ПИРШЕСТВО БОСЫХ (законченный вариант). Глава 8. Найдём — за всё спросим!

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. НАЙДЁМ – ЗА ВСЁ СПРОСИМ!

 Вторник, среда.

ВАЛЕНТИНА ЛИТОВКА и ДОЧЬ

Известие, которым Валентина Литовка огорошила городского прокурора, бухнуло её саму по голове как обухом. Она тогда насилу успокоилась; и, перебарывая острое желание немедленно, сей же момент, бежать домой, посидела ещё на работе, разбираясь с теми самыми письмами. И злополучным мизинцем тоже! Удалось застать на месте судмедэкспертов и уговорить их поработать с этой конечностью…

Результаты её беседы с судмедэкспертом и анализа писем напугали ещё больше. И она корила себя, что разрешила дочке остаться у подруги; но, слава Богу, она не осталась, родительница той воспротивилась – и отправила девочку на такси. Наташка приехала, когда мощная гроза, первая за эти две недели, уже грохотала разрывами молний и молотила по земле толстыми струями воды; и ведь нарочно, зараза, вышла из такси метров за сто, наверно, до дома и шла под дождём, заявилась домой зевающая, мокрая насквозь, но счастливая донельзя. Находилась по лужам!

Валентина напоила её горячим чаем с мёдом, отправила спать, а потом несколько часов провела в мучительных размышлениях: как об этом говорить с Наташкой?! Решения так и не нашла. И, скрепя сердце, сняла трубку телефона. Шёл двенадцатый час ночи, но её сестра Вера наверняка ещё не спит. А если и спит, то Валентина её разбудит и извинится. Дело серьёзнейшее. Тут не до вежливости.

 

Утром она проснулась довольно рано; сама проснулась, без будильника. Автоматически сварила себе кофе, глянула на часы с гномиком на стене: надо Наташку будить! Но крепкие пятки той уже застучали по линолеуму сзади – девчонка влетела в кухню, обняла мать, прижалась, сонным голосом попросила:

– Мам, тосты сделаешь? С джемом?!

– Никаких тостов, Ната! – Валентина уже доставала из шкафа бабушкину чугунную сковородку, тяжёлую, как самоходное орудие. – Яишницу сейчас и…

– И – что? А почему?!

– Ты сейчас к тёте Вере едешь! В её лагерь, на неделю, как минимум! Соберёмся быстро и поедешь… с ней.

Девочка оторопела.  Переступила голыми ногами на линолеуме; сейчас они на коричневой глади его казались ещё более костлявыми и тонкими.

– Но… блин, мам, ну почему?! Что случилось?! У меня столько планов!

– Погодят твои планы! Я сказала! – зло бросила женщина, раздражаясь от невозможности рассказать всё как есть.

 

Наташка сникла. Перечить матери она не привыкла. А канючить, судя по всему, было в этом случае бесполезно. Сгорбилась, развернулась – идти умываться. В спину ей Валентина бросила:

– И эта… с босикомством на улице завязывай! Чтобы я больше не видела! Дома – пожалуйста, а там…

Это распоряжение заставило девчонку подскочить, как ужаленную; тут она просто заверещала:

– Мама, да что такое?! Ты же сама… и доктор! Нет, ну ты же сама иногда так…

– И я не буду! Слышишь! Я сейчас старые туфли надену, а сегодня новые куплю.

– Да что за дурь-то такая, блин!

– Ты поговори у меня! – тоже закричала женщина, роняя вилку в скворчащую сковороду. – Чёрт! Голодной сейчас поедешь!

Дочка даже не огрызнулась, а только топнула голой пяткой так, что, казалось, пол ходуном заходил. И пошла в ванную.

 

…После такого начала разговора Наташка предсказуемо обиделась и во время завтрака угрюмо молчала, ковыряла вилкой яичницу, угрюмо возила её бело-жёлтые куски по тарелке. Обычно она у Валентины получалась яркая, глазастенькая, свежая, а сейчас яйца побила кое-как, на тарелке – месиво.

Пока ели, приехала Вера; невысокая, в отличие от Валентины, коротко стриженная, с рыжиной, смешливая. Спортивные штаны обтягивали стройные ноги, открывали гладкие, как кегли, сильные икры, на ногах синие кроссовки, на плечах – яркая спортивная куртка. Вера работала тренером в детском оздоровительном лагере.

– Привет всем! Ой, Наташка, как ты вымахала! Год не виделись, да… А худющая какая!

– Вот такая! Немазанно-сухая! – пробурчала девочка.

– Так, марш собираться! – прикрикнула Валентина. – Что брать, ты знаешь. И белья побольше возьми… И полотенца! Давай, давай, быстро!

Девочка ушла, напрочно топая, чуть ли не отшвырнув недоеденное. Вера удивилась:

– Валь, ты что с ней так?! Нашкодила?

– Нет… Сейчас расскажу…

И вполголоса – хотя вряд ли Наташка будет подслушивать, такого за ней не водилось! – рассказала все печальные новости последних дней.

