкому – инстинктивно; она отдёргивала ногу от мокрого… Это была пытка. Но, с другой стороны, она ведь сама себе её выбрала!

На улице стало полегче. Асфальт оказался приятно согревающим; местами клали плитку, и поэтому целые участки тротуара были засыпаны песком, как на пляже. Лукерья Семёновна с удовольствием месила ногами тот тёплый и слегка влажный песок – его смачивали рабочие из тонких усиков-шлангов, а сзади ковыляла Алевтина, бормочущая проклятия – песок набивался в её калоши!

Но самым сложным оказалось не ощущение шероховатой поверхности под ногами, привыкшими к уюту тапочек. Не мелкие и болезненные уколы камешков. Сложнее было вытерпеть ВЗГЛЯДЫ. На первый – кинжальный! – Лукерья напоролась сразу, едва они с Алевтиной вышли на улицу сквозь залитую туннельной лужей арку. Взгляд ударил Лукерью наотмашь; это был десятилетний мальчишка, стоявший с мамой – а мама, полноватая женщина, разговаривала с такой же объёмистой знакомой. Мальчик лениво полизывал мороженое, когда увидел Лукерью Семёновну.

– Мама, а тут бабучка босиком! – басом сказал мальчик и выронил мороженое.

– Не мешай, Ваня, – отмахнулись было женщины, но машинально оглянулись на старушек и, разом выпучив накрашенные глаза, замолчали.

Мальчик же, не получив информации, тем же басом сказал на всю улицу:

– Мама, а эта бабучка дура, да?

– Какой невежливый мальчик… – с вымученной улыбкой заметила Лукерья, ни к кому не обращаясь.

Они шли по Вокзальной, мимо тополиного ряда, разноцветных вывесок и отливающих тёмной бархатной водой стеклянных витрин; мимо жёлтых, как детские игрушки, бочек с квасом, мимо сине-белых киосков и красных тентов «кока-колы». Через пять-десять минут Лукерья поняла, что ей нравится ступать босиком по асфальту. Зрение странным образом сфокусировалось и не замечало ни пятен на этом сером балахоне Города, ни раскатанных в плоскость окурков, ни подсолнечной шелухи. Более того, идущий навстречу мужчина доел беляш, взмахнул рукой… и тут увидел Лукерью. Сложная гамма чувств отразилась на его полном свежем лице – и вот он, сбившись с шага, сделал, видимо, непривычное: свернул к урне и опасливо, как бомбу, опустил туда промасленный комок бумаги.

Люди их возраста смотрели с ужасом – иначе не скажешь, хотя за стёклами старческих очков, за морщинами раскрытых ртов угадывалась плохо скрытая зависть. Люди под тридцать реагировали по-разному: мужчины даже подмигивали, а женщины поджимали губы. Но больше всего понравилась Лукерье реакция молодежи: тинейджеры несколько раз специально обгоняли её, торопливо – словно невзначай – оглядывались, потом прыскали и, с криком «Вау!», бежали вперед.

— Аля, а что такое «вау»? – спросила Лукерья.

— Это значит, что дура ты старая! — в сердцах ответила та. – Ой, стыдобушка-а…

Лукерья предпочла не поверить. И не ошиблась. Следующая пара – парень и девушка – не стали обгонять, но прокомментировали за спиной:

– Угарная тётка, прикинь?

– Полный отпад, реально!

– Может, так же приколемся?!

– Да клёво… Ромик, токо мне ломы бутсы снимать.

Ветеранский оказался, как всегда в этот час, задушен запахами минтая, завешен липкими лентами с мушиным орнаментом и коварно змеил по кафельному полу небольшую очередь. Во главе её стоял дядя Гоша – известная личность, так же, как и Коля-Сударь, постоянно пребывающий под градусом. Только дядя Гоша был шумен, говорлив и впридачу – оставался по характеру бывшим десантником, бравшим в своё время Отто Скорцени в Альпах – впрочем, как он сам утверждал.

– А я те, мать, говорю – в неё вату кладут! – напирал он на прилипшую к кассе старушку. – Не порть здоровье, старая, дай я сам эту колбасу возьму, а?

– Ой, да не слушаю я тебя, не слушаю, – причитала старушка, похожая на белую мышку, досадливо отбиваясь от дяди Гоши сухонькой лапкой.

