«ПИРШЕСТВО БОСЫХ» (законченный вариант). Глава 1. А вы любите ловить бабочек?
Новосибирск, Академгородок.
Около 11:00. КАТЯ и НЕИЗВЕСТНЫЙ
…Катя шла босиком по залитому солнцем Цветному в жаркий июньский день.
Туфли – чёрные, с хищным каблуком – совершали вращательное движение в руках, а босые узкие подошвы с худой пяткой, уже покрытой каёмочкой пыли, бесшумно гладили серый асфальт. Не было в этом, наверное, ничего необычного, да и Катя ничего такого не думала. Просто жгучая брюнетка, с глазами цвета бирюзы, в коротком джинсовом сарафане, нарочно давила босыми ногами лужи с тёплой водой, оставшиеся от утреннего дождя, и подставляла лицо с веснушками солнцу, бушевавшему над крепостными очертаниями Дома Культуры, над чёрными стеклянными кубами торгового Центра, над пёстрым цветником продавцов, исстари продающих здесь пышные шары астр и вычурные, тронутые изнеженностью, букеты гладиолусов, чьи анатомически вылепленные соцветья могли напомнить и щиколотку, и косточку ступни… Кому как.
Вдруг её окликнули:
– Девушка… подождите!
Катя остановилась и обернулась на этот голос: мужской, нестарый, довольно уверенный и спокойный. Её окликал молодой человек, вышедший, видимо из шатра пивного бара, притулившегося около известного ресторана с круглой и плоской крышей на тонких ножках-колоннах, прозванного в народе «Поганка». На вид ему было лет тридцать пять. Бородка удивительно аккуратного «мачо», очки с сиреневыми линзами; Катя отметила, что одет он прилично, даже с некоторым шиком – голубоватый лёгкий пиджак, чёрные брюки, а белую, с мелким рисунком, гладь сорочки прорезает ярко-синий, с разводами, галстук.
И на «нового русского» не похож, но и на забитого жизнью ме-нэ-эса – тоже.
Он оставил там, под тентом, свой портфель, что-то ещё такое в чехольчиках и выбежал именно к ней. Зачем?
– Простите, ради Бога! – проговорил он, разглядывая её внимательными карими глазами. – Я просто хочу вам задать один вопрос…
– Задавайте, – безмятежно улыбнулась Катя, у которой после сдачи последнего «хвоста» в Универе настроение было совершенно безоблачным.
– Скажите, девушка, а почему вы вот так… идёте босиком?
Он с некоторым волнением выпалил это, очевидно ожидая какой-то возмущённо-удивлённой реакции. Но девушка совершенно машинально почесала босой пяткой щиколотку и ответила:
– Потому что жарко… А что?
– Видите ли, — мужчина слегка помялся, — я бы с удовольствием прошёлся с вами… по пути, но как назло я заказал вон там, в баре, пиво. Может, мы присядем и поговорим?
– О чём? — Катя начала чувствовать легкое раздражение. — Вы так знакомитесь, что ли?
— И да, и нет… Чтобы долго вам не объяснять, я скажу: я — психолог. Вы меня заинтересовали.
Катя задумчиво поболтала в руке туфлями. Ну что же… Вроде он не сумасшедший. И не продаёт ничего. Мужчина ожидал именно такой мысли.
– Если вы думаете, что я очередная чикатилла, – мягко и с грустью сказал он, рассматривая Катины ноги, — то можете поднять крик или вызвать милицию… Я просто не знаю, как действительно попросить вас задержаться на полчаса. Вы спешите?
– Да, в общем-то, нет… Хорошо.
Катя приняла решение: ладно, посидит с ним в теньке. В конце концов, она сама хотела прийти в общагу и взять бутылочку пива в магазине напротив. Не насиловать же он её под тентом собирается! А адресов-телефонов она ему ни за что не даст.
И Катя шагнула в сторону бара.
Он усадил её за свой столик; под тентом не было никого, кроме пьяненького старичка, который сидел за кружкой пива и что-то бормотал себе под нос.
– Вам что взять? Кока-колы, сока?
– Пива. Бутылочку «Короны», – устало сказала Катя.
Жара начинала её доканывать…
ИНТЕРМЕДИЯ НА КЛАДБИЩЕ
Новосибирск, за неделю до описываемых событий. 2:30.
Кладбище «Юго-восточное». Неизвестный
Этот участок подполз к новостройкам, словно лишай; его беспорядочные кустарники далёким авангардом застлали и незарытые траншеи, и остатки труб, и стальные волосы арматуры – что немало затрудняло доступ к отеческим гробам. А когда кладбищенские бросили здесь и остов старого автобусика и его чёрный скелет перекрыл единственную удобную дорожку, на кладбище воцарился порядок: все стали ходить через центральные ворота, мимо шуршащих на ветру гирлянд и венков на лотках быстро размножившейся коммерции. Но эта часть кладбища, упиравшаяся в остатки Великой Стройки – когда-то в честолюбивых планах города было и строительство крематория здесь же, у скорбных оградок, – эта долина могил оставалось самым заброшенным местом, куда не вели асфальтированные дорожки.
