Глава 55. КОЛОНИЯ И ЕЁ ОБИТАТЕЛИ.

Глава 55. КОЛОНИЯ И ЕЁ ОБИТАТЕЛИ.

ТОЛЬКО ДЛЯ

СОВЕРШЕННОЛЕТНИХ ЧИТАТЕЛЕЙ.


ЛИНИЯ ТАТЬЯНА — ВОСТРОКНУТОВ — ВАУЛИНА — ДРУГИЕ

Для визита в ИТК Татьяне, конечно, пришлось, продумывать костюм; ничего яркого, ничего провокационного или легкомысленного. Поэтому остановилась на простом платье мышиного цвета, лёгком, «дышащем», и взяла курточку джинсовую любимую, накинуть сверху. Курточка эта её внутренне собирала, дисциплинировала, как деловой пиджак. Остальных просто попросила не разряжаться в пух и прах. В итоге почти все выбрали джинсы в разных комбинациях: Милана только закрыла голые загорелые плечи голубовато-серым жакетом, Оксана остановилась на белом платье – самом безыскусном, но, тем менее, пышную грудь её ярко подчёркивавшем. Илья пришёл в потрёпанном чёрном вельвете, а Ева накинула на джинсы чёрный халатик, смотревшийся, как мужская рубашка с закатанными рукавами.

Такой вот разномастной компанией они и вывалились из машины на территории зоны; вывалились и остановились, настороженно и робко оглядываясь.

Оробели – все, и Татьяна это почувствовала острее других. Казалось бы, ничего особо страшного не было в корпусах колонии, кирпичных, безликих, конечно, и унылых; и даже асфальтовые дорожки выметены дочиста, сверкают белым бордюры да «юбочки» тополей, и фонтан журчит перед главным корпусом…

И всё равно – давило. Давил неуловимый дух казёнщины, спёртости да сжатости бытия, ограниченности, резала глаз колючая проволока на разнообразных оградах, заборах, разгораживающих зону на сектора. Завитки её, с острыми колючками, зловеще сверкали на солнце, как острые пики вражеского войска… А на самом КПП они ощутили и запах колонии. Удивительная смесь «ароматов» казённой одежды, оружейного масла, немытого тела, хлорки, пыли… Всё это стояло внутри, как тяжёлый газ-убийца, заполняло помещения, коридоры и лестницы.

Они сдали паспорта сразу за «шлюзом» досмотра, вручив их хмурому прапорщику с автоматом; взамен получили картонные пропуска. Водитель получил точное указание, куда ехать, и вот, когда высадились перед входом в административный корпус, вышла к ним огромная, прямоугольная женщина с майорскими погонами, короткой стрижкой, сказала зычно, да так, что Оксана вздрогнула:

— Здравствуйте. Я Наталья Ваулина, замначальника колонии по воспитательной работе. Пойдёмте!

Вот так, просто, без лишних слов и улыбок на продублённом зоновским бытом, курносом лице с маленькими глазами; Татьяна пыталась, по привычке, что-то лепетать вроде: «Очень приятно… меня зовут…», но майор повернулась к ним необъятной спиной и пошла. А они, повинуясь необъяснимому позыву, так же и двинулись за ней, при этом даже нахальная Ева притихла и чуть ли не руки по швам держала.

Колония…

Ваулина распахнула перед ними дверь какой-то комнаты.

— Вы тут посидите пока! Начальник на обходе, сейчас освободится, я вас проведу!

 

 

 

Наверное, ей самой казалось, что говорит она с гостями вполне любезно. Но выходили короткие, резкие команды, заставлявшие неподготовленного человека сжиматься в комок.

В этой комнате по стенам располагались ряды откидывающихся кресел, хоть и мягких, но старых, как в советских кинотеатрах; центральное место занимал плакат с невозможной для этих мест словами: «МЫ РАДЫ ВАМ!», а со стен смотрели яркие, сочно выписанные инструкции для работников тюрьмы. Милана с Ильёй сразу сели в уголок подальше, затихшие; Таня тоже присела – на краешек, а Оксана с Евой разошлись, стали читать эти инструкции. Видно было, что они стараются как-то скрыть, побороть охватившее всех давящее ощущение.

— «Помоги говорящему раскрепоститься…» — прочитала вслух Ева. – Во, а мы ж говорили! «Эмоционально поддерживай его… Твоя поддержка не означает согласия, а означает лишь готовность понять другого!»

— Ага! – откликнулась с другого конца комнаты Оксана. – А тут, вон, смотри, написано, что «некоторые лица, выходцы из Юго-Восточной Азии, вообще стараются не смотреть в глаза других людей…» Блин, кто это тут у них из Юго-Восточной Азии?! Тайцы, что ли, сидят?

А Татьяна смотрела на образец заявления, лежащего на стуле рядом и, очевидно, кем-то забытого. Старательным до невозможности почерком на листе выведено: «Прошу разрешить Вас мне телефонные разговоры с моими детьми и сестрой на июнь месяц…» Забавная ошибка не смешила; она тоже отдавала горечью и безнадёжностью.

Дверь скрипнула, как по нервам хлестнула.

— Пойдёмте! Глеб Семёныч ждёт!

И они гуськом потянулись к выходу. Татьяна с ужасом поняла, что руки сами собой так и просятся – сложиться за спину…


В отличие от «комнаты для воспитательной работы», в которой они только что побывали, как сказала Ваулина, кабинет  начальника колонии удивил своей домашностью. Светлый, с четырьмя окнами – по восточной и южной сторонам, под оливковое дерево пластиком отделанный, с большими белыми часами на стене, гербом России и – на что Таня сразу кинула заинтересованный взгляд! – плюшевым мишкой в шкафу. А начальник, невысокий, кряжистый мужчина в сине-серой ГУФСИновской форме,  встретил их вообще – на середине.