 

Вера у них в семье была самой здравомыслящей и практичной. Не стала охать-причитать или успокаивать. Поворошила волосы:

– М-да-а… Ну, что ж, сейчас таких уродов много. Так что, наверное, смысл есть… А босиком она у нас вволю находится. У нас и «дорожка здоровья» есть.

– Конечно! Да если бы не врач… Ты видела её стопы? Жилка на жилке. А если и правда тромбофлебит какой?! У мамы нашей, помнишь, какие ноги были от этого. Может быть, и наследственное.

– Да не беспокойся! Мы тут даже с одним центром оздоровления скоро начнём работать… Из Академгородка. Они тоже эту тему исследуют.

Валентина, поглощённая своими мыслями, пропустила эту реплику мимо ушей. Снова пожаловалась:

– Господи, я и сама-то… Хоть и старая уже, какой маньяк на меня позарится – а вчера шла с работы, так каждой тени боялась!

– Опять туфли порвались?

– В клочья! Как только они их делают!

– Ну, гору тапок покупать надо.

– Точно! Так и сделаю!

 

Естественно, что из своей комнаты дочь вышла в полной дорожной экипировке, с сумкой, в пёстрых носочках. Косясь на мать, влезла в кроссовки. Попрощались.

– Вер, держи меня в курсе. Обязательно!

– Хорошо. Пойдём, Ната.

 

Вера ездила на алой «девятке» – предпочитала отечественные машины. Эта «девятка» выскочила с их двора, завернула за гол дом, и тут девочка вцепилась в руку родственницы:

– Тётя Вера! Остановите!

– Господи, что такое?

Скрипнули тормоза. Девочка сидела сзади, как положено, и Вера не сразу поняла, что она там делает. А потом хлопнула дверь, и в мусорную урну, оказавшуюся рядом, полетели одна за одной кроссовки со впихнутыми в них носочками.

– Вот так! – звенящим голосом заявила девчонка. – Либо так, либо… обратно! Не заставите!

Вера покачала головой.

– Зря ты так. Обувь денег стоит.

– Пусть! Всё равно.

Женщина неожиданно рассмеялась. Положила маленькие, но сильные руки на руль.

– Ладно… Бунтарка ты моя. Поехали. Что-нибудь придумаем, времени много впереди.

А вот у Валентины, суетливо роющейся в обувном ящике, времени как раз было мало. Для всех её замыслов.

 

Среда. Городская прокуратура – Советский РОВД.

СЛЕДСТВЕННАЯ СПЕЦГРУППА

…Усталая, буквально выпотрошенная после нескольких часов непрерывной работы, Валя подошла к окну. Здание городской прокуратуры примыкало к собору Александра Невского, и прямо в его двор выходили виртуозные кирпичные капители, извивы недавно отреставрированных чугунных оградок. В окно был виден кусок золочёного купола… Сейчас над ним, со стороны водохранилища, рвались к городу тяжелые тучи. Снова назревала мощная, масштабная гроза. Валя распахнула окно, оперлась животом о подоконник. Шумно вдохнула воздух, ставший не менее тёплым, но более влажным, налитым сыростью. Что там с Наташей?

И тут позвонила Вера. В лагере карантин – несколько случаев кори. Сотрудников, не бывших в контакте с заболевшими, отправили на две недели в оплачиваемый отпуск. Вера, которую предупредили по мобильному, не заезжая в лагерь, погнала машину, к радости Наташки, дальше в Барнаул, к бабушке. Конечно, бабушка будет бурчать, но ходить босиком у неё – можно!

У Валентины отлегло от сердца.

 

Вечером в тесном кабинете Аснара Лидиева шло совещание. Следователь сидел за своим столом, за соседним, временно пустующим, устроилась Валентина, Сыромятников стоял у открытой форточки – курил, Лара Потапкина примостилась на диванчике. Председательствовала Валентина. Сидя на жёстком стуле с прямой спиной – волосы забраны в хвост, очки на носу, роговые, поблёскивают, – она говорила.

– …то, что Рамишвили пробил для нас создание спецгруппы – это уже победа. В областной прокуратуре от него отмахнулись: мол, какой маньяк, просто ряд совпадений. И вообще, маньяков «по ногам» не бывает! Но он все связи подключил. Так что карт-бланш у нас есть.

– Нам бы ещё психолога хорошего… – прошелестел Лидиев.

Сыромятников хмыкнул от окна.

– Психиатра, точнее. Тут явная клиника.

– Так! – женщина легонько хлопнула ладонью по папкам следственных дел, которые им удалось найти в разных архивах и кабинетах к вечеру. – Ребята, давайте договоримся: дело небанальное. Очень. И давайте ко всему, что тут нас ждёт, относиться как к данности. Как к факту. Каким бы диким и странным нам это лично не казалось. Повторяю, лично!

– Валентина Ильинична права… – робко согласилась Лара. – Достоевский тоже таким был. Ну, не в этом смысле, а… В общем, у него тоже были эти пристрастия, а никто не знает.