В два ночи земля ложилась на землю с благостным шёпотом – сырая, только что отрытая, на зачерствевшую под дневным солнцем. Ту землю выкидывало из темноты, и темнота скрывала довольно глубокую яму за остатками какой-то ограды. Человек в яме трудился уже долго; это можно было бы понять по его сбитому дыханию с хриплым присвистом. Потом ритмичный шорох прекратился, и послышался треск – с таким треском вскрывают гроб. Потом чуткое ухо уловило бы и тем более странные звуки в тишине кладбища, среди белеющих рыбьими скелетами крестов, под кронами высоких сосен – например, звук тренькающей пряжки брючного ремня…
А чуткое ухо было. Сначала резанул над ямой луч фонарика, особого фонарика, скрытого свечения. Кто-то, очень ловкий и поэтому – неслышный, пролетел над краями ямы, притаился у земляного отвала. Фонарик не включал – но, видно, глаза уже привыкли. И как только там, в яме, послышалось сдавленное судорожное дыхание, будто кто-то делал подъём с переворотом на турнике, неизвестный черным комком сиганул в яму.
Несколько глухих ударов, будто падает мешок с песком. Бух. Бух. Захрустели доски — шмякнулось что-то, и послышался неясный скулёж, с трудом переводимый в плачущее «Аоауааоообооолбнаааа…»
Этот, что спрыгнул в яму, вылез уже с лопатой. Присел на край; потом вдруг резко припечатал плоскостью этой лопаты кого-то в яме, родив еще одну ноту жалобного скулежа. Потом отбросил лопату и негромко сказал:
– Ты… сука, трупоед! Заткнись! Ну?!
Скулёж стих. Сидящий оглянулся мельком, вынул из кармана тёмной куртки спички и сигарету – прикурил так профессионально, что и в метре его лица было бы не увидеть. Выдохнул серебристо блестевший в ночи дым, сказал:
– Чтоб этого больше не было, понял? Увижу – порву, как мойву. Убью, сука, понял?!
Помолчал. Добавил:
– Сейчас всё зароешь, всё чики-пики сделаешь. А завтра тебе работа будет. Понял? Дам я тебе, – видно было, как гримаса прошла по белеющему лицу, – дам порезвиться, понял? Только ты меня слушайся.
Человек из ямы ответил так невнятно, что можно было подумать: вдалеке тявкнула собака. Незнакомец поднялся пружинисто, легко. Пинком сбросил вниз лопату, напутствовав:
– Зарывай, быстро… И завтра готовься. Понял? Всё, пока.
Он исчез, а ночь погасила на небе последние звёзды – набросив покрывало облаков. И в теперь уже абсолютной, адовой темноте слышалось дыхание усталого, из последних сил работающего лопатой человека.
Новосибирск, Академгородок.
Полдень. КАТЯ и НЕИЗВЕСТНЫЙ
Она устроилась в белом стульчике, бросила сумочку и туфли рядом, а голые ноги вытянула из-под тента на солнышко. Так и села, пошевеливая гибкими своими пальцами, на ноготках которых пыль слегка притушила неброский лак, – и заметила, с каким вниманием незнакомец отследил этот мимолётный жест.
Но он ничего не сказал, а ушёл за пивом и через минуту появился, неся прозрачный стакан для неё и стаканчик гранёный с жидкостью тёмно-рубинового цвета. За это время Катя успела зафиксировать в сознании всё, что этот мужчина оставил на столике: черный кошелёк, курительная трубка из коричневого дерева, чёрный кожаный кисет, какая-то хитрая серебристая прилада к трубке; свежий номер газеты «Коммерсантъ» за среду, надорванный пакетик сухариков. Ну, что же он ей скажет? Но Катя не смогла сдержать любопытство:
– А вы… курите трубку?
Он усмехнулся, аккуратно ставя стаканчик с пивом перед Катей.
– Ну вот видите, как на самом деле мне легко познакомиться! Трубку? Да! Ой, как интересно… То да сё, слово за слово.
– Нет, в самом деле…
– Да, я курю трубку уже десять лет, – он уселся за столик, поднёс к губам свой стаканчик, – и пью красное вино, «Изабеллу». Здесь хорошее вино, хотя делают его армяне-частники и сдают на реализацию.
– А трубку курить сложно?
– Понаблюдайте за моими процедурами, сами поймёте… Давайте так уговоримся: вы ответите мне на несколько вопросов, а потом я вам всё о себе расскажу – что да как, кто я такой и почему пристаю с такими вопросами. Идёт?
– Идёт.
– Так вот, вернемся к началу. Почему вы идёте по улице босиком?
– Ну… мне стало жарко, и я сняла туфли.
– Где?
– Где… Как только вышла из Универа. На ступеньках.
– Вас не смущало, что вокруг люди… на вас смотрят?
– А почему это должно смущать? – поразилась Катя. – Да нет…
— Может быть, вам туфли, простите, ноги натёрли?
– Да нет…
Она заметила, что он делает какие-то пометки на полях газеты.
– А что вы там пишете?
– Фиксирую кое-какие детали… Вам приятно идти босиком?
– Да. Асфальт тёплый, лужи тоже приятные…
– А камешки? Стёклышки, может быть?
Катя пожала плечами.
– Ну, на стёкла я не наступаю, а камешки… массаж хороший.
– Последний вопрос – вы любите ЭТО делать?
– Да.
– Прекрасно, — он вздохнул, словно выполнив тяжёлую работу, отложил ручку и принялся раскуривать трубку: от этого говорил чуть невнятно, с трубкой во рту. – Редкий тип совершенно естественного отношения к этому вопросу. Захотела – и разулась… Отлично! Ну вот, теперь я вам и откроюсь. Во-первых, меня зовут Борис.