— Здравствуйте, женщины дорогие… О, да вы тут не только! – он смутился, завидев Илью, профессионально-цепко прошёлся глазами по лицу, по сломанному носу и шраму. – Вострокнутов, подполковник внутренней службы. Очень приятно, молодой человек!

Он пожал всем руки, и Илье, и остальным, и каждый ощутил твёрдое, шершавое это рукопожатие, без всяких скидок на женскую сущность. У Татьяны от этого пожатия ладонь занемела, что говорить об Оксане и Милане?! Только Ева, видать, ответила подполковнику таким же энергетическим посылом, такой же силой – и он слегка хмыкнул, отпуская её руку.

— Присаживайтесь, дорогие мои! – он обвёл руками большой стол. – Сейчас давайте с дороги чайку… Наташа! Организуй.

— Да мы не голодные… — попыталась опять заскромничать Таня, но Вострокнутов её осадил, властно.

— Надо, надо. Сам мотаюсь иногда в Щанск то за этим, то за тем… По жаре это муторно. Располагайтесь.

Ничего особенного, конечно, никаких роскошеств на столе в кабинете начальника не появилось, и Татьяну это тронуло; приятно было, что их принимают почти по-домашнему, по-дружески, без всякого спиртного, «рюмочки за знакомство» и прочих деталей, сопутствующих такого рода приёмам. И девчонка, принесшая чайник, чашки, блюдца, вазочки с сахаром, печеньем, вафлями да сушками, тоже, несмотря на синюю форму свою, камуфляж, казалась совершенно простой; особенно трогательно смотрелись две косички из-под форменной пилотки с кокардой… Пока расставляли чашки, пока Вострокнутов говорил, показывая на круглые печеньки с причудливыми завитками по бокам: «А это в нашей пекарне делают… Повариху хорошую перевели, из Тюмени, я её завцеха поставил. Отлично печёт! Она за убийство сидит, но семь лет уже оттрубила из десяти, может быть, по УДО и выйдет через год – жаль, хороший специалист…» Вот такая была реальность: и подполковник даже не задумался над своими словами, как они по ушам резанули; это обычные разговоры у них считались наверняка; но Максимова, уже потянувшаяся за печеньем, икнула и замерла с протянутой рукой. Ну да: сидит за убийство – кого, интересно, мужа, любовника? – а печёт хорошо.

Татьяна, воспользовавшись паузой, представила свою команду: мол, это наш читательский актив, помогают мне во всём. Илья потупился; его шрамы да намозоленные от ударов костяшки рук как-то совсем не говорили о любви его к чтению – но актив, так актив.

— Отлично! – с улыбкой заключил Вострокнутов. – У нас тоже актив есть… Я вас познакомлю.

У него было суровое, пергаментное лицо, в складках, гладко выбритое и будто бы на медали отчеканенное; с такими лицами отдают приказ: штрафбату на минное поле! – но глаза светились совсем другим. Усталым размышлением, недоверчивой добротой, чем-то ещё – Таня не могла сформулировать. Подполковник облегчил ей задачу начала беседы:

— Мириам Даниловна мне всё рассказала! Мы с ней давно знакомы… так сказать, по юридической части. Знаю, что вы молодые, активные… как это сейчас говорят? Креативные. Так что готов рассмотреть любое ваше предложение. А то, знаете, за это время я сам подустал от самодеятельности. У нас тут, в Первомайском, только фольклорный хор да баянисты. Ну, и на каждый праздник – ай-люли, разлюли, да разве что гопак покажут.

— Гопак? – поразилась Оксана. – Это ж мужской танец…

Вострокнутов улыбнулся, глядя на её пышную грудь.

— М-да… знаете, у нас такие осужденные есть, как выразиться… В общем, в робе от мужчины не отличишь. Ну, так я вот вас и слушаю.

Татьяна уже приготовила речь и даже бумажку заготовила; захватила с собой из машины, но передавать подполковнику не стала пока. Положила перед собой. Ломая пальцы, сгибая их, нервно, она начала:

— Глеб Семёнович! Ну, понятно, ничего супернового мы вам не предложим, всё-таки у вас режимное учреждение… Но всё-таки, так сказать, элементы разнообразия в вашу самодеятельность внести мы можем. Я из материалов поняла, что у вас хороший швейный цех.

— О, не то слово. Чуть ли не в Москву продукцию отправляем. Вон, грамоты на стене, видите? Вот это за шитьё. Вам тут любой костюм сошьют. Хоть девятнадцатого века, для Наташи Ростовой.

— Прекрасно. Тогда я бы предложила… представление с элементами театрализации. И конкурса. То есть… Ну, чтобы ваши женщины принарядились, накрасились, если это можно…

— В рамках конкурса – почему бы и нет. Вы пейте чай, девушки, вы что такие все испуганные?

— Да мы так… — пискнула Оксана. – Не освоились ещё.

Вострокнутов хмыкнул.

— Ну, «осваиваться» тут долго приходится. Некоторые по десять лет служат, и то не освоились… А вообще, вы же понимаете: мы же, персонал, те же зеки.

— То есть?

— Так мы теми же кандалами к зоне и привязаны. Офицеры, семьи, дети. Ну, ладно, это я отвлёкся в сторону. Конкурс, говорите? Номера показывать?

— Не совсем… Хочется, так сказать, личность показать. Раскрыть женскую сущность, если, конечно, это возможно. Я думаю, у вас тут не все, э-э… так сказать… ну, то есть…

— Не все за убийства сидят? – ласково подсказал начальник. – Нет, конечно. Эту женщину-пекаря я, можно сказать, зубами у руководства выгрыз. В основном 228-я статья. Наркоманки, хранение и сбыт…

Милана закашлялась, хрипло, роняя крошки на стол; Илья начал легонько стучать по её узкой спине.

