ПИРШЕСТВО БОСЫХ (законченный вариант). Глава 25. Бегство из рая

Академгородок.

Квартира в р-не Шлюза – Общежитие «Аспирантское № 2». Суббота, воскресенье.

РЕЖИССЕР, НАДЕЖДА и ПОДРУГИ

– Ну… а теперь лижи. Ну, лижи, мать твою!

Девица, к которой было обращён этот возмущённый выкрик, глупо хихикнула и, высунув толстый красный язык, стала вылизывать большой палец босой ступни своей подруги, распростёртой на тахте; обхватывала она ногу при этом двумя руками, как тяжелое бревно. На лице девицы застыло выражение счастливого идиотизма, а подруга, облокотившись на локти и внимательно наблюдая за действиями партнёрши, принялась тут же картинно стонать, запрокидывая голову и закатывая глаза; при этом она умудрялась не менять сонного выражения лица и жевать жвачку. Она явно старалась, однако стоны эти просто уши резали, это было настолько картинным завыванием напоказ, что затмевало собой даже саму картинку… Ноги у девиц ужасные: ступни с потёртостями и мозолями, с кое-как остриженными ногтями и заусенцами; пальцы бледные, искорёженные старой обувью, красно-белые и жалкие.

Это издевательство оператор, немолодой флегматичный мужчина с бородой, снимал ещё минуты три. Потом Алексей не выдержал – хлопнул в ладоши, крикнул:

– Всё! Хорошо… Перекур всем – десять минут.

Надежда, стоявшая со скрещенными на груди руками у косяка, тоже покачала головой и повернулась. Вышла на кухню, пустую и грязноватую, с жёлтыми, местами отставшими обоями. Там присела на табуретку, закурила «Яву», стряхивая пепел в неряшливо вырезанную банку из-под баночного «Гессера»

В окно кухни задрипанной «хрущёвки» смотрело другое окошко примерно такой же кухни с занавесками,  кусок крыши с загаженными голубями вентиляционными выходами и какое-то мутное, не по-летнему сизое небо.

 

Алексей вышел на кухню через несколько минут, шаркая войлочными тапками. Это был молодой режиссер с ГТРК; как поняла Надя, ему было всё равно, что снимать – порнуху или глубокую киноэстетику. Он был талантлив, амбициозен и хотел попробовать себя во всём; за эту работу взялся по принципу: надо всё в жизни попробовать.

Но и Надежде, и ему – тем более – было ясно: с такой работой продукта не получится.

…Девок им привез знакомый Алексея, таксист. Подобрал он их, скорее всего, на печально известном всему району участке трассы Бердского шоссе – за станцией, на которой собираются все миньетчицы от мала до велика и где стоимость этой услуги колеблется от полтинника до двух сотен рублей. Обе девки были из неполных семей, состояли на учёте, и им было всё равно, кого лизать, где лизать, что делать друг с дружкой. Они оказались настолько похожи между собой – до безобразия, обе обесцвеченные, кругломордые, толстозадые и коротконогие, что одну даже пришлось «обрыжить», иначе фильма не получилось бы. Они не ведали радостей секса и так ничего и не поняли, несмотря на двухчасовой инструктаж Надежды; и что бы они ни делали перед камерой, было видно: это две обыкновенные русопятые шлюхи.

А это бы заказчиков не устроило.

 

Алексей закурил «Кент», ругнулся, беззлобно заметил:

– Вот суки титястые… Их не снимать, их доить надо! Коровы колхозанские…

Надежда молчала. Докуривала. Из банки, раскрытой лепесточками, вился тонкий ручеёк дыма. Дым собирался в облачко под голой лампочкой…

– Послушайте… Почему обстановка такая убогая? Как будто алкаши какие-то жили… Неужели для вашей «шедевралки» нельзя было приличные апартаменты снять?

– Алкаш и жил… Пока не помер.

– Ну, поздравляю. Не только «актрисы», так и ещё и декорации – дерьмо!

Мужчина вздохнул грустно.

– Да… Вот прошлая локация была – крутяк! Их контора у одной бабы хату на три года, считай, выкупила. Смонтировали аж четыре сцены!

– То есть?