– Меня – Катерина.
– Оч-чень приятно. Мне тридцать четыре года, по специальности я – психолог. Закончил отделение Московского института психологии в Иркутске. Пишу диссертацию… и собираю материал. Приходится делать это вот таким образом.
– Ловите босоногих девчонок и задаёте странные вопросы, – рассмеялась Катя. – Но ведь так и вправду подумают… что-нибудь!
Из его трубки вырвался ослепительно-синий лохматый клуб дыма; он долетел до Кати, и она сразу ощутила ароматы ванили, шоколада и чего-то травяного, душистого.
– Слушайте, а если бы я вас так же остановил и спросил, например: «Девушка! А вы любите ловить бабочек?!» – вы бы меня тоже посчитали маньяком?
– Ну-у… наверное, нет.
– А какая разница? Что, тема голых ног более неприлична, чем энтомология?
– Да нет, наверное…
– Первый пас! – заметил он радостно. – Не обращайте внимания, это я для себя… В общем, я пишу диссертацию. Она называется очень длинно и скучно.
– Как?
– «Мотивация босохождения как фактора корреляции развития индивидуального психотипа в связи с социально-культурными факторами общественных установок», – он выговорил это одним махом и улыбнулся. – Вот так… А проще говоря, меня, как исследователя, интересует, почему, отчего и зачем разные люди ходят босиком: дома, на улице, на даче…
Катя хмыкнула. Ещё раз почесала пяткой щиколотку и опять заметила: он разглядывает её ступни.
– Поэтому вы так смотрите… Борис, а почему вы выбрали только девушек? Вчера вон вода под нашим мостом разлилась… Я видела, как там мужики свои машины толкали. Штаны закатали и босиком.
– Особенности женской психологии, – серьёзно сказал он. – Мужской пол не даст необходимого материала.
– Почему?
– Мужчина действует «ин рацио» в большинстве случаев. Следует каким-то разумным предпосылкам, практическим установкам. Вот у него это невозможно: «Захотел – и разулся». Он ищет причину, он программируем. Женщина же склонна действовать интуитивно, поэтому в её действиях больше… ну, природного, подсознательного, что ли, не испорченного рациональным отношением.
– Ну да. Наверное, это так.
– А вы, Катя, по специальности… кто?
– Филолог, — лениво ответила она, с наслаждением проглатывая ещё одну дозу ледяного напитка, — учусь на филологическом.
– Хорошо. Тогда мне будет проще, хотя… хотя придётся предварительную лекцию прочитать.
– Да уж, пожалуйста… Почему вы так заинтересовались этой темой? Ну хожу я босой. Ну есть подруги, которые ходят — а есть такие, которые не любят этого. И что же тут такого тайного… психологического? Неужели такие темы подходят для диссертаций?
– Если вы покопаетесь в справочной базе ГПНТБ, – заметил Борис, – то обнаружите там и более смешные темы… по которым люди успешно защитились. Например, один мой хороший друг сделал диссертацию по ковырянию в носу.
– Как?
– Кто ковыряется в носу, как, является это ли просто дурной привычкой или часть той или иной культуры, как к этому относятся, что это продуцирует… извините, то есть, что это вызывает, с какими особенностями психики связано. И так далее. Вы поймите, все это – и то, как вы едите, как чихаете, как, наконец, снимаете туфли и идете босой – всё это микропсихика. Микро-жесты. Большие жесты, например, дать пощечину, человек, даже женщина, чаще всего осознаёт, сверяет с морально-этическими установками: можно – нельзя. К тому же видел, как это делают другие, невольно копирует. Обращает внимание. Такой же микрожест, как ходьба босиком – он незаметен, он интуитивен. Поэтому жёстко связан с психологическими особенностями.
С этого момента Кате стало интересно. Нет, похоже, он не маньяк… Она потянулась к сумочке, достала зажигалку и вспомнила:
– Да… можете взять мне ещё пива и пару сигареток. С ментолом. У меня кончились.
… Он действительно говорил, будто читал лекцию – довольно гладко, и чувствовалось, что предмет этот он знает вдоль и поперек. На них никто не обращал внимания, а старичок через столик, казалось, совсем заснул. Ветерок шевелил прядки белых волос на розовой и облезлой, как старый будильник, голове.
– … так вот, при кажущейся простоте этого микрожеста: взять да разуться – в нём скрыто очень много потайных пружин. Пляж, море, домашние ковры, дачу я в расчет не беру: там это отчасти совершенно естественно – песок, земля или опять же ковер… Хотя, кстати, многие и на даче умудряются гулять меж грядок на каблуках. Нет, улица – это показательно.
– Почему?
– Потому что, если на пляже все разуты, дома и на даче вас видят немногие, на улице вас видят все. Мы можем сейчас понаблюдать за потоком прохожих… Вон они перед нами, и вы увидите: несмотря на плюс двадцать семь, на июль, более чем 99 % людей идут…
Катя всмотрелась. Метрах в пятнадцати с тяжёлой сумкой — очевидно, с продуктами – шла женщина средних лет, тоже черноволосая. Закрытые туфли на каблуках цокали об асфальт – цоканье было тяжёлым, нерадостным.