— …так что, в общем-то, нормальный контингент. Мошенницы, воровки ещё есть. Цыганка одна молодая, Зита, такая, знаете, выдумщица. Ох, я опять вас забалтываю. Ну, и?

— Я думаю, мы сможем это подвести под формат конкурса красоты… — сказала Таня, — только с более художественным, более культурным подходом. Участницы выберут образы себе, вживутся в них. А там, уже в зависимости от образа: песня под фонограмму, танец или эстрадный номер. Я, как библиотекарь, хотела бы, чтобы это были персонажи из книг! Кого-то это к чтению, может быть, и подвинет…

— Согласен! Согласен с вами, Татьяна!

— Ну вот, а мы посоветуем. С музыкой у вас как?

— Тоже всё нормально! – махнул рукой Вострокнутов. – Ди-джей хороший, Воробьёва, она по соучастию в групповом изнасиловании сид… ой, извините. Неважно. Она молодец.

И вот тут, когда Татьяна готова была продолжить заготовленные предложения, вмешалась Ева. Её так и подмывало; разглядывала грамоты на стенах, плюшевого мишку за стеклом и, наверное, отошла от первого ступора.

— Глеб Семёнович! А вот у вас можно так, чтобы все участницы выступали босиком?

Таня ахнула. Ну куда она полезла?! Но, к сожалению, Ева сидела далеко от неё – у самого стола начальника, а женщина сбоку пристроилась, в конце. Ни пнуть под столом, ни ткнуть локтем!

Вострокнутов не особо удивился.

— Да пожалуйста! Сцена у нас в клубе хорошая, ламинатом покрыли по прошлому году… А почему вы спросили?

— Глеб Семёнович, я сейчас объясню! – попыталась исправить ситуацию Татьяна.

И тут – сама получила лёгкий пинок! Оксана смотрела на неё яростными глазами, с которыми, похоже, нож в спину вонзают.

— А просто это тренд такой! – заливалась соловьём Ева. – Просто не все понимают… Я вот в щанском интернате работаю, и вот у нас… мы это провели, и, вы знаете, так было красиво, эстетично, участницы раскрепостились… И вообще это естественность, правда? Так сказать, очень верное направление.

Ну, всё пропало. Таня ожидала чего угодно. Подполковник отпил чаю – он не ел ничего, только налил себе почти одной заварки.

— Согласен. У меня в роду все крестьяне, так что уж это вы мне не рассказывайте… Я сам с Белой Калитвы, почти Украина, у нас там дивчины до замужества с чёрными пятками щеголяли. А, так они все будут так?

— Да. Обязательно.

— Ну-у…

Тане снова помешали. На этот раз Милана. Она томно потянулась, оперлась плечом на Илью, сказала низким своим, «фирменным» голосом:

— У вас фонтан красивый… Сейчас лето. Может быть, там провести. На парапете или на временной сцене?

— Тоже идея… Ну, безопасность мы обеспечим, это легко. Сценарий мероприятия у вас как, хотя бы в общих чертах, готов?

Ева высокомерно — откуда только научилась?! – усмехнулась:

— Ну, Глеб Семёнович, нам хотя бы кастинг надо провести предварительный… Сами понимаете, чтобы выбрать не только тех, кто хочет, а тех, кто ещё и может. Чтобы не опозорились. Такие у вас есть? И как… с ограничениями, ну, по поведению? Им разрешат?

— Решим! – бодро ответил Вострокнутов.

Он наддал клавишу на большом телефонном аппарате, громоздком, как пульт управления какой-нибудь АЭС, сказал в него:

— Ваулина на месте? Дай сюда её… Наталья! После обеда в КВЧ собери всех, кто пляшет-поёт-играет… Ну, сама знаешь. Ну, человек двадцать. Понятно? Всё, выполняй.

Обернувшись на гостей, заявил:

— Видите, у нас всё просто. Что ещё?

— Ну, бутафория какая-то… смотря по номерам, которые мы утвердим с участницами.

Татьяна уже не пыталась вставить свою реплику. Она чувствовала себя генералом, армия которого ушла вперед, бросив его на холме с шатром и всеми адъютантами. Её авангарды наступали по всем флангам… и она понимала: они опьянены победой, успехом «дня». Продвигать в массы эту идею стало для них особым, пусть и сиюминутным, но смыслом жизни. И там, где другой отмахнулся – мол, босые ноги, и что? – для них это уже заветное слово, символ; это уже овеяно ореолом борьбы, начиная с митинга; и уже мученичество тут первое есть – бедная Светлана! Это уже не просто так, это уже целая культура, это сверхсмысл; и Таня понимала, как отчаянно хочется им разуться прямо сейчас, показать свои босые ноги, в которых пульсирует кровь и горячечное желание этими самыми босыми ногами всем доказать, всем ткнуть в физиономию, в конце концов это уже их оружие, их знамя…

— А ещё надо будет хорошего фотографа! – подсказала Милана. – Потому что фото участниц в нарядах таких – это память!

— Сделаем! У нас очень хороший фотограф есть, Беликова. Она нам вон, всю Доску Почёта…

Татьяна даже не стала размышлять, за что сидит в колонии «хороший фотограф Беликова». Хорошо бы, если бы не за детское порно… А девчонки перебивали друг друга.

— Чтобы были всякие украшения… Бижутерия!

— И призы!

— Конечно, там хотя бы что-то, за первое место, второе, приз симпатий…

Подполковник рубанул ладонью воздух:

— Тут не беспокойтесь! Система поощрений у нас налажена, тут своя специфика… Наградим, никто не обидится. Видео нужно?

— Да! Обязательно!

— А это наш сотрудник сделает. Тоже очень грамотный специалист…

Татьяна подняла руку – иначе бы на неё не обратили внимания. Чуть пересохшим от волнения голосом она выдавила:

— Глеб Семёнович! Тут мы в комнате… ну, с плакатами когда сидели… там такое заявление валялось. Прошу разрешить мне свидание… или телефонные звонки, я сейчас не помню.