Сыромятников теперь уже просто заржал:

– Лара, а ты-то откуда знаешь?! На филфаке, что ли, училась?

– Не, просто читала.

Лидиев снова вступил в разговор, уже громче, карандашиком по столу постучал.

– Повторю: нужен психолог, настоящий специалист по сексуальным девиациям. Чтобы мы могли во всём этом сами разобраться. Мыслить, как преступник. Валера, не лыбься ты. Если тебя эта часть тела не интересует, ты всё равно должен влезть в его шкуру.

Опер погасил сигарету в чашке – она зашипела в остатках кофе; каждый выпил уже минимум по две чашки.

– Да надо влезть, надо… Только я, как опер, привык попроще. Пока только дичь одна. Двое отморозков несовершеннолетних, один урод почти взрослый, и главное – за ними как призрак какой. Невидимый! Голос ниоткуда… И всё. Свидетелей – ноль, Курилыч всех перетряс. Белая «Хонда» модели «Сивик» у «Сибиряка»… Лара, Курилычу кто-то сказал, что с этой Евсеевой компания с Первомайки тёрлась, я Вано об этом намекнул… оттуда новостей нет?

Лариса не услышала, тихо разговаривала с Валентиной.

– А?

– Я, говорю, вроде с Первомайки люди были! Вот и вся зацепа.

– Ещё скальпель. Из набора хирурга-ветеринара, – добавил Лидиев.

Опер поморщился.

– Чёрт, вилами по воде пока…

– Ребята! – резко оборвала его Литовка. – Давайте зайдём с другого конца. С писем, которые старушкам слал наш… вурдалак. Я вам копии всем сделала. Читали?

– Читали. Бред галимый.

– Валера, ты опять?!

– Давайте с другой стороны зайдём. Все случаи – по городу разбросаны. Последнее – вон, в Советском. А бабки, обе, живут в центре. И вообще, я задала себе вопрос: а почему маньяк пишет именно Лукерье Шац?! Непонятно.

– Действительно.

Валентина взяла бумажку, очки поправила. Менять надо оправу, съезжают постоянно! Прочитала:

– Шац, Лукерья Семёновна, родилась в одна тысяча девятьсот тридцатом году в городе Бердске. Старом Бердске. Окончила медучилище. Работала санитаркой в Бердске, затем с мужем-крановщиком уехали аж в Биробиджан, на стройку… а потом – внимание! Окончила курсы, и её взяли медсестрой в больницу Сибакадемстроя. И вот получила она сначала место в общежитии там, на Иванова, потом в этом же районе квартиру, которую она впоследствии, под пенсию уже, сменяла на центр. Секундочку! Как я уже говорила, была замужем, муж умер шестнадцать лет назад… От него – дочка, ныне живёт в Израиле, с матерью отношения не поддерживает. Есть взрослая внучка, я с ней только по телефону говорила.

– Валентина Ильинична, позволю себе снова спросить: что это нам даёт?

– Смотрите: Лукерья Семёновна никогда босиком не ходила…

– Что-о? Тридцатого-то года рождения?!

– Валера, имеется в виду, что по улице. Ну, как я тогда бегала! – подсказала Лариса.

– Именно так! Помните же моду пятидесятых-шестидесятых? Приличная девушка должна ходить в туфельках и носочках кружевных. А Лукерья Семёновна – медик, антисанитарии не могла допустить. Дочь, по её словам, тоже так в городе, даже во дворе, не ходила – мать не разрешала. А вот внучка…

 

Литовка помедлила. На дворе уже расплывались чернильным пятном сумерки, уже съезжались на пересменку патрульные машины… Лампы под потолком устало помаргивали.

– Я зацепилась за этот эпизод, где маньяк рассказывает про игру девчонок в «резиночку». Так вот, естественно, наш маньяк мог её такой увидеть только там. И она припоминает: да, играли, снимали сандалии, и некоторые – носочки, ведь испачкаешь, получишь нагоняй.

Лариса уткнулась в письма. Нашла нужный эпизод. Подняла глаза:

– Точно! И два эпизода: с разбитой лампочкой и подложенными в коврик кнопками!

– Может, это всё сочинялки? – фыркнул Сыромятников, снова отходя к окну; к нему, тяжело поднявшись, присоединился и Лидиев, обронив:

– Нет, Валера. Слишком… красиво.

– Внучка таких конкретных эпизодов не помнит. Она вообще мало что помнит. Какая-то девочка, да, там во дворе постоянно в эту «резиночку» босая прыгала. Но как выглядела, как зовут, из какой квартиры – никаких воспоминаний.

– Вы исходите из того, Валентина Ильинична, что маньяк мог в этом возрасте жить в том же доме?

– Не факт. И даже не факт, что в том же дворе. Я понимаю, что вы хотите сказать: как изощрённый человек, он сознательно может допускать неточности в детских воспоминаниях, чтобы сбить нас со следа. Ведь он понимает, что бабка понесёт это в милицию – и мы по этим деталям его вычислять будем.

– Логично…

–Академгородок… – пробурчал опер . – Это вообще большая деревня. Большие Коптюги, как тут говорят. Привязываться к этой географии – ноль эффекта.