– Вы видите? Ноги у неё загорелые, так что на пляже она явно бывает часто. Она нестарая – от силы ей сорок. Но каждый шаг даётся ей с трудом… Это не ваши летние босоножки – вы представляете, в каком пекле её ноги?
– Да уж!
– Ну а почему бы ей, — он хитро прищурился из-за клубов дыма, – не сбросить к чёрту эти каблуки, не сунуть их в сумку… И пошлёпать босой? Ведь она явно идет не на работу, а вон, в дома – к себе в квартиру. Верно?
– Верно…
– Значит, что-то ей мешает это сделать. Первый вопрос: почему мешает, если вам не мешает? Допустим, она не любит это делать… Тогда почему вы любите? Ведь это, как мы с вами установили, совершенно естественно.
– Не знаю, – честно призналась Катя, прикуривая.
– Вот вы пишете наверняка правой рукой, а прикуриваете левой. Микрожест! Но он говорит о том, что вы переученная левша. И то, что левое полушарие вашего мозга развито более сильно, чем правое, во всяком случае, таит большие резервы… А всего-то – микрожест прикуривания.
– Ну хорошо, хорошо… я согласна.
– Вам не интересно?
– Почему же… Продолжайте.
– Итак, одни решаются сбросить обувь на улице, другие – нет. А связано это, между прочим, даже не с жарой или холодом, а в большинстве случаев – со стыдом.
– Со стыдом?
– Да. В первобытном обществе обуви не знали. В античности сандалии были сугубо утилитарной вещью, но были доступны не всем. Хотя в античности существовал такой интимный, я бы сказал, жест – жест наивысшего расположения: омыть ноги гостя. Помните, Иисусу омыли ноги миром?
– Я плохо знаю Библию…
– Неважно. Итак, в средние века обувь из утилитарной вещи превращается в некий символ богатства, достатка, положения. Джон Болл, монах, поднявший в Англии крестьянское восстание, бродил босым почти что круглый год – и зимой, кстати, пусть по-альпийски малоснежной. Не потому, что ему это нравилось… Он был нищим. В викторианскую эпоху, и даже ещё раньше, всё, что связано с ногами, становится всё более и более запретным. В проанглийском, а далее в английском современном языке для слова «подножие» есть специальный синоним типа «пьедестал», в котором нет намека на корневое слово «ноги». Чтобы не возникало дурных мыслей. Кстати, в восемнадцатом веке даже ножки роялей в благовоспитанных семействах прикрывали складками драпировок, чтобы не смущать окружающих.
– И что? Люди ведь и до этого не ходили голыми.
– Правильно! Общее усиление «давления морали» на общество нарастает с шестнадцатого века. Открыты плечи, почти открыта грудь – декольте, но всё более и более закрываются ноги. Иначе говоря, естество человека всё более и более подавляется – в том числе инквизицией. Но оно требует выхода, верно? На сознательном, а затем и подсознательном уровне закрепляется установка, что разуться значит микрообнажиться, допустить какое-то неприличие; но поскольку обнажиться совсем в принципе жёстко запрещено господствующей моралью, этот жест – маленький и, в общем-то, более-менее допустимый… он становится некоторой отдушиной.
– А вы жили в средние века? Мы же современные люди…
– В нас есть генетическая память. А это сильная штука! Сейчас есть нудисты, отдельные личности выбегают голышом на теннисные корты в Уимблдоне… но по-прежнему обнажение на людях является общественно порицаемым делом. Актом вызова. Протеста… Установки живут! Слова «ноги» и «босиком» потеряли сакральную сущность, значения протеста или бедности – по крайней мере, в сознании большинства современных, «продвинутых» людей. Но смысл этого жеста ещё не умер…
Он выбил табак в скрипучую урночку рядом и начал снова забивать трубку. Золотистые крошки табака падали на столик.
– Вы же филолог, Катя?
– Да.
– Ну, продолжу на филологических примерах. Если всё так естественно и не имеет никакого значения, то почему же до сих пор в искусстве и литературе, в кино… этому придаётся особый смысл? Почему это служит неким штрихом, обязательно подчёркивающим чувственность, а где-то и сексуальность персонажа, интимность момента?
– Да ну… Ну хорошо, давайте примеры!
– Рукопись Мишеля Сенье, семнадцатый век. Герцогиня Берийская, одна из развратнейших дам своего времени, соблазнила короля Людовика тем, что, когда во время ливня выезд короля застрял в Венсеннском лесу, вышла из кареты, сняла обувь и верхние юбки и пошла босой впереди, демонстрируя королю свои голые ноги. 1789-й, Великая Французская революция: дамы, сочувствующие движению Робеспьера, ввели новую моду — костюм амазонки, платья-хитоны. В общественных местах, а также в местах отправления так называемого Культа Разума появлялись исключительно босыми. Эпоха Наполеона: знаменитая Жозефина первой появилась на балу босой с кольцами и перстнями на… пальцах ног. Потом…
– Ну это же Франция! — снисходительно усмехнулась девушка. – Галантная страна.