— А, ну да. Стандартная процедура. Свидание или телефонный звонок.

— Так можно, чтобы все участницы… — голос Тани окреп и она нажала: – ВСЕ, кого вы одобрите, они… они смогли пригласить своих мужей или детей, или… я не знаю, родственников?

Вострокнутов ухмыльнулся. Покрутил головой, седоватыми волосами, стриженными под «ёжик»:

— Правильная мысль, Татьяна… Да, с этим у нашего контингента, да, самая большая проблема. Мужья? Эх… хотя бы дети или родители. Это вопрос тоже решим.

— Глеб Семёнович… — снова колобком подкатилась Ева. – Ваши осУжденные, они на контакт пойдут, точно?

Ишь ведь, мерзавка, знает, как тут говорят. Нарочно на букву «У» ударение сделала, чтобы за свою сойти. Видно, подполковнику это понравилось.

— Да их хлебом не корми… дай с кем-то из «вольняшек» пообщаться. Так! Я вот что думаю: в административном корпусе вам сидеть не резон. У нас тут суета… Надо что-то вроде штаб-квартиры.

— Да-да! – закричали и Милана, и Оксана, и Ева.

Татьяна махнула рукой. Будь что будет.

— А вот, знаете, сам клуб, вот! Это бывшая сушилка, недавно отремонтировали… Вот, занимайте там любое помещение и давайте, работайте. Сейчас.

Он снова нажал кнопку:

— Наташа, вызови Гоглидзе. Да. Чтоб бежал ко мне, штаны теряя… Жду.

Пока загадочный Гоглидзе бежал, теряя пресловутые штаны, подполковник взял лежащую на столе пачку сигарет, но закуривать не стал, а постучал ею по столешнице, сначала одним краем, потом другим.

— Босико-о-ом, говорите? – задумчиво протянул он. – Ну, тут у некоторых могут быть проблемки, конечно, но…

Так и не договорил про это, очевидно интересовавшее всех; послышался стук, дверь открылась. Полный грузин, с дьявольскими глазами навыкате, заскочил в кабинет:

— Тарыщ падпалковник, маёир Гаглидзе по вашаму приказа…

— Вольно! Гоглидзе, вот смотри: это наша новая команда. Так сказать, нештатное отделение КВЧ. Значит, обеспечь их по полной. Всем необходимым. Всё, что нужно! Потребуют Луну с неба – доставь и вручи. Усвоил задачу?!

— Так точна, тарыщ падпалковник!

— Всё, выполняй…

Когда грузин, этими рачьими глазами успевший залезть в вырез платья Оксаны и, кажется, мысленно пошуровать там, исчез, Вострокнутов успокоенно добавил:

— С ним вы как сыр в масле будете… Так, а насчёт какой бутафории, кстати, скажете потом. У меня дружок в Музее истории Омска, всё, что надо, привезём.

— Спасибо, Глеб Семёнович! – с чувством высказалась Таня. – Вы нам очень… помогли! Мы даже не ожидали, что тут вот такое понимание.

Вострокнутов рассмеялся. Подался назад в кресле, неторопливо расстегнул пару пуговиц камуфляжной куртки.

— Это вы помогли… Я не думал, не гадал, что такой десант свалится. Вы ж и правда – как с Луны.

— А что, не ездит никто?

— Ой! – начальник махнул рукой. – В советское время у Опытного в подшефных ходили. Тогда да… а сейчас только начальство да прокурорские. Во-от с такими пузенями… — он показал. – Сплошная пьянка. А тут молодые, красивые… Вы вот что. Вы про себя расскажите немного. Мне ж интересно. Ну, про вас, Таня, мне Мириам Даниловна рассказала, какая вы талантливая и героическая… Вы вот сказали – из интерната. Там тоже своя специфика, да?

— Ой, не то слово… — Ева с огромным удовольствием зажеманилась, закатила глаза. – Педагогика, психология, ведь дети такие запущенные… Приходится пахать день и ночь!

— Ну-ну, понятно. А вот вы, барышня?

Он спросил это у Миланы. Та открыла рот и… застыла так, с открытым, растерявшись. За неё быстро сказала Ева:

— Она фотомодель! Лауреат городского конкурса… «Золотые ноги»!

— А-а… ну да, да, конечно. А ваш молодой человек?

Илья готов был, казалось, сквозь землю провалиться. Задвигал желваки на лбу и скулах, пробурчал нехотя:

— Да я грузчик простой… Туда-сюда. В одной конторе.

— А вы, Оксаночка? Чует моё сердце, тоже работник культуры, да?

Оксана покраснела очень густо. Наверное, вспомнила свои слова на перекуре о том, кто на самом деле поехал в колонию. Татьяна пришла на помощь:

— Мой самый лучший библиотечный работник. Самый старательный!

— Ой, как хорошо-то… — начальник улыбался, хотя глаза его, серо-стальные, оставались внимательными, холодноватыми. – Что ж… Сейчас вас тогда Наталья Федотовна в клуб отведёт. Осмотритесь. Потом на обед. И не-не-не, даже не думайте отказываться. Никаких возражений… Кстати, а водитель ваш?

— В машине, наверное.

— Ничего, позовём. А после обеда познакомитесь. С артистками… нашими. И если, не дай Бог, будут хамить… Впрочем, Ваулина там разберётся.

Он поднялся – и они вскочили. С каждым опять за руку попрощался и задержался, пристально глядя в лицо Ильи:

— Молодой человек, а мы с вами… мы нигде не виделись раньше?

— Да нет. Я ж из Щанска-то не выезжаю… — угрюмо бросил тот.