– Ну, в одном углу – офис, кабинет такой. Во второй – спальня, альков. В третьей… не помню. А, ещё школьный класс, часть его.

Надежда поморщилась. Как психологу, ей было понятно, о чём говорит этот лохматый и прыщавый, самонадеянный молодой «талант»:

– Голая училка с учеником… Это ж мечта каждого второго старшеклассника! Или она же с девкой!

– Перестаньте! – не выдержала она; потом какая-то мысль кольнула:

– Голая – это понятно. А как вы на идею этой мерзости вышли?! Нестандартной, так сказать?

– У этой конторы консультант появился. Борис, кажется… не помню точно. Фут-фетиш, сказал, это не для масскульта, это – деликатес, за него очень хорошо платят. В общем, советовал, как и что. Даже актрис поставлял.

– И что? Меня тогда зачем, чёрт подери, вы привлекли?!

– А я разве знаю? Ну, наверное, пропал куда-нибудь. А процесс-то должен идти, деньги вложены…

Женщина тоже вздохнула. Не с грустью, со злостью. Вот почему возник этот «Иванов». И «контора» наверняка того самого, с сонными глазами, быка-бизнюка, которому всё равно, на чём делать деньги. А Алексей, жадно куря, продолжал философствовать:

– Чёрт его знает, почему ту локацию потеряли. Там кого-то постороннего на фотосессию пустили, с девками малолетними, он накосячил, наверное – так облава милицейская, и всё. Адрес засвечен. Вот это говно наспех и нашли.

Помолчав, он задумчиво предположил:

– Может, в лесби-клуб сходить? У нас работала одна монтажёрша, так там тусовалась… Блин, но ведь они денег в пять раз больше возьмут. Из бюджета выйдем.

 

Надя снова ничего не ответила. Сидела, ссутулившись. Алексею тоже всё равно. Вон как говорит: сначала «эта контора», потом, уже с осознанием своей причастности: «из бюджета выйдем!» Могла бы она так? Нет. Ей только безумно хотелось, чтобы этот ад кромешный закончился, закончился поскорее… Она посмотрела в окно – снова. Затулинка, дымящие трубы оловокомбината, серость и безрадостность. И где-то за тысячи километров, за этой серостью и безрадостностью, многократно умноженной картинкой российского бытия, в городе Владивостоке, сидел, вероятно, мальчик семи лет – тоже у окна. Ему тоже безумно хотелось, чтобы это поскорее закончилось. Чтобы к нему после кажущейся бесконечной разлуки приехала наконец мама… и смогла его просто обнять, прижать к груди и, погладив макушку, сказать: «Сынок! ВСЁ ЗАКОНЧИЛОСЬ!»

С того момента, как после лекции к ней подошёл этот невнятнолицый посланец, как предложил «консультировать» актрис порноролика и она его отбрила; с разговора в дорогой машине с крупноголовым бандитом – и угрозой жизни её сына многое она передумала. Кто она? Преподаватель психологии. И не более того. А тут…

А тут на неё такое навалилось.

 

В коридоре раздалось шлёпанье босых ног по вытертому, в дырках, линолеуму; Надя и режиссёр одновременно обернулись. В этом коридоре стояла одна из двух девок – та, кому повезло остаться блондинкой – и, почёсывая белый живот с грязным пупком под безразмерной майкой, спрашивала кротко:

– А эта, я посрать успею, пока перерыв идёт?

Алексей только вздохнул. Девица скрылась за дверью туалета. Режиссер загасил окурок и прикурил новую сигарету. А Надежда вдруг резко встала, зло сорвала с носа очки.

Она уронила пепельницу, и та откатилась в угол кухни, рассыпая окурки и пепел.

– Не надо никакого клуба… – негромко проговорила женщина. – Я вам найду… девушек!

 

* * *

 

…В тесной прихожей сначала упал с вешалки чёрный пасторский зонтик, потом – китайский плащ-накрывашка. Потом послышалось: «Ой, Надька, у тебя праздник, что ли? Ой, блин!»