 

Лидиев, угостивший его своей сигариллой, свою почему-то не закуривал, мусолил вор рту.

– Валентина! Вспомнил я, что есть у меня… подходящий психолог. С кем-то мы общались на подобные темы, мне про неё говорили. Найду, побеседую.

– Отлично, Аснар Генрихович! Я тоже попытаюсь через судмедэкспертизу, там толковые спецы есть. Так, и ещё одно по тому же самому. Наши «дружинницы» предприняли новое самостоятельное расследование. Некий Ширяев Николай Владимирович, он же Коля-Сударь, семидесят первого года рождения, безработный, без определённого места жительства…

– Лучше бы они не самовольничали. Башку-то оторвут запросто.

– Не перебивай, Валера!

– …ныне «трудник» временной обители имени Александра Невского. В общем, жил он когда-то в соседнем с Шац доме. И вот что рассказали мне Лукерья Семёновна с Алевтиной и что он – им.

И Валентина, сняв очки, ровным голосом поведала именно ту историю, которую услышала Лукерья от бывшего алкаша, ныне непьющего «трудника».

 

Она повергла многих в шок. Сыромятников нервно захохотал, Лидиев нахмурился, а Лариса Потапкина чуть покраснела. Краснеть ещё больше её заставил опер.

– Не, ну цирк с конями… Я такого не слышал ещё! Ларка, представь, подходит к тебе мужик в парке, бухается на колени и просит: «Девушка, дайте пяточку поцеловать!» Ты дашь?!

– Ты сдурел?!

– Да. Именно так и было. По заданию некоего этого маньяка наш Николай Ширяев так вот знакомился с женщинами, потом приглашал их в квартиру, и там… там оказываал «оральные ласки ступней». Как можно записать в протоколе.

– Бред какой-то! – поразилась Лариса. – Да я бы ни за что с незнакомым… мужиком в квартиру не пошла!

– Хорошо одетый. Вежливый. Галантный. И язык хорошо подвешен… – негромко заметил Лидиев; он всё-таки закурил.

Несмотря на открытую форточку, дым плавал в кабинете под потолком синими протуберанцами. Валентина морщилась, но терпела.

– А в квартире он за ширмочкой что-то фиксировал. Писал, иногда фотографировал. Вот вам и такая ситуация… я завтра намерена этого Колю посетить и ещё порасспрашивать.

– Это дело.

– Кроме того, меня смущает, что Лукерья Шац… ну, так сказать, по своей инициативе тоже сейчас гуляет без обуви. Я ей сказала, что это опасно, она – ни в какую! И вот записочка ей пришла, от маньяка. Дескать, «Привет босоногой бабуле!» Это что означает?! Он за ней следит. Это ещё раз доказывает её связь, какую-то – с его детством. Он именно её выбрал!

 

Лидиев тоже затушил сигариллу, но в пепельнице. Подошёл к столу. Очередной дизайнерский пиджак, тёмно-синий, в полоску, сидел косо, воротничок расстёгнут, шейной платок – комом, развязался почти. Проговорил устало:

– Давайте суммируем. Наш враг – умён, образован, интеллектуал. Хорошо общается. Нравится женщинам. Сравнительно материально обеспечен. Я думаю, эту историю с Ширяевым-Сударем он провёл для того, чтобы снять психологическую картину: как женщины к этому относятся? Как их можно убедить?! То есть он скрупулёзен. Он собирал сведения. И только потом приступил к делу…

– Не совсем так. Строго говоря, серия началась задолго до того времени, которое указал Ширяев! – поправила Валентина.

Лидиев нервно взмахнул худой рукой с рыжеватой густой щетиной на запястьях.

– …имеет возможность свободного графика работы, вольного перемещения по городу и вероятно, личный транспорт. Имеет медицинское или психологическое образование. Неженат – не верю в другое. Что ещё?

– Этими письмами Шац он хочет показать: вот что я сделаю с подружками твоей внучки, которые играли во дворе босиком! Или что уже сделал… – это горько произнесла Валентина.

Тишина заполнила кабинет, как вата. Её нарушил опер:

– Ну, мы с Ларой, со свой стороны, отработаем Гуся этого. Может, там пойдёт подвижка. Его ещё поймать надо. Дачу на Рощинской перетряхнули уже, но там пока результатов нет. По трупам тоже ничего не известно. Ансар Генрихович, на вас психолог. Курилычу я дам задание дачи речкуновские хорошенько прошерстить, уже, вообще-то, дал… Хм. Есть такая идея любопытная. Но это, наверное, не время.

– Какая?

Опер задумался. И начал обычным голосом:

– Ну, есть анекдот такой…

– Валера! – возмутилась Лариса. – Ну хватит уже… в такой момент!

– А он всегда «такой», Лара. В общем, две учительницы разговаривают. Одна говорит: представляешь, вчера захожу в свой подъезд, на меня маньяк напал и изнасиловал в извращённой форме! Вторая, сочувственно так: и что ты будешь теперь делать?! Та отвечает: сегодня сто грамм выпью и снова туда пойду.