Вышли на улицу. Татьяна шла, совершенно погружённая в свои мысли, совершенно сметённая этим ураганом событий. Какой она себе представляла зону, или «тюрьму», как выразилась Оксана? Ну разве что по «Одному дню Ивана Денисовича» или, в крайнем случае, по шаламовским рассказам. А тут на неё дохнуло реальной зоной, её убийственной спёртостью; и ведь правда – они все тут заключённые. Все мотают свои срока. Только по разную сторону «колючки». И не вырваться — засасывает, мощно засасывает, с головой.

Она не могла себе представить, как майор внутренней службы Ваулина, с её голосом, от которого, казалось, дрожат оконные рамы, целует на ночь своих детей. Если те, конечно, у неё есть…


Сама же майор поджидала их у выхода и, кивнув на квадратное здание с надписью «КЛУБ», пошла опять вперёд, они за ней; но на полпути заворчала рация на камуфляже, Ваулина бросила туда короткое: «Есть!» — показала ещё раз рукой, для верности, и с необыкновенной для её тяжеловесной фигурой прытью понеслась прочь, к какому-то зданию. Шедшая впереди Оксана уже готова была ступить на тротуар, но Ева схватила её за рукав платья:

— Стой!

Они должны были пересечь проезд, по которому навстречу двигалась куда-то колонна заключённных. Человек тридцать. Старшая при виде гражданских быстро сориентировалась, обернулась на своих, гаркнула:

— Отря-а-ад! Подтянись! Строем! Раз-два, раз-два!

Ухали по асфальту ботинки. Разные; но все, как один, грубые, тяжёлые. Бах-бах-бах, бум-бум-бум! По ушам, по голове. И Татьяна замерла, провалилась куда-то: она на лица смотрела. Господи… Обычные ведь лица. Обязательные косынки.  В толпе щанской увидишь – ничего не поймёшь. Но печать, каинова печать зоны лежала на каждом, как вуаль, как серая пелена, и только глаза поблёскивали сквозь неё; взгляд, которым эти женщины ощупывали их, экзотических насекомых, залетевших с воли. И такая колоссальная энергетика была в этих тридцати взглядах, пронзительных, раздевающих, ощупывающих, вертящих так и эдак, что Таня вспотела моментально. И немытым телом, уже знакомым запахом, от них пахло, и ещё чем-то тяжёлым. Пробухал этот отряд мимо, и только девочка запомнилась Тане – по виду девочка, чернокудрая, с локонами, скрытыми полуспущенной косынкой, и она единственная шагала со всеми в кедах на «липучках»…

Но больше – ничего.

Этот отряд покатился мимо них, а, казалось, как по ним. Таня очнулась от голоса Миланы:

— Татьяна Евгеньевна, вы чего? Вам плохо?

— Нет… да… пойдёмте.

У дверей клуба их ждал уже молоденький лейтенант в серо-синем, весёлый, балагуристый:

— Девчонки, разбирайся по комнатам! Всё ваше… Смотрите. Какую скажете – оборудуем.

Они почему-то все пошли в актовый зал. А что – неплохой зал, хорошая сцена со ступеньками, стулья не такие убогие, как в «комнате воспитательной работы». Тут-то Таня и бахнулась на стул, сорвала очки, виски пальцами придавила и простонала:

— Девки-и-и! Да что ж вы делаете?! Куда вы ввязались, вы хоть понимаете или нет?! Вы понимаете, что с нами всеми будет после этого?

— А чо? – азартно отозвалась Ева, первым делом скидывая тапки и запрыгивая на сцену. – Посадят нас всех, канеш. Лет пять вкатят, да, Мил?

— Три! – поддержала та. — А потом мы босоногий праздник устроим, всех тут пересоблазним, и нас по УДО выпустят. Чтоб голову не мочили.

— Да вы не понимаете ни черта! Если мы наш «День» так пробивали, это точно запретят! – закричала Татьяна отчаянно, ругаясь звука собственного голоса. – Это закроют! Немедленно! Как только он заикнётся, запретят!

— Татьяна Евгеньевна… — Оксана ласково, кротко тронула её за локоть. – Да успокойтесь вы… Чего вы так? Вы же видели подполковника? Ого, он сам кому хочешь и что хочешь запретит. У нас всё схвачено. Всё будет!

— Наше дело правое! – заорала Ева со сцены. – Враг будет разбит! И победа будет за нами… за пятками!

Милана, которой долго было кеды расшнуровывать, с завистливой досадой оборвала её:

— Блин, хорошо уже, слезай… А то завидно.

— Надо было тоже тапки надевать!

— Вот ты умная! А если у меня нету?

Татьяна медленно успокаивалась. В конце концов, да… Знала ли она, сидя тогда перед компьютером и просматривая информацию в сети об инновациях в библиотечном деле, на какую дорожку вытолкнет её это мероприятие?

И как оно всё обернулось.


Заглянул тот самый весёлый лейтенант:

— Товарищи! Обедать пора!

Он сопроводил их до столовой, точнее, тоже – показал рукой. Пошли сами. На ходу Милана, вспомнив, спросила у Ильи:

— А ты чё, знаком с этим… начальником?

— С какого фига?

— А где он тебя тогда мог видеть?!

— Да хрен знает! – разозлился тот. – Может, грузили мы в Первомайском что с пацанами… я чё, помню?

— А чё ты орёшь?

— Да чё ты пристала?

— Я не пристала, я спросила просто.

— Ну и всё.

Буквально перед столовой они увидали странную сцену. Двое зэчек, рослых, толкали перед собой третью, маленькую; в набок сбившемся платке. И Таня, приглядевшись, увидела: они не просто подталкивают несчастную. Они ловкими ударами бьют её по бокам, они тычут в спину, и та аж выгибается от каждого такого тычка… Видимо, тычут точнов болевую зону. Таня уже остановилась, собираясь отреагировать на это, может быть — и вмешаться, но Милана вовремя схватила её за руку:

— Татьяна! Не смотрите! Пойдёмте…

— А… а чего они… чего они её?