– Хорошо. Берём другую страну. «Отец Сергий» Толстого помните? И книгу, и фильм советский, режиссера вот не помню. В фильме особенно хорошо: путница, попавшая к отцу Сергию, взбирается на его кушетку, и за кадром идут её мысли – голосом: «Он увидит мои ноги… он увидит мои ноги и не устоит!» А между тем на ней пышное платье, и ноги-то видны от пальцев до щиколотки, всего-то. Но они – голые, и это важно. Современник Айседоры Дункан пишет: она-де танцевала босиком – как для детей, кстати, замечает, то есть как в семейногм кругу, интимно; в прозрачных одеждах, но петроградская публика была изумлена именно босоногостью американской танцовщицы. Рио-де-Жанейро, двадцатые годы, пишет Маяковский: среди дам высшего света в Рио есть любопытная мода – являться в самые фешенебельные рестораны босиком. Конечно, их привозят в устланных коврами «роллс-ройсах», они не пачкают ножек о грязь улиц, но они появляются ТАК в обществе. Опять Париж: в 1957 году на одном из своих дефиле Балансиаги пустил манекенщиц по подиуму босиком, чем вызвал большой скандал… Англия: покойная принцесса Диана шокировала общество тем, что в ежегодном «забеге мам» в Букингеме сбросила каблуки и припустила босиком по мокрой траве к финишу. Тогда первые фото появились в «Сан», стали говорить о её распущенности… Америка! Жаклин Кеннеди любила бродить по лужайкам Белого дома босой, что было немедленно подхвачено и растиражировано папарацци. «Основной инстинкт» – такой фильм смотрели?
– Да, конечно, – оживилась Катя. – Но там ведь она вообще кое-что особенно интересное показывает в кадре…
– И не только это. Когда полицейский привозит её домой на своей машине, в дождь, то она разувается и с туфлями в руках бежит по дорожке к дому. Камера – заметьте! – показывает её голые ступни. В американском кино такого уровня бессмысленных кадров не бывает. А уж рекламных роликов, где обыгрывается тема «босая женщина – эротичность и красота», я вам могу привести в пример с полсотни… Смуглые ноги девушки, поедающей «Баунти» – райское наслаждение, босые ножки девушки «»Лаборатория Гарнье» – ведь я этого достойна!», босая нимфа в саду… не помню, что-то о туалетной воде.
Катя резким движением откинула чёрную прядку с лица. С удивлением посмотрела на Бориса.
– О! Так вы, оказывается, следите за каждым кадром…
– Это моя работа, – серьёзно ответил он, – и моё исследование. Приходится быть внимательным… Кино и видеореклама – часть масс-культуры, и если там просматриваются какие-то тенденции, это уже не кадры, это МАТЕРИАЛ! Кстати, любопытная деталь: в видеороликах про кремы для ног и эпиляцию собственно ступни редко показывают, предпочтение отдаётся икрам, коленкам и так далее. К чему бы это, а?
– Не знаю… я об этом не думала.
– И совершенно правильно. Ведь вы не думаете, есть ли связь между храпом во сне и ранней смертью от инсульта? А американские врачи вывели, что храп, являющийся благоприобретённой привычкой, провоцирует плохую вентиляцию легких – когда не служит её следствием – и вредно влияет на кровоснабжение мозга, в итоге – кровоизлияние в мозг.
Катя поглядела на часы. На её смуглой руке змеился тонкий позолоченный браслет, оттенявший рыжеватый пушок на коже.
– Вы торопитесь?
– Ну-у… ничего. Я посижу.
– Так вот, между понятием «сексуальность, эротичность» и «босиком» есть прямая связь. У Шекли в одном из рассказов: «… она разулась в компании забулдыг», у Курта Воннегута в «Колыбельной для кошки» люди касаются друг друга босыми пятками, стоя спиной – самый интимный жест в той цивилизации.
Она рассмеялась.
– То есть… если я сейчас вот так иду, я более сексуальна, чем та женщина, которую вы мне показали? Ничего себе!
– И это тоже, – спокойно сказал он, внимательно глядя ей в глаза. – Но мне бы не хотелось заострять на этом внимание. Для меня важно другое: вы более смелы, более раскрепощены. Не зря же хиппи ходили в драных джинсах, с фенечками, босиком и исповедовали свободную любовь. Форма неосознанного протеста… А это о многом говорит. В рассказе Довлатова написано об одной девушке, которая в семидесятые шла по центру Риги босой. Женщины средних лет оборачивались – пьяная, что ли, идёт? А девушка была трезвее трезвой. В принципе, в семидесятые все, кто приходил в московское кафе под народным названием «Сайгон» с длинными волосами и босиком, брались на заметку КГБ. Антисоциальные элементы!
– Значит, я террористка?
– Отнюдь. Но в каком-то плане вы — потенциально опасный для общества человек. Вы менее скованы его установками, моралью, следовательно, вы – потенциальная бунтарка. По поведению… Вот, кстати, еще один пример: вы стараетесь сесть в кинотеатре на передние ряды?
– Да нет… Куда билет достанется или где место есть.
– Значит, — он щёлкнул зажигалкой, ещё раз раскурил погасшую трубку, – у вас больше шансов выжить при пожаре в кино. Не дай Бог, конечно!
Она чуть не поперхнулась пивом.
– Это почему? С первого ряда бежать к дверям быстрее…
– Вот те, кто занимает первые ряды, подсознательно боятся пожара и бегут к дверям. Следом – стадное чувство работает – бегут те, кто сзади. Восемь из десяти погибших при пожаре в таких местах – это задавленные толпой. А те, кто в самом конце зала, они присмотрятся, оценят обстановку, стадному чувству не поддадутся… и либо найдут выход через другие двери, балконы и что-то ещё, либо выскочат из кино в числе последних… но живых. Я делаю вывод, что вы менее подвержены стадному чувству, исходя из того, что вам запросто прогуляться босиком по центру нашей маленькой деревни… а значит, и в кино уцелеете.