Лариса возмущённо фыркнула, Валентина кисло скривилась, Лидиев хмыкнул. А Сыромятников, как ни в чём ни бывало, проговорил:

– А если «на живца»? Среди студенток Универа есть храбрые… А мы наружечку прилепим…

– Бросьте, Валера! – Валентина поднялась; мысль о Наташке, хоть та студенткой и не была, заполнила её голову. – Не имеем права пока. Ладно, товарищи дорогие, закончим на этом.

 

Лидиев, чтобы отвезти Валентину, по праву дежурного «следака» вызвал разгонную «Волгу»; Ларису увёз экипаж ДПС, опер потопал пешком. По пути он всё время почёсывался – от волнения – и бормотал: «Ну, гад, найдём! Поймаем – за всё спросим!»

 

Новосибирск, Ленинский район, Студгородок Политехнического Института.

Ночной клуб «666». Четверг, вечер.

КАТЯ, БОРИС, МАРИНА и ФЕТИШИСТ

Сполохи светомузыки мелькали на полу ночного клуба «Три шестёрки», расчерченного в красно-чёрную шахматку. На фоне пурпурных и аспидно-чёрных плит разномастные девичьи ноги в босоножках и туфлях, «копытах» и сандалиях вспыхивали рельефными силуэтами; и смуглые Катины выделялись особенно. Борис сидел в самом углу, за гранитной колонной, откуда просматривался весь зал, и, отпивая глоток за глотком коктейля «Отвёртка», наблюдал. По плану, он не должен был подать и намёка, что они с девушкой знакомы: вот почему Катя веселилась одна, прыгая в группе искусных, завзятых дискотечников.

 

За столиком рядом устроилась другая девушка. Очень, до болезненности худая, с длинными рыжеватыми волосами, закрывавшими, видимо, чуть оттопыренные уши. Глаза у девушки были бледно-голубыми, большими, и таким же большим, непропорциональным был рот со складками и кончиками губ. Девушка явно считала себя некрасивой: Борис понял это по её застенчиво-униженному общению с её бой-френдом. Тот, брутальный черноволосый парень азиатского типа, посидел немного в клубе, а затем ушёл; и то, как несмело, извинительно она поцеловала его в щеку на прощание, всё объяснило.

На ней – чёрные штанишки до середины икр, белые носочки в ремешках недорогих босоножек и серый тонкий свитерок, ясно говоривший внимательно-нахальному наблюдателю: груди почти нет, так, намек на неё, не более. Девушка пила коктейль, но послабее – с мартини, а не с водкой…

И она смотрела на танцующих.

А если быть совсем точным – на Катю: так показалось Борису.

Он ещё раз глянул на её руку с тонким запястьем и грубоватыми, костистыми чертами ладони, пальцев; подозвал официантку, протиравшую соседний столик.

– Девушка! Будьте добры, скиньте вот это на пейджер… я номер вам записал.

И передал ей сложенную салфетку. Здесь официанты соглашались передавать пейджинговые сообщения с единственного телефона у бара, так как к аппарату было иной раз трудно пробиться из-за плотной танцующей толпы.

Сигнал подан.

 

Спустя три минуты Катя его получила: пейджер был настроен на вибрацию, прилегая к её голому пупку под кофточкой. Она незаметно нажала на кнопку прочтения и прекратила танцевать. Что-то сказала подругам в кругу танцующих. И не спеша, как учил её Борис, сняла сначала одну туфлю, за каблук сзади… потом вторую… небрежно бросила на высокий стульчик.

И продолжила танцевать, но теперь уже азартно мелькая голыми ногами на чёрных квадратах.

 

… А эта девушка теперь точно смотрела на Катю! И её губы изогнулись в тихой, немного грустной улыбке.

Это было уже неспроста. Борис сделал глоток коктейля и тихо, стараясь не показать неожиданный интерес, пододвинулся вместе со стулом, спросил:

– Вам нравится это, да?

Она скользнула по нему взглядом – с лёгкой осторожностью, но не удивилась вопросу. А только меланхолично кивнула головой и притронулась губами к коктейльной трубочке.

– А вы сами… не хотите так потанцевать?

Теперь она посмотрела на него уже более внимательно. Бледная голубизна глаз на её вытянутом слегка, с острым подбородком лице казалась чуть сонной.

– Да. Хотела бы.

– А почему нет?

– У меня ноги некрасивые! – внезапно легко сказала она и так же, грустно-беззвучно, улыбнулась. – Худые и костлявые…

Борис сдержал удивлённое хмыканье. Да, так бестрепетно говорить о себе…

– А вас не удивляет, что незнакомый человек задает столь дурацкие вопросы? – тихо поинтересовался он.

– Нет… У каждого – свой интерес.

– Так всё-таки, она вам нравится? То, что делает эта девушка, или… или её ноги?

– И то и другое… Вы думаете, я лесбиянка?

– Ваш ответ можно истолковать и так. Курите?