Явление в магазинчике Лукерьи, которую все здесь знали, произвело эффект взрыва – но не бомбы, а скорее сигнальной ракеты. Сначала никто не обратил внимание на ноги уважаемого члена районного Совета ветеранов, а потом – шарахнуло! И реплика, отлетев искрами от голубых глаз Милы, продавщицы, понеслась по магазину, рассыпая сверкающие искры испуга, изумления и сочувствия:

– Ох… да что делает-то! Смори!

– Совсем стариков довели! Сморите – обувку не на что купить…

– Эт хто? Лукерья, что ль? А, Лукерья?!

– Господи, да отойдите же вы, мне не видно…

– Кто следующий? Ну и даёт мать…

– Да хто это, а? Лукерья, что ль? А? Хто это?!

– Смори, смори, наша-то… босичком пошла!

– Господи! Да ведь простудится-то, и всё…

– Сейчас всё лечат… Вы стоите или нет?!

– А хто босичком? А? Где босичком-то?

– Тьфу… да вон она!

– Охо-о…

Очередь состояла из шести-семи человек, но Лукерье показалось, что она вышла на балкон дворца перед многотысячной толпой – отрекаться от престола: её оглушил гул голосов. Она даже слегка побледнела и попятилась – а Алевтина, та вообще трусливо вжалась в простенок между стеллажами с морепродуктами. И только дядя Гоша спас положение. Он окинул Лукерью Семёновну пронзительным взглядом (уже остограммился, смотрит твёрдо) и, мигом оставив в покое старушку-мышку, двинулся на Лушу.

– От дела! От эт-та мая невеста! – загрохотал он радостным хриплым басом – О! Босоногая Мадлен, а?

– Здравствуй, Егор Николаич, – робко сказала та.

Но дядя Гоша не дал закончить всё так просто. Он приобнял Лукерью Семёновну за плечи (сие ему позволялось, как главному скомороху этого местечка) и обратился к очереди с пламенной речью:

– Шо вы смотрите?! Ну шо смотрите… Во-на! Королева бала! Ничё вы и не понимаете… Иди, иди, я те щас «пойду»! Милка, не давай ему хлеб, он не с нашего району… Да что вы понимаете, свиристелки! Босиком ходить – до ста лет жить, понятно! Уваж-жаю, тетя Луша, уваж-жж-жаю… У мине комдив нас завсегда босиком кроссы гонял, поняли вы-нет!

– Егор Николаич… пусти, а? Я за молочком… Ты за кем занимал? – по-прежнему смущаясь, попросила Лукерья.

И тут бывший десантник сделал ход конем. Выпрыгнул из своих разбитых чобот сорок девятого размера и возгласил:

– Босоногим – вне очереди… Бабуля, у нас спецобслуживание!!!

И – прорвался к прилавку. Очередь заволновалась:

– Да хто ж это, а?

– Ой, мама, помолчи лучше… Граждане, может пропустим?

– Пусть, пусть. Пол-то холодный. Застудятся. Вот и я ему вчера говорю…

– Товарищи! Давайте всё-таки побыстрее!

– Молодцы босоногие…

– Да уж не то, что мы старичьё.

– А я помню, мы раньше всё лето – до белых мух почти…

– Лукерья Семёновна, прям завидую!

– А вы за кем занимали?

– А вот если бы мы чаго-то это делали – никакого, говорят, радикулита…

– Да бросьте вы, какие стёкла?! Смотреть надо под ноги, и всё…

– Мила, может нам тож разуться?

– Да и за семьдесят не поздно! Я вон дочке говорю: не ходи ты в этих остроносых, ноги-то попортишь…

– Привет передавайте, Лукерья Семеновна…

– Мила, а останкинская ещё осталась?

Сопровождаемые дядей Гошей, пенсионеры вышли на улицу. Странно, но Лукерья Семёновна раньше не могла выдержать в этом тесном, душном магазинчике и пяти минут – сердце схватывало. А сейчас… Она даже не чувствовала окружающей жары. В трёх метрах от неё ревели по Вокзальной краснобокие автобусы, обдавали дизельной гарью «Икарусы» и «КАМАЗы»; метался в воздухе пух. А пожилая женщина мерила босыми ногами асфальт и почему-то счастливо, безмятежно улыбалась, запрокинув голову.

Они даже выпили кваску у жёлтой бочки – чего Лукерья не делала уже лет десять, ибо смертельно боялась подхватить «какую-нибудь инфекцию».