Катя потянулась сладко; её пятки зашуршали об асфальт. Она зажмурилась на солнце и протянула чуть разочарованно:
– А я думала, вы у меня телефончик попросите…
– Нет. Я вам дам свой пейджер… Позвоните, если что.
– А почему вы на мои ноги смотрите? Тоже какое-то значение имеет?
Он усмехнулся понимающе.
– А вы внимательная… Да, имеет. Я вам еще не надоел?
– Ничуть. А можно…
– Да, я закажу ещё пиво. Так вот, форма ступни — это тоже важно. Во-первых, на коже пальцев ног, как и на руках, есть папиллярные линии; дактилография тоже учитывает их: узелки, дуги и петли. Медицина говорит, что на коже стоп находятся по крайней мере 360 активных точек, отвечающих за работу сердца, почек, лёгких… Это используется в иглоукалывании. Гимнастика у-шу проводит взаимосвязь между пальцами: большие пальцы на обеих ногах, например, отвечают за голову, за мозг. Я не говорю уже о том, что, согласно теории биоэнергетики, человек без обуви качает энергетику из земли напрямую, гораздо лучше, чем через кожаную подошву…
– Ну а форма-то, форма?
Катя критически осмотрела свои ноги. Господи, совершенно обычные. Хорошо, что она сделала педикюр… Большой город научил.
– Узкая ступня, худая, длинные пальцы – тип ноги женщины-охотницы. Короткая, с большим взъёмом (подъёмом?) — тип женщины-матери. Узкие пятки – признак активности, энергичности, нервозности. Широкие, большие – неразборчивость, толстокожесть, индифферентность. Если палец, соответствующий указательному на руке, длиннее большого, то это говорит о том, что человек привык управлять ситуацией – на работе, в семье…
– Это только по женским ногам определяется?
– Опять же: мужская ступня приспособлена для РАБОТЫ! Она утилитарна, унифицирована. Она не несет такой смысловой нагрузки, как женская. Показательные черты смазаны жёсткой функциональностью. Конечно, есть исключения, но это очень редко и не очень показательно.
Внезапно Катю пронзила догадка. Она допила свое пиво и лукаво посмотрела на собеседника.
– Послушайте… Если вы такой знаток, то сами… сами-то любите босиком гулять?
– Да. Люблю.
– Ну а чего же вы…при полном параде? Не жарко?!
– Видите ли, Катя, — спокойно сказал Борис, – я час назад приехал из города, из конторы, где я консультирую. Поэтому я в рабочем. Но вы можете меня запросто увидеть здесь босым в шортах и майке. Или дырявых джинсах… когда я отдыхаю. Я же не готовился к встрече с вами специально.
– Да-а… А может, я вас и видела.
– Вполне возможно… Вы удивлены?
– Ну, как-то непривычно… А что вы от меня хотите всё-таки?
– Вот и самая главная часть беседы. Итак, во-первых, мне бы хотелось, чтобы вы заполнили разработанный мной опросник — около ста двадцати вопросов на тему «босиком». Можете не указывать даже имени.
– Ладно. Нет проблем.
– А второе… Я предлагаю вам стать моим агентом, что ли.
– То есть как?!
– Вы наверняка общаетесь с универовскими подругами, с друзьями. Расспрашивайте их на темы опросника… В ваших устах это будет выглядеть более э… скажем, менее подозрительно. Я знаете, привык к тому, что это моё: «Девушка, можно вам задать вопрос?» – встречают в штыки. Всё-таки время сейчас тревожное – то студентки пропадают, то в лифтах насилуют. А доказать, что я не маньяк, выслеживающий жертву, у меня выходит с трудом. Я могу вам сказать, что у меня трое детей, жена и показать их фото… но ведь это лишь усилит подозрения, верно? Чикатилло, будь он неладен, тоже был отличным семьянином.
Катя встала. Поинтересовалась:
– А ваша жена-то любит босой ходить?
– Ещё как… Мы с ней так и познакомились. Как-нибудь расскажу. Уже идёте?
– Наверное, да… Хочу к подруге зайти на Учёных. А вам туда?
Он улыбнулся. Показал свой недопитый стакан.
– Я бы с радостью с вами прогулялся… босиком! Но, во-первых, не хочу давать повода думать, что я вас «клею»… во-вторых, вино не допито. И газета не дочитана. Вот вам визитка с номером. Выберите время, позвоните и сообщите, когда можете встретиться. Место, время выбирайте. Только, умоляю, где-нибудь на улице, можно в людном месте. Сил нет в домашней духоте сидеть…
– Хорошо. Ну, до свидания, Борис.
– Всего хорошего, Катя. Спасибо вам.
Она пошла от бара; странно, но асфальт ей казался теперь более гладким, более тёплым, а лужи — парным молоком. Да и в том, как её босая нога ступает по этому теплу, было что-то такое… Она поймала себя на мысли, что ловит взгляды окружающих: редкие, но всё-таки на неё бросаемые. Да, выходит, внимание всё-таки обращают. И Катя пошла, даже слегка пританцовывая и более обычного помахивая туфлями с печально-пыльными каблуками.