– Спасибо, нет… Вы курите, мне дым не мешает. Нет, я не лесбиянка. Просто люблю смотреть на то, чего… чего нет у самой.

– Вы самокритичны до ужаса, – заметил Борис. – Это чудовищная редкость.

Она пожала худыми, острыми плечами.

– А зачем врать? Тем более – незнакомому человеку…

– Сейчас мы это исправим. Меня зовут Борис.

– Меня – Марина.

– Отлично. Всё-таки… Почему вы на неё смотрите? Вам приятно, что она это делает? Или вы осуждаете её? Или – что?

Марина откинула волосы назад жестом, характерным для тех, у кого с детства длинные волосы – небрежным, но элегантным.

– Знаете… Я с Набережных Челнов. Родители недавно сюда переехали.

– Очень хорошо. А что, в Набережных Челнах… другие нравы?

– У нас в школе, – неторопливо продолжала она, – была такая традиция… Ну, как это назвать, привычка, наверное. Босиком за рассветом.

– Не понял?

– Ну, когда заканчивался выпускной бал, мы выходили на Староказанское шоссе… оно ведёт прямо к реке, к Каме. Ну, это ещё за час до рассвета или уже на зорьке. И шли до реки босиком.

– Все?

– Да.

– Может, было два или три человека, которые с вами не ходили?

– Наверное.

– И что, ваши барышни снимали свои дорогие колготки, свои выходные туфли и вот так шлёпали босиком по шоссе? – удивился Борис.

Марина внимательно посмотрела ему в глаза.

– Да. Это же была традиция… Пацаны тоже оставляли в школе пиджаки и галстуки, подворачивали брюки. Ну и вот по этому утреннему асфальту мы шли до берега, где жгли костёр, встречали рассвет.

– Вы мне рассказываете интереснейшие вещи… Хорошо, скажите, а в чём был смысл, кайф, что ли?

Марина покачала головой. И, как он заметил, украдкой глянула под столик.

– Ну… Это было какое-то общее откровение. Обнажение, что ли… Некоторые девчонки специально приносили с собой шорты – на этот поход. Когда все идут… такие, голоногие – девчонки впереди, пацаны сзади. Люди, конечно, смотрят… некоторые видят впервые. В этом была какая-то чистота, общность. Освобождение, что ли. От обуви, от формы, от комплексов.

– И все… – вкрадчиво спросил Борис. – Все делали это охотно?

– Пацаны – да. Они нас и «заводили»… А девчонки. По-разному… Некоторым это было трудно. Я и сама… помню, было такое ощущение – как под ложечкой сосёт. Сладкий стыд. Пацаны на тебя смотрят, а ты это делаешь. Одна девчонка от этого даже расплакалась, но… туфли сняла.

– Значит, вы ощущали… некоторую «общественную запретность» этого … мероприятия?

 

Марина помолчала. Она задумчиво смотрела на Катю, выделывающую замысловатые па. Она танцевала как раз за спиной полноватого парня, сидевшего у стойки и дующего пиво из высокого стакана – парня ленивого, неряшливого, рыхлого.

– А вы… психолог? Да?

– Да, вы угадали совершенно точно.

– Ну да… Ощущали, наверное. У меня был такой случай. В седьмом классе. Мать послала меня в хозяйственный – за веником. Ну, и у магазина я провалилась в люк этой… канализационной решетки. Слива.

– Как?

– Сначала застрял каблук. Я дёрнула, он отломился, застрял, ремешок порвался. Я подцепила решетку, думала – вытащу, а туфля развалилась, и подошва упала вниз… В общем, у меня в руках остался каблук.

– Ага! И вы…

– Ну что, я разулась. Иду домой. А идти приходится по нашей центральной улице. И погода была… такая, не жаркая. Уже сентябрь, листья мокрые, слякоть, люди в плащах. Я иду и плачу.

– Отчего?

Марина усмехнулась.

– Оттого, что мать будет ругать за туфли… Они были почти новые! А тут встречаю нашу учительницу русского, Ханият Зафаровну. Она невысокого ростика была, как девочка, с косой ходила. Она: чего, мол, плачешь? Тебе не холодно – ты чего это так разгуливаешь? Я ей объяснила. Тогда Ханият Зафаровна говорит: всё ясно, ну-ка, зайдем в подъезд. Заходим мы в подъезд… – Марина сделала большой глоток коктейля, словно набираясь сил. – Она там на первом этаже снимает свои туфли, стягивает черные колготки. И говорит: если я с тобой босиком пойду, ты плакать не будешь? Ты не будешь бояться? Ну, я-то была в сарафане и ветровке, а она – вообще, в строгом таком жакете и длинной юбке. И мы пошли… По лужам, по листьям этим.

– На вас оборачивались?

– Да. Ведь считалось, что если не плюс тридцать пять – уже холодно. А она идёт, хоть бы что… с кем-то здоровается по дороге. Ну, я, конечно, успокоилась. Пришли домой – мать моя обалдела, разумеется. А Ханият Зафаровна говорит: молодец у вас девочка, закаляется – и я, мол, тоже, решила. В общем, всё уладила…

– Значит, её моральная поддержка была для вас важна? – спросил Борис. – Хорошо… А вы не спрашивали у этой… простите, как?