 

…Подъём на свой этаж уже казался Голгофой. Нет, семьдесят четыре никуда не скинешь, это не рюкзак… но ногам было удивительно легко. И всему телу – тоже! Лукерья перемигивалась с Алевтиной, предполагая сейчас на кухне живо обсудить, удалось ли им поймать маньяка «на живца», привлечь его внимание к себе. Улыбаясь, Лукерья Семёновна открывала дверь, и тут ей на голову из щели спланировала белая бумажка.

Пока Лукерья вертела головой, Алевтина оказалась проворнее: нагнулась, подняла, развернула.

Всё тем же безликим принтерным шрифтом на бумажке было напечатано:

«ПРИВЕТ БОСОНОГОЙ БАБУЛЕ! ТВОЯ КРАСНАЯ ШАПОЧКА».

О том, кто был адресатом этой записки, гадать не приходилось.

 

Новосибирск, Академгородок.

Центр, 13:49.

КАТЯ и БОРИС

Катя тоже обернулась – напряжённое внимание Бориса её заинтересовало. Она не привыкла ещё к этому гончему состоянию, в котором её партнёр пребывал, похоже, всё это время – и заметно оправдывал это исследованием. Кстати, Катю это слегка пугало… но сейчас ей стало просто интересно.

И она тоже повернула голову, переступила с ноги на ногу, вызывающе громко шаркнув босой пяткой по шершавине асфальта. От Дома Учёных, пересекая дорогу, шествовали две девицы. Обе в чёрных мантиях и старинных университетских шапочках с кисточкой; они смеялись, о чём-то болтая. Но если одна была в чёрных, к мантии, туфлях, то вторая несла такие же туфли в руках, мелькая смуглыми ногами из-под мантии.

– А! Это в Доме учёных было пятилетие психофака. Они оттуда.

Борис кивнул. Он смотрел на них внимательно; одна из девиц, блондинка, поймала его взгляд, прыснула и едва не споткнулась. Ее подруга приостановилась, озираясь; но девушка догнала её, поторопила куда-то… Обе шли во дворы.

– Наверное, ей стало жарко в туфлях, – предположила Катя.

– Возможно. Но тут важно другое: она не в шортах, не в сарафане, не в купальнике! Она в МАНТИИ. А это смотрится комично… как про Толстого говорили крестьяне: «Барин в шляпе и босиком». Так вот, людям свойственно не любить комичных ситуаций, когда они становятся их героями. Смех окружающих, даже неслышный, многие переносят плохо! А эта девушка, образно говоря, плюнула не только на «приличия», но и на очевидную комичность… явное несоответствие низа и верха. Это опять же – Поступок.

– Да. Интересно.

– Кстати, Катя… а ты ходила босиком по снегу?

– Не-ет… – удивленно протянула она. – А что, разве… Ах, ну да. Слушай, я тебе вот что расскажу. Я училась с одной девочкой, а она мне рассказывала такое. Как-то в начале весны они пошли с училкой на пляж. Ну, знаешь, уже тепло, птицы поют, а снег лежит… на море у берега лёд! А училка у них вела какой-то факультатив по природоведению или экологии, не помню. Так вот, они идут…

– Как одеты?

– На девчонках кроссовки тёплые, джинсы и ветровки. А эта училка, она молодая была, лет двадцать, в сапогах, колготках и плаще. Так вот, они пошли за Жемчужной, лесом… Училка увидела кучу снега. Он же там чистый лежит! И говорит: девчонки, подождите меня, я попробую… ну, по снегу… Так вот, она сняла сапоги, колготки и попрыгала в этом сугробе. При них.

– А девушки что?

– Они ничего не сказали. А потом одна другой говорит: мол, сдурела наша Наталья.

– И ваша подруга что сказала?

– Мы же договорились на «ты»… Нет. Она-то говорит: я тоже, мол, бы попробовала, но постеснялась – что к чему типа.

Борис вздохнул, посмотрел на почти закончившееся пиво.

– Босиком по снегу – это отдельная история. Даже не про Космодемьянскую. Кстати, на самом деле, эта жуткая история, она, знаешь, сильно влияет на психику. Эту партизанку-террористку ведь ещё и избивали, и насиловали. И по спине вроде как пилой провели.

– Да… что-то я помню. Такое.