— Это свои разборки у них… — тихо проговорила Милана. – Может, не по понятиям что-то сделала, может, зачмырили…

— Что сделали?

— Зачмырили, то есть… Наказали, сделали самой презираемой. Татьяна Евгеньевна, вам лучше об этом не знать, честно. Пойдёмте!

В столовую, конечно, они попали совсем с другого входа; и хотя явно кухня была общей, здесь питался персонал. Чисто, деревянные кадки с пальмами, деревянная же раздача, струганое дерево под лаком. Им уже накрыли. Водителя нигде не было видно, но Таня смирилась.

Сели за стол. Подавали разбитные официантки – востроглазые, чернявые; на гладких волосах чуть набекрень сидели чепчики с заколками. Таня таращилась на них, пока опять не помогла Милана:

— Да вы ешьте в конце концов… Или вы думаете, за что они сидят?!

— Да… есть такое…

— «Вольняшки» это… — снисходительно пояснила девушка. – Вольнонаёмные. Заключённые заключенных же и кормят.

— А почему?

— Передачку могут кинуть. Запрещённую. Или маляву… — вдруг сказал Илья и тут Милана рявкнула на него:

— А ты уже заткнись, да? Ешь?

— Ем.

— Вот и жуй себе. Татьяна, вам горчицу передать?

Таня отказалась. У неё и так рот уже горел, будто она эту чёртову горчицу ела несколько часов подряд столовыми ложками…

Они с трудом справились с борщом, картошкой по-деревенски, куриной котлетой, салатом с огурцами, компотом и булочкой – Ева умудрилась сесть две порции борща, одну из которых пожертвовала Милана, и котлету Оксаны, тоже отданную ей; когда съязвили на тему того, что «не лопнешь ли, деточка?», девушка похлопала себя по животу, заявила:

— У меня метадебилизм быстрый. Ему всё ничего!

— Может, метаболизм?

— Во, я и говорю, метаболизм дебильный. Жру, а всё сгорает. Учитесь, пока я жива!

Всё это было вкусно, сытно, аппетитно; они осоловели от еды. Потягивали компот, целые кувшины которого поставили. И тут к ним приблизилась хрупкая девушка в мундире, с чашкой чая в беленьких тонких ручках.

— Здравствуйте! Вы наши гости, по культуре, да?

— Да…

— Очень приятно. А меня зовут Майя. Ярославская. Я видеооператор в КВЧ.

— Ка-Вэ-Чэ, это что? – тут же перебила Ева. – А то ваш начальник всё время это слово говорит…

— Культурно-воспитательная часть… Можно, я присяду к вам?

— Конечно!

У неё были пронзительно-голубые глаза и тонкое лицо, будто бы углём, легчайшими штрихами нарисованное. И прямые светлые волосы.

— Как вам у нас?

Таня хотела было сказать: «понравилось», но в контексте всего это звучало бы дико. За неё ответила Милана:

— У вас тут прилично. Чистенько! Реально, говорят, в Новосибе на зонах хуже, хоть и город большой.

— Ну, у нас начальник умный. Со всеми дружит… — улыбнулась она. – Он вам помещение выделил?

— Да. В вашем клубе. Послушайте, а чего у него медвежонок плюшевый в кабинете? – спросила Ева.

— А… это грустная история.

Таня хотела было уже шикнуть на неё – но опять чертовка предусмотрительно забралась от неё подальше, на край стола.

— У него семья пострадала. Несколько лет назад тут авторитета пытались освободить, некоего Карандаша… ну, и в заложники его семью взяли. Он сам тогда на переговоры выезжал. Жена выжила, сын, а вот дочка погибла.

— Какой кошмар… Извините.

— Да ничего. Он и не скрывает… особенно. Глеб Семёнович очень открытый.

Теперь и ей пришла очередь задавать вопросы. Почти допив свой чай, она не уходила; поставила её на блюдце, спросила:

— Это вы придумали, что ваш конкурс… ну, мероприятие будет босиком проходить?

— Да. А что?

— Да ничего. Ну, просто не все заключённые захотят.

— Почему? Это запрещено, что ли?

— Нет…

— Или стыдно?!

— Да нет, но… ой, извините меня, я сейчас отвечу. Минутку!

Ей позвонили по сотовому, она поднялась и больше не вернулась к ним за столик – вызвали. А Оксана накинулась на Еву:

— Ева! Ты вот чё сегодня, в жопу заведённая?!

— В смысле?

— Ты чё не даёшь человеку сказать?

— Я? Не даю? Да иди ты нафиг, я узнать хотела!

— И чё, блин? Узнала?

— А чё те надо?

— То, что тут фигня какая-то с этим, а мы не знаем до сих пор. Молотишь, как эта… яйцерезка.

— Сама такая!

— Девчонки, перестаньте! – вмешалась Таня. – А вопросов пока поменьше лучше задавать. Всё нам расскажут, что нужно.

Они ещё переругивались – впрочем, по-доброму. Таня первая вытерла губы салфеткой, встала.

— Так! Мы сюда не есть приехали. Давайте сейчас в клуб — и мозговой штурм. Поняли меня?

— Поняли. Только знаете, я кого против брать?

— Кого? У кого тяжёлые преступления?

— У кого ступни некрасивые! – заявила Ева. – Если испортили каблуками, мы не виноваты.

— Ева, как тебе не стыдно!

— А мне чо стыдно? Я ваших  каблуков грёбаных ни единого дня не таскала!

— Каких «наших», Ева, чё ты мелешь?!

— Всё, хватит! – прикрикнула женщина. — Пойдёмте…


ЛИНИЯ ТАТЬЯНА — КОМАНДА — ЗЭЧКИ

Над колонией очень ярко светило солнце. С совершенно однотонного голубого неба. Тане это солнце показалось ослепительным, огромным, она даже посмотрела вверх, пока не заболели глаза. Может быть, потому, что только оно обещало тут какую-то надежду кому-то?