– Ханият Зафаровны.

– Да, вот-вот… не спрашивали, почему она это сделала? Взрослая женщина, учительница – в Казани у неё знакомые, родители.

Марина странно посмотрела на него.

– Спрашивала. Странно, но вы как в воду глядите…

– Немного психологии… И что же?

Марина помедлила. Борис слушал её очень внимательно, но краем глаза всё-таки отслеживал положение Кати. Вокруг неё образовался круг поклонников: танец оттеснил её в сторону от туфель, и голые ноги её теперь мелькали в кольце. Рыхлый увалень у стойки всё так же потягивал пиво.

Борис поймал за рукав официанта, кивнул ему: ещё такой же! И, закурив, вернулся к разговору.

– Да, да, Марина, я – ученый псих, задающий странные вопросы… Я знаю, «псих» на жаргоне абитуры – поступивший на психологический факультет… Так что, была встреча с Ханият Зафаровной?

– Да. Ну… этот случай мне запомнился. Так вот, она уезжала. За два месяца до выпускного, так жалко. Я и ещё несколько девчонок принесли ей торт, цветы и всё такое. Я-то у неё засиделась… И спрашиваю: почему вы тогда поступили именно так? Ведь вы могли просто посочувствовать, отправить домой на транспорте, в конце концов… А она говорит: видишь ли, Мариночка, мне было самой очень стыдно. И оттого, что я наперекор этому стыду делаю это, было очень приятно. Тогда я спрашиваю: а что, мы делали что-то плохое? Она рассмеялась и говорит: да нет, просто мы были как дети. А взрослым всегда немного стыдно быть как дети. И потом… она призналась, что у неё – как ей говорили – были некрасивые, очень волосатые ноги. И она жутко комплексовала по этому поводу. А пройдясь со мной – она немного сдвинула этот комплекс с мертвой точки. Кстати, она вскоре замуж вышла, вот как!

– А вам тоже говорили, что у вас некрасивые ноги? – быстро спросил Борис.

В полумраке ночного клуба, в пробегах дискотечного проблеска – даже тут стало видно, что Марина покраснела.

– И именно это мешает вам сейчас последовать примеру той вон девчонки, да? – вкрадчиво спросил Борис. – Отлично. Хотите маленький эксперимент? О, кстати, нам принесли коктейль… Да, это я заказал. Без всякой задней мысли. Так что, идёте на эксперимент, а?

Марина кивнула. Кивнула с некоторой неуверенностью – будто решилась прыгнуть в холодную реку…

– Ну вот и отлично, – проговорил Борис ободряюще. – Только делайте всё, как я скажу. И ещё: я с вами разуваться не буду, хотя… очень бы хотелось. Почему – скажу позже.

Она молча кивнула. Торопливо, как перед атакой, отпила желтоватый алкоголь. И потянулась к босоножкам.

– Не так! Секундочку… Встаете. Ставите ногу на стульчик. Снимаете обувь. Медленно… Ме-едленно стягиваете носочки и кладете их сверху. Ага?

Марина оказалась с чувством юмора: тряхнула волосами, заставив рыжину сверкнуть в блике дискотечного света, и усмехнулась:

– Почти стриптиз… Ладно. Я согласна.

 

…Она оказалась недалека от истины. А сама – от природы пластична; когда её худенькое тело изогнулось над стульчиком, то под серой тканью свитерка обозначилась небольшая, острая грудь. Отстёгнут ремешок босоножки. Вот бледные пальцы касаются носочка, и белая материя скользит, скользит вниз – по пятке, обнажая сначала выпуклую косточку, потом красноватую кожу пятки, потом и пальцы; да, они были очень длинными, как и вся ступня, суставчатыми, с большим промежутком между большим и указательным… Веер ясно обозначившихся сухожилий под бледной, цвета чистой бумаги коже подчеркивал эту худобу, но Борис заметил изумительную гибкость этой телесной конструкции: показалось на минуту, что это бледная, странным кубком свернувшаяся змея!

Он подмигнул Марине: мол, так держать!

На неё смотрели – с удивлением – две девицы, сидевшие через столик, обе в мини-юбках и с пирсингом в пупках.

По ней равнодушно скользнул взглядом толстый любитель пива.

В неё воткнулся глазами охранник, молодой парень с подвижным, худым лицом и странной, слащавой улыбкой.

Её заметила женщина средних лет – официантка; улыбнулась уголками губ.

А Марина делала свои шаги, как по льду. Медленно. Словно не веря, что она рискнула – да, именно рискнула! – явить миру свои «костлявые» ноги с тонкой, как спичка, щиколоткой. Но ритм шага всё убыстрялся; она начала пританцовывать – это выглядело эффектно, завораживающе, это было похоже на выступление гимнастки… Босые ступни то вспыхивали золотистым на чёрной клетке пола, то отливали янтарным – на красной. Белые начинали… и явно выигрывали!