– Так вот, все эти подробности в третьем классе не воспринимаются. Тем более про изнасилование. А в подсознании остаётся одно: её водили босой по снегу, пока ноги не почернели от обморожения. Ты представляешь, насколько жуткая картина?! Всё это закладывается, и формируется стереотип: если босой на снег, то всё – это пытка.

– Но ведь холодно, правда… – робко заметила Катя.

– Холодно. Первые три минуты. Да и если час бродить – вправду ноги обморозишь. А ты знаешь, что в деревнях многие женщины, помыв зимой пол в избе, босиком шли по снегу через двор. До колодца и обратно. У меня мама так делала – она в деревне выросла под Омском. А в Альпах, где лежит такой же холодный снег, но очень чистый и поэтому отбрасывающий солнечные лучи, на курортах ходят по нему в купальниках и босые – загорают. И никто про Космодемьянскую не вспоминает… да и не знает. Однако у нас же это было идеологемой, вдалбливаемой в головы в обязательном порядке: Валя Котик, Зоя Космодемьянская и так далее. Поэтому многие воспринимают такую ситуацию как полный идиотизм…

– Погоди! А этот… Порфирий Иванов? Он же круглый год так ходил, и в трусах!

– Я знаком с ивановцами, – скептически, задумчиво проговорил Борис. – Видишь ли, у них это как составная часть принципа быть ближе к природе. Но сверху наворочено столько эклектических мифов, религиозных наслоений, идеологии всё той же… В их рядах крайне мало молодежи. Люди за сорок, все практически неудовлетворённые и истероидные. Для них это как клуб, где есть формальные порядки и некая духовная общность. Между тем множество людей совершает такие пробежки босиком по снегу вовсе не ради идеи, а просто – им приятно.

– А ты… ходил?

– Да. Зимой я это часто делаю. Слушай: первое задание: ты можешь найти среди своих подруг такую, которая тоже бы это когда-нибудь да делала? И проведи мини-опрос: кто, когда, почему…

– Ну-у… попробую.

– Знаешь, что здесь важно? Ответ на первый вопрос: ходили ли когда-нибудь по снегу… он может быть разным: да или нет. Но вопрос «да» менее интересен: тогда просто надо выяснить, когда и при каких обстоятельствах. А вот вопрос «нет»… За ним следует другой – а хотелось ли вам когда-нибудь это сделать? Вот тут интересно…

– И что же отвечают?

– Девять из десяти, ответивших на первый вопрос «нет», на второй отвечают «да», — спокойно ответил Борис. – Вот это… данные опросников. Ты только представь: уйма людей хочет этого, испытывает совершенно иррациональное желание это сделать… несмотря на общее отношение к этому, на кажущуюся нелепость – зачем, мол? – но всё равно хотят. И давят в себе это желание. Это ли не парадокс.

Мимо них прошел высокий парень; худой, с курчавыми рыжими волосами, в очках и… в одних шортах. Ноги его, в цыпках и ссадинах, стучали по асфальту огрубевшими пятками. Когда он пронесся мимо, куда-то спеша, Катя хихикнула:

– Твой коллега, наверное?

– Увы, нет. Это уже некое отклонение – я его часто вижу. Ты видела его глаза? Не очень нормального человека. Понимаешь, в чём всё дело: если бы я был сумасшедшим, помешанным на этой теме, то я бы, во-первых, везде так и ходил. На работу, на концерт, в гости… куда угодно. Во-вторых, вряд ли со мной бы общались, потому что эта тема не сходила бы у меня с языка и окружающие бы просто устали. Но ведь у меня есть работа, у меня куча друзей…

– А какая у тебя работа? Это вот исследование! – не очень вежливо перебила девушка.

– Это неважно! – уклонился он. – Связанная с разъездами по городу. Ну, и мне не двадцать лет. Я выбираю костюм по обстановке, дабы не усложнять жизнь. Иду на компромисс. Значит, я принимаю неизбежные реалии жизни и не стремлюсь проповедовать… как тот Иванов. Я исследую один из миллиона феноменов поведения человека. С таким же успехом я мог бы проводить исследования на тему, кто, как часто, почему ковыряется в носу и как к этому относятся окружающие…

– А это… А! Поняла.

Катя задумалась. Да, интересные беседы ей приходится вести!

– А почему же ты со мной говоришь только об этом?

– Ты – объект моего профессионального интереса, – жёстко отрезал он. – Для другого у меня есть жена и… ой, извини. Я тебя обидел?

Девушка рассмеялась.