Всю дорогу до клуба она шлифовала в голове их мероприятие; планировала, кому сейчас какие задания раздаст.

Но она просчиталась.

В зале уже сидели на стульчиках около тридцати человек. Преимущественно в возрасте до сорока; хотя по лицам это определить было сложно, запросто можно было ошибиться. Лица – все! – дышали старостью. Точнее, пережитой, перетомлённой зрелостью. У сцены глыбой возвышалась Ваулина и, как только они все вошли, громыхнула:

— Встать! Смирно!

 

Тридцать фигур в белых косынках поднялись. У Тани всё похолодело внутри. Они же ничего не успели…

Но выходить на сцену – надо. Надо говорить. Умоляя себя не запнуться, Татьяна Марзун поднялась по лесенке. И посмотрела в зал.

Да, это те же самые лица, что шагали перед ними в строю. Или не те же. Или другие! Да, более спокойные, не с таким волчьим интересом, но они опять разъяли её на косточки. Глаза у всех разные, но ни одного взгляда ленивого, необязательного, «просто взгляда» — тут не было.

— Здравствуйте… — проговорила Татьяна, напрягая голосовые связки.

И… они ей отказали. Совсем. Точнее, отказала голова. Ванильное, будто содранное с восьмомартовской открытки «дорогие женщины» не подходило никак, осыпалось фальшивой позолотой. Какие ещё? «Друзья» тоже звучит убого, какие они ей друзья; «товарищи» — отвратительно-официально, тридцать три раза она дура будет, если так начнёт… Не коллеги. Не гости – это она тут гость. Не слушатели, они, может, и слушать её не хотят, но начальница приказала… Проклятье! И эти схваченные спазмом связки выдавили единственное, что мог позволить разрывающийся на части мозг:

— …люди!

Последовала короткая, может быть, двухсекундная пауза, и эта странная публика, в чёрных робах и косынках, с номерочками на груди, взорвалась аплодисментами. Хлопали искренне, может быть приняв отсутствие фальши; хлопали, пока Ваулина басом не остудила эти хлопки: «Ха-рош! Утихли!»

Таня сняла очки. Она их и так видела, этих женщин. И голос её чуть окреп.

— Да, люди. Вы – женщины, кем бы вы ни были и почему бы сюда не попали. И я тоже женщина. Мы приехали со странной идеей. Можем быть, мы дураки или наивные, но мы хотим, чтобы у вас был праздник. Настоящий женский праздник. Достойный вас. Сейчас я расскажу, что мы придумали…

Она рассказывала, обрывая сама себя и останавливаясь; искала, как часто при публичных выступлениях, опору глазам; и нашла. На последнем ряду сидела та самая кудрявая цыганка, которая шла в строю единственная – в кедах! Вот на эти чёрные угольки Таня и настроилась, им в основном и говорила.

Выступала она минут пятнадцать. Потом со сцены сошла, так как ещё в столовой уговорились: за кастинг будет отвечать Ева. И, обернувшись, увидела, что девушка совершила самовольный отход от правил.

Она разулась.

Она сбросила тапки, конечно, без всякого труда, перед сценой. И сейчас стояла там, в светлых бриджах и этой чёрной рубашке, разве что покроем отличающейся от зековского, босиком. И вещала:

— Короче! Такая будет деталь: наш конкурс проводится босиком. Ну, как вот сейчас я стою. Босиком вы будете ходить, танцевать… Вот этими самыми ногами! – и она кокетливо выгнула худые ступни свои, показала узкую подошву. – Красивые, в шикарных платьях и босые. Это задумка такая. Почему? Да потому, что это, блин, красиво, понимаете? Естественно. Просто. Без понтов. Короче… мы так решили. Будет кастинг, конечно. Ну, не по ногам, но это тоже… В общем, думайте. Кто сейчас, за пять минут, решит, то оставайтесь. Вопросы есть у кого?

Ей тоже похлопали – вежливо. Но молчали. Впрочем, некоторые шушукались.

Ева, светясь торжествующей улыбкой, спустилась со сцены – и Таня чуть не бросилась на неё:

— Ева! Ты сдурела! Мы же договорились!

— А чё такого? – злым шепотом ответила та. – Рано или поздно всё равно же…

— Чёрт! Пусть лучше поздно!

— Да лана вам… Может, никто и не согласится!

Ваулина пять минут отмерила чётко, словно внутри у неё сработал будильник. Заревела сиреной: «Ва-а-апосав нет? Тогда кто не участвует – вста-а-ать! На выход, по одному, на улице строиться!»

«Нештатная КВЧ» во все глаза смотрела в зал. Женщины и девушки вставали, с шумом отодвигая стулья. В зале осталось сидеть восемь человек…

Таня опять ощутила комок в горле. Ну что, теперь знакомиться надо. Она нетвёрдо обратилась к замначальнику по воспитательной работе:

— Знаете… надо бы нам сесть так вот, в кружок. И поговорить.

— В кружок? Щас… Так, алё! Чё расселись, коровы недоенные? Жопы подняли свои быстро и стулья кругом составили! Быстрее! И расселись.

Да, с таким подходом беседа будет напряжённой. Таня не знала, как поступить…

Восемь женщин расставили эти стулья и уселись; с небольшой разбивкой между ними сели и гости. Татьяна глянула на Ваулину, и та по-своему истолковала этот взгляд.

— Алё, ушами слушаем. Сейчас по кругу, встаём и представляемся. Имя, фамилия, статья, срок!

Уж вот этого-то Тане совсем не хотелось слышать… но поделать она ничего не могла.

Немногие появившиеся было улыбки на этих лицах сползали, сначала переставали улыбаться, потухали глаза, потом – губы. Смиренно-каменное выражение опустилось на все эти лица, сделав их одинаковыми.