И вот она вошла в круг к Кате. Та мгновенно откликнулась, ПОДЫГРАЛА. Вот уже две девчонки, изгибаясь, выделывали на танцполе невероятные па, превратившись в женщин-вамп, а сам танец под какую-то незатейливую мелодию – в эротический спектакль.

Им кто-то зааплодировал, кто-то заглушил крики «вау!» отчаянным свистом.

Охранник покинул свой пост у двери и начал ввинчиваться в толпу – поближе.

За спиной Борис услышал:

– Не фига себе они дают! Ирка, пойдем тоже босиком танцевать, а?!

Стукнули о пол сброшенные каблуки.

Борис тоже встал, имитируя интерес: двинулся к центру зала – но не звук сзади был объектом его внимания.

 

Внезапно он круто изменил направление движения; в сумерках ночного клуба, в переливающихся искрах стеклянных шаров и грохочущей музыки он рванулся к входу – почти на ощупь, едва не сбив двух девиц, оставивших «копыта» под столом и теперь неуклюже пробирающихся к танцполу. Кажется, он уронил чей-то коктейль, сбил стул…

ЭТОТ бежал к проходу за киоски, окружавшие вход в «Шестёрки» – там стена ограды Политеха; там можно перепрыгнуть, там можно скрыться в лабиринтах гаражей и общаг! Борис рванул из кармана свой последний козырь; но судьба благоволила. Под кроссовку убегавшего коварно легла банановая кожура, бананы эти продавали тут везде, немудрено, но как удачно. Он глухо вскрикнул, матюгнувшись, да и рухнул на асфальт в узком проходе.

 

В половине двенадцатого суетливая возня за киосками привлечёт лишь наряд милиции, но, по счастью, милиции рядом не было. А через три минуты, как было условлено, рядом оказалась Катя. Раскрасневшаяся, топик сбился набок, пейджер бряцал цепочкой о поясок. На голой ноге Борис заметил кровь, бросил сквозь зубы:

– Сильно?!

– Не. Ты там бокал расколотил! Это КТО?!

Борис убрал чёрное дуло пневматического пистолета от головы лежащего в неудобной позе; поднялся. В полумраке движения смазывались, становились нечёткими. Легонько ударил по кроссовке:

– Вставай!

Катя смотрела на них расширенными от страха и удивления глазами; с грязного асфальта поднимался тот парень, рыхлый толстяк. Жидкие светлые волосы, красные глаза альбиноса, толстогубое лицо в оспинах. В руках у него была зажата босоножка с чёрным ремешком…

Как раз в это время из-за спины Кати выступила Марина – тоже босая, она испугано, растерянно прижимала к груди своё сокровище – белые носочки; и вторую… такую же босоножку с ремешком.

– Имею честь вам представить… – сухо, негромко произнес Борис, оглядевшись. – Павел. Фетишист с трехлетним стажем. Похититель «лодочек», «балеток», сабо, босоножек, каблуков et caetera. Коллекционер… хренов!

Толстый что-то скулил, неловко опираясь на стенку киоска. Кажется, он подвернул ногу, падая.

– Там, в клубе, всё спокойно?

– Да, – это ответила Марина — Я там заплатила… за разбитое. Все танцуют.

– Вот и хорошо. Отдай обувку, урод! Возьмите, барышня. Еще немного, и вы бы остались без пары…

Борис отдал Марине босоножку; потом рассеянно достал из кармана прихваченный в клубе «Парламент», закурил. Толстяк попытался было выйти из узкой щели, но Борис грубо пихнул его обратно.

– Стой спокойно! Ногу прострелю… Так! Девчонки, езжайте по домам.

– А ты?

Борис хмуро посмотрел на Катю.

– А я наведаюсь на квартиру этого товарища. Он проболтался, что у него там под сотню туфель. Тоже мне, Имельда Маркос в штанах! И кое о чём потолкую…

 

Они отошли; перепуганный Павел жался к киоску.

– У тебя деньги на такси есть? – деловито спросил Борис у Кати; та кивнула.

– А ты его бить… будешь?

– Да Бог с тобой! Так, гипноз, эн-эл-пи и так далее… Катюша, не обижайся. Это индивидуальный сеанс.

Борис огляделся. Марина стояла чуть поодаль. В свете фонарей и фар изредка проносящихся машин её лицо казалось лунным серпом. Борис заметил, что она так и не обулась, а босой ногой водит по луже у киоска – на ночь тут мыли тротуары водой из шланга.

– Марина… а вам куда?

– В Кольцово.

– Отлично. Поедете вместе с моей помощницей, хорошо?

– Спасибо.

– Босиком поедете? – усмехнулся он понимающе.

Марина несмело улыбнулась. Очень застенчиво.

– Ну… да. Все равно ноги испачкала.

– Зато танцевали вы… классно! Молодцы! Ну всё, Катюша, до встречи завтра.

И он чмокнул Катю в горячую, чуть влажную шелковистую щеку.

Чего, надо сказать, ещё никогда не делал.