И она совершенно не догадывалась, что в этот момент за босой девчонкой, сфокусировавшись на изгибе её босой ступни, вылизывающей асфальт, – в этот момент за ней следили чьи-то глаза, не менее сильные и точные, чем артиллерийский бинокль…
ИНТЕРМЕДИЯ С ПИСЬМАМИ
Новосибирск, Центральный район.
Ул. Советская, дом 14. Полдень.
ЛУКЕРЬЯ СЕМЁНОВНА ШАЦ
Восьмой десяток в России – это не шутка. Годы сгибают и тех, из кого в двадцатых призывали делать гвозди, а в сороковые – делали патроны и «колючку» для лагерей. Лукерья Семёновна с трудом преодолела лестничный пролёт четвёртого этажа; подъездный свет, серовато-убогий, мышиным оттенком ложился на её лицо, скрывая пот на лбу и прилипшие к вискам седые волосы. Едва не поскользнувшись каблуками новых, купленных в ветеранском магазине, туфель на привычно скользком от грязи и плевков полу подъезда, Лукерья Семёновна подслеповато присмотрелась, пригнулась к ящику. Радость ворохнулась в сердце: может, «Вечёрку» пораньше принесли? Но в ящике всего лишь лежал белый конверт. Без всякого адреса; новомодного типа, не заклеенный, на пластиковую полоску – если бы знала Лукерья Семёновна, то определила бы конверт как офисный.
Письмо пришло – надо читать. Лукерья Семёновна постаралась сделать это с комфортом – оставив сумки на кухне, переобувшись в тапочки и присев к круглому, зелёно-плюшевой полянкой, столу. Привычка к чтению у неё была долгая и твёрдая, с тех пор как она двадцать лет назад вышла на пенсию.
«…что хочу рассказать тебе, мой милый дружок? Я и сам не знаю, когда это пошло. Откуда. Ткань времени – непрозрачна. Помню, мне лет пять было; да, пять. Большая квартира на югах, по утрам солнце вылизывает половицы, весь этот коричневый океан линолеума… Спал я с бабушкой. Да, дружок – с ней, ибо боялся темноты. Я помню какую-то утреннюю возню, какую-то игру детскую… В-общем, бабушка ловила меня ногами и не давала слезть с постели. Бабушка? Не удивляйся, дружок: ей было всего тогда пятьдесят пять, она был подвижной невысокой женщиной…»
Лукерья Семёновна читала, приоткрыв рот – не от удивления, а по привычке; и она уже давно поняла, что письмо не ей, что это либо дурацкая шутка, либо ошибка – но читала по инерции, рассматривая в тексте приметы времени, примеривая его на себя.
«…я их запомнил. У моей бабушки были красивые ноги, понимаешь? У неё были мускулистые икры густо-золотистого цвета от постоянной работы на даче. Я помню ступни, недлинные, но очень гибкие – бабушка спокойно брала пальцами голых ног с пола теннисный шарик, и эти коричневатые пальцы с аккуратными ногтями белели в суставах от напряжения; и гладкую-гладкую, как ступка, её босую пятку. От этих ног шло тепло – тогда они казались мне горячими…
Слушай, дружок, может, ОТ ЭТОГО все пошло? От того, что я хватался за эти ноги, смеялся счастливо, и они, ловя меня за все части моего детского тельца, ВОШЛИ в меня?! Бабушки давно нет в живых, и спросить не у кого. И то, что я начал делать потом, уже шло изнутри, из какой-то неведомой силы, тёмной и…»
В этом месте Лукерья Семёновна хотела бросить чтение; но несколько фраз и слов, привычно выхваченных авангардом взгляда, «разведочным» чтением, заставили её вздрогнуть и сказать нечто, для неё нехарактерное:
– Господи ты Боже!
«…никто не вызывал такую ненависть, как они. Одна чёрненькая, как татарская княжна; другая – светловолосая простушка со слегка веснушчатым лицом. Я не банален, дружок? Увы, это не придумаешь. Я просто физически ощущал в их голых ногах вызов. Я прятался на балконе и смотрел, смотрел на их босые ступни, летавшие по асфальту, сначала при игре в «резинку», а потом – просто так! У чёрненькой были ступни той хищно-сексапильной формы, которую я люблю и сейчас… Узкие и длинные. По-девичьи хрупкие. Большой пальчик с точёной фалангой и розовой пухлой подушечкой казался леденцом, мне хотелось взять его в рот и сосать, сосать… или разгрызть эту худощавую ступню с трогательной родинкой у щиколотки, с бледностью этой узкой пяточки. А вот вторая — светленькая – имела простые, «крестьянские» ноги. И заливисто шаркала ими по всему двору. Не очень аккуратные ногти на пальцах, всегда в пыли и прилипших травинках, с пяткой широковатой и круглой, они бесили своей крепостью, своей неуязвимостью.
Чтобы вдоволь наглядеться на двух четырнадцатилетних девчонок, босиком играющих во дворе нашей девятиэтажки, я украл у Смирнова бинокль. Это отдельная история, дружок; у меня есть поинтереснее….»
Пенсионерка тихо ахнула. Взгляд её упал на телевизор, который манил экраном, обещая сериал, но Лукерья Семёновна, с трудом удерживая в дрожащих руках листочки, решила дочитать до конца.