Первой встала высокая, худая, с насмешливым лицом и серыми грустными глазами:

— Осуждённая Ирина Котикова, статья двести двадцать восьмая, пункт один, пять с половиной лет, три отбыла!

Она опустилась. В её фигуре чувствовалась грация, как ни скрадывал её мешковатый костюм, в самих движениях. Татьяна вскочила:

— Наталья… простите, забыла, как по отчеству. Пусть они свои профессии… или специальности называют, которые…

— Понятно. Котикова! На воле кем была? А ну, отставить лыбиться.

— Балериной… — негромко сообщила Котикова.

Таня ахнула. Так вот откуда эти плавные движения! Уже поднималась вторая. Маленькая, круглолицая, кареглазая. Тёмная шатенка.

— Осуждённая Ирина Гомес, статья двести двадцать восьмая, часть третья, срок семь лет, отбыла пять!

Она не сразу назвала профессию, помедлила:

— …работала танцовщицей.

Ещё одна черноглазка, волосы пушистые, видно из-под косынки, так и вьётся… Глаза – лукавые.

— Осуждённая Виктория Тестатуйка, статья двести двадцать восьмая, часть первая… Срок пять лет, отбыла два! Учитель английского языка.

Оксана Максимова, устроившаяся рядом Миланой, не вытерпела, зашептала:

— А что, за наркоту так много дают? Ну, в смысле, за «косяк»!

Милана, одними губами к ней повернувшись – лицо неподвижное, как маска, — отбарабанила:

— Не. За один коробок. Граммов шестнадцать гашиша.

— А это… в косяках это сколько?

— Много!

Татьяна так посмотрела на них, что и Оксана окаменела.

Хрупкая, с овальным лицом, огромными печальными очами, волосами пышными, лезущими из косынки:

— Осуждённая Софья Мельзнер, статья сто пятьдесят восьмая, часть третья… — та женщина нашла глазами Татьяну, отчеканила: – Хищения в особо крупном размере. Срок шесть лет, отбыла три!

И прибавила уже, может быть, лишнее: «…бухгалтер!»

Высокая, ширококостая, самая старшая из них, с зелёными глазами и светлым соломенным цветом волос, встала:

— Осуждённая Оксана Синёва, статья одиннадцатая, часть первая, срок девять дет, отбыла пять… Водителем бензовоза я работала!

И села. Потом ещё одна, воздушная, невесомая, голубоглазая; волосы русые в тяжёлую косу собраны… Обвела всех этими лазоревыми глазами.

— Осуждённая Елена Магрибилян, статья сто пятьдесят девятая, часть вторая… мошенничество. Срок – пять лет, отбыла четыре.

Она уже садилась, но вскочила после окрика Ваулиной: «Магрибилян! Уши мыла сегодня?» — и спохватилась:

— Ой… Я медсестра.

Ещё одна колоритная женщина, тоже высокая и худая, как швабра. Лоб высокий, глаза серо-прозрачные, внимательные. Она единственная на этом аристократическом лице с прямым носом ухмылку сохранила.

— Осужденная Марфа Самарина, статья сто девятая… убийство по неосторожности. И двести двадцать вторая. Срок по совокупности четыре года, отбыла два… – она помедлила, переспросила: — Профессия нужна?

— Да, Самарина! Я что, помню вас всех?

Та пожала худыми плечами.

— Ну, не знаю… Егерь. Водитель. Ну, охотилась.

— Садись ты уже, охотница сраная. Следующая! Ё-маё, те особое приглашение нужно?

Вот и поднялась та самая цыганка.

— Осуждённая Зита. Статья…

— Фамилия твоя, Зита!

— Я не знаю! – дерзко ответила девушка и продолжала с улыбкой смотреть — именно на Татьяну.

— Я тебе щас узнаю! В ШИЗО вместо конкурса захотела?! На бирке почитай!

— Иванова. Но это не моя фамилия. Я Рома! Статья сто десятая, часть первая. Срок пять лет, отбыла – год!

И она сверкнула очами горючими своими, выпалив:

— Доведение до самоубийства. А профессию я не знаю. Жила, любила…

— Я те дам любила! – пригрозила Ваулина. – Я те эту любовь покажу… Ладно. Представились.

Татьяна всё поняла. Да, если замнач по воспитательной так и будет дальше администрировать эту их встречу, таким вот «воспитанием», то ничего не выйдет. Решительно поднялась, сразу вспомнив отчество Ваулиной:

— Наталья Федотовна, можно вас на минутку…

Ей удалось убедить майоршу. Та заглянула в зал, оглядела круг, рявкнула напоследок:

— Не дай боже, буза будет. Или жалобы. Без свиданий на месяц останетесь. И без передач. И без лавки, сволочи! И не курить мне тут! Понятно всем? Сидеть тихо!

Показала пудовый кулак из-под синего манжета, ушла. А Таня вернулась на своё место; она чувствовала чудовищную усталость. И вдруг, на этот крашеном, но крепком полу, она устало вышагнула из тупоносых своих туфель, подходя к кругу.

— Ну вот. Теперь можно и познакомиться по-настоящему…

 

Для иллюстраций использованы обработанные фото Студии RBF. Сходство моделей с персонажами повести совершенно условное. Биографии персонажей и иные факты не имеют никакого отношения к моделям на иллюстрациях.

Дорогие друзья! По техническим причинам повесть публикуется в режиме «первого черновика», с предварительной корректурой члена редакции Вл. Залесского. Тем не менее, возможны опечатки, орфографические ошибки, фактические «ляпы», досадные повторы слов и прочее. Если вы заметите что-либо подобное, пожалуйста, оставляйте отзыв — он будет учтён и ошибка исправлена. Также буду благодарен вам за оценку характеров и действий персонажей, мнение о них — вы можете повлиять на их судьбу!

Искренне ваш, автор Игорь Резун.