– Да нет… Правда, нет! Я первый раз в такой ситуации. Просто все другие ухажёры начинали откровенно ухлёстывать, нести всякую чушь.

– Мы можем поговорить и о старофранцузской литературе, – заметил он.

– Да нет же! Это интереснее. Ты принёс опросник?

Он вытащил из-под майки желтый конверт со сложенными листами – конверт от какого-то заграничного письма. Катя взяла его, помахала желтым прямоугольником:

– Я дома почитаю… можно?

– Можно. Позвонишь… Ты не устала?

– Да, наверное, надо уже домой.

– Пойдём. Я провожу тебя до угла Морского, идёт?

– Идёт.

Они покинули тент и мороженщицу. Та, унылая девица лет двадцати восьми, кажется, прислушивалась к их разговору; и когда отошли, Борис легонько подтолкнул Катю:

– Обратила внимание? Этой девушке за лотком невыносимо жарко. Сначала она крепилась, потом… потом сбросила свои сабо. Вот так. Разбудили подсознание…

– Ты за всеми так наблюдаешь?

– Почти. Помимо удовольствия, это ещё и натуральный психологический тест.

Он вынул из кармана и нацепил зеркальные очки – не с голубыми линзами, а другие, хладнокровно отражающие голубое небо, сверкающий солнечный диск, всё ещё робкую Катю… И полностью скрывавшие выражение его глаз. Улыбнулся.

– Вот так я смотрю на людей, когда они смотрят на меня…. Отслеживаю реакцию. Кстати, на тебя сейчас смотрят чуть больше, чем вчера. Ты замечаешь?

– Нет…

Они шли по тенистому отрезку Морского – тут тоже были лужи, и прохожие их обходили, а Катя с Борисом храбро шлёпали по тёплой, с прозеленью и листочками, воде.

– А почему «больше»?

– Тот раз ты была в сарафане, – объяснил Борис. – Сарафан – одежда лёгкая, летняя. То есть голые ноги в сочетании с сарафаном воспринимаются спокойнее. Они не так бросаются в глаза. А ты… да и я – идём в джинсах, предполагающих обувь: кроссовки, ботинки. Но мы идём босиком, и это выглядит нарочито. Впридачу не несём в руках обувь, поэтому у смотрящих на нас не возникает какого-либо естественного объяснения этому поступку: что туфли жмут или каблук у тебя сломался. Вот и всё, Катя.

Тут она сообразила, что туфли у неё действительно в пакете. Рассмеялась, потрясла черными локонами.

– А я думала, на меня смотрят как на девушку. Красивую, черт возьми!

– И это верно. Если бы ты была блондинкой, то, может быть, смотрели бы меньше…

– Почему?

– Брюнетка закрепляется в подсознании как женщина-вамп, хитрая и сексуально-агрессивная самка. Блондинка — как глуповатая милашка, которой позволено многое и которая не задумывается над своими поступками. А раз женщина-вамп, да ещё босая — вот тут уже работают два фактора….

– Ну неужели это так связано с сексом, чёрт возьми?

– А ты скажи, где человек – мужчина или женщина – всегда босой?

Катя задумалась.

– Ну-у… на пляже, наверное.

– Нет, — перебил он её. — Сланцы! Сланцы там есть… Многие носят – песок-то в жаркий день, как сковородка, вот это точно – правда!

– А! Дома… нет. Тапочки и всё такое.

– Верно. Ну… Ну?

– В ванне! – догадалась она.

– Верно. В ванне и в постели. Я не видел ещё идиота, спящего в обуви. А постель, как и ванна, – стереотипный образ, запускающий мысли об интиме, о сексе и так далее. Это не осознаётся, и на босую даму не бросятся – потому что работают тормозящие установки морали, этики. Но процесс формирования ОЩУЩЕНИЯ именно таков.

…Они дошли до газетного киоска на углу. Стоя на горячем асфальте, Борис начал разыскивать по карманам мелочь:

– Ну вот, куплю свою газетку… Так что же, красавица, вы ещё не раскаялись в том, что тогда на Цветном не послали меня подальше, а?

– Нет, – честно ответила девушка. – Знаешь… Я тебе дам телефон вахты. Если что, пригласи Катерину из 15-й комнаты, она на первом. Я дойду. Хорошо?

– Хорошо, – усмехнулся он. – Опросник-то завтра заполнишь.

– Конечно… Ну, я побежала. Пока!

– Пока, Катя.

(продолжение следует)