А уж потом решить: то ли в милицию, то ли в психушку. С письмом, конечно.
«…тебе не рассказать моих снов, дружок! Я ворочался до утра. Во сне я завязывал с ними дружбу, с этой смуглянкой и светленькой, и во сне наша дружба протекала бурно… страстно… во сне я раздевался догола – да, дружок, да – я, а не они! И они, оставаясь в каких-то ситцевых сарафанчиках, ходили по мне своими голыми тёплыми ногами – по спине, по лицу, по животу и… нет, нет, тебе рано ещё. Срок не пришёл. Я просыпался и шёл в ванную менять трусы. И пока я мылся под душем, сон ещё продолжался: вот они дают мне помыть их босые ноги, пальцами пройти по всем укромным местам – а потом я сажу их на стулья и, улёгшись на пол, целую их ступни. Что там, дружок, я их облизываю. Нет ничего прекраснее, чем эта нежная кожа под языком и лёгкий, чуть-чуть, запах пота… А потом я не помню… не помню. Я помню ощущение злости и бессилия. Я хотел что-то сделать с этими ногами. Один сон как-то закончился тем, что я топтал эти голые пальцы, эти щиколотки какими-то диковинно грубыми сапогами и… и я придумал, дружок.
В тот же день я встретился с одной – светленькой – в лифте. Я не хотел этого. Она сама туда запрыгнула, когда я вызвал кабину. Она опять была босиком, и шорох её босых ступней моментально пробудил во мне давешний сон. Она стояла рядом, такая смешливая – но уже сформировавшаяся девчонка, и лучше бы она стояла рядом голой, но на грязноватом полу лифта я видел её босые ноги, нагие ноги, чьё бесстыдство и недоступность кололи прямо в сердце.
Я тогда спросил, сглотнув комок:
– А вы… (я всех тогда называл на «вы») А вас можно спросить: вы почему босиком?
Она посмотрела на меня. Глаза, кажется, голубовато-серые были. В этом насмешливом взгляде открылось всё: и знание соблазнительности своих ног, и готовность к сакральной тайне гуляния босиком вместе, когда касание ступней – это предтеча поцелуя… И она ответила со смешком:
– Жарко потому что… А вас можно спросить: вы отчего в такой тёплой куртке?
Да, поверх моего школьного костюма была надета ещё и замшевая куртка. В конце безумно тёплого мая.
Я пробурчал что-то. Я пулей вылетел на своей площадке. И, дрожа, слышал на этаже вверху шлёпанье её голых подошв по бетону подъезда.
Так вот, я провёл операцию. Долго рассказывать про то, как я выслеживал её и покупал в магазине кнопки. И как нашпиговывал ими половик… Моё терпение было вознаграждено. Любопытно то, что я перед этим, дабы обеспечить себе алиби, вышел на улицу… И увидел Её! Она шла с пакетом, в котором виднелись горлышко молочной бутылки, округлая спинка хлебного каравая, пакет с картошкой… много всего. Почему я сразу разозлился? От этой ли наглядной крепости, от этого презрения к тяжестям и трудностям: запросто пойти в магазин, собирая на босые подошвы пыль дворовых дорог – и нагрузить сумку, и тащить её мужественно… Вот, дружок, я нашёл! В её босоногости была запретная для неё мужественность – которую я не мог ей позволить, как немой укор недостатку этого во мне самом… Шла и, увидев меня, сморщила носик. Её веснушки резко обозначились… Она хихикнула и произнесла:
– А я опять бЫсаком… ой, то есть босиком!
Эта случайная оговорка прозвучала как насмешка, как дразнилка. Я молча проводил её взглядом. И присел на щербатую скамейку. Вот её крепенькие голые ступни свежо пошлёпывают по бетонным ступеням. Вот она, перекладывая из руки в руку тяжёлую сумку, опускает пятку на половик…
Она закричала. И что-то глухо брякнуло. Сердце чуть не выпрыгнуло у меня из груди… Я был отмщён!
И когда я возвращался через полчаса, то оставалась тёмная лужа пролитого из разбившейся бутылки молока, и дальше, дальше у двери очерченный красноватым кружок пятки – нарисованный кровью – был мне милее всего!
Она так и не узнала, кто подставил ей под ноги острые, как шипы, китайские кнопки. Но она неделю ходила обутая – в пластыре.
И вот сейчас, дружок, ты спрашиваешь себя – а зачем я тебе это рассказал?
А вот зачем. Очень скоро ты получишь от меня первый гостинец.
Мизинчик правой ноги очень похожего персонажа!»
…Телевизор уже давно показывал асиенду и какую-то бразильянку, расточавшую рыдания; но ошарашенная Лукерья Семёновна не смотрела в экран. Она покачнулась, встала на ватных ногах – и, подходя к серванту, схватилась за телефонную трубку. Номер на этом диске набирался почти всегда один и тот же: её подруги и наперсницы, Алевтины Григорьевны.
Лукерья Семёновна дождалась Алевтининого звонкого, несмотря на семидесятипятилетие, «Алл-лё!» – и выпалила:
– Алька! Слышь меня? Давай бежи ко мне… Чего-чего! – и с некоторым торжеством сообщила: – Я маньяка нашла! Самого настоящего.
…Она и не догадывалась, что с этим письмом в её дом пришла совершенно новая жизнь. Отчасти жутковатая.
(продолжение следует)