Потом что-то ещё упало. Это Ирка, упёршись одной рукой в гардеробную вешалку, второй тщетно стаскивала с ноги босоножку; одну уже сняла, ремешок второй зацепился за позолоченную цепочку на жилистой щиколотке, Ирка мучилась… Но вот наконец и вторая нога свободна… Шагнув, она зацепила кипу журналов «Огонёк» и свалила их на пол. С долговязой и неуклюжей Иркой было всегда так.

– Праздник, Ирка! – бодро откликнулась из комнаты Надя, перетиравшая бокалы. – Ты проходи, расскажу!

В другом случае она бы сказала: проходи, мол, не разувайся, но сейчас… полы были отдраены до блеска, да и нужно было Надежде сейчас как раз обратное.

 

Подруга, кое-как спихав обратно журналы, прошла в комнатку. Надежда показала ей глазами на накрытый стол, на котором сыр «рокфор» перемежался с крохотными канапе с красной икрой, бананы – с селёдкой в винном соусе, киви – с копченой колбаской… и среди этого всего пиршественного великолепия блестела фольгой золотая голова шампанского, сверкала синяя цепочка шведского «Абсолюта» и высовывался длинный нос «Мартини Бьянко». Ставя на стол последний бокал, как готовую пушку – в строй, Надежда гордо возвестила:

– Праздник…

– Любовника нового завела? Ой, привет, Тонька!

– Ага. Завела и увела.

– А старого куда дела?! – хмыкнула подруга.

Они были очень разными. Настолько, что сравнение с бандой «Иствикских ведьм» напрашивалось само собой. Ирка – высоченная, при своих метре восьмидесяти семи и с гривой черных и курчавых волос, как у Джины Лоллобриджиды, обладала носом с горбинкой и большим ртом с очень сексуальной родинкой над верхней губой; яркая, порывистая, громогласная, резкая. Мужики на неё западали, как приклеенные клеем «Момент», – и это при  том, что бюстом Ирка не блистала: худая, как селёдка, два прыщика, но казалось, что в теле у неё какая-то дверца, как в автоклаве, и за ней видно, как бушует яростный и страстный огонь её сердца. Сидевшая уже в кресле Тоня – полная противоположность: блондиночка натуральная, с золотыми шелковистыми волосами, миниатюрная настолько, что подруги шутили: «Тонька, тебя надо в супермаркет посылать воровать! Продуктов набираешь, мы тебя в дамскую сумку и быстро выносим…» Тонька всё делала незаметно, деликатно, тихонько; у неё было круглое личико с дымчато-зелёными лукавыми глазами и пирсинг в брови – решилась недавно. На их фоне Надя выглядела балансом – в постоянных очках, худощавая, но по-крестьянски ширококостная, невысокая и крутобёдрая; с рыжеватыми, собранными в конский хвост волосами, редко знавшими мастерство дорогих куафёров.

Все они были безмужние; Ирка находилась со своим благоверным в сложных отношениях – он то приходил домой в дребезину пьяный, роняя из карманов тугие пачки денег, и бросал ключи от только что купленного в салоне «мерса», а через неделю, заложив в ломбард последние – и немногочисленные Иркины золотушки, скрывался от кредиторов то в Чехии, то в приамурской тайге. Тонька же своего послала один раз, жёстко и навсегда, застав в подсобке своего магазина под пышногрудой кассиршей. Ирка работала в модном салоне педикюрщицей, а тихая, маленькая Тонька – на складе овощного рынка. Но жизненные передряги пока что не испортили им лиц, не набросили сетку морщин – если кто и выглядел старше своих лет, то только Надя! – так что, если бы кто увидел их со стороны, то не дал бы больше тридцати да сказал бы: «Ох, девки разбитные, огонь!»

 

В окнах общаги виновато синел вечер. Надежда усадила девчонок за стол, сбегала на общую кухню, проверила курицу в духовке; вернулась, похлопотала, наложив всем закуски… Потом налила себе стопку водки, тяжёлую, гранёную, с толстеньким донышком, поверху чуточку приправив её мартини:

– Ну, девки, за меня! – и вылила её в себя одним махом, даже не поморщившись.

– Ну, ты даё-ошь! — сказала Ирка, налегая на бутерброд с икрой – он тут же исчез в её хищном ярко-красном рту. – Где любовника-то подцепила?! На лекции? Будущий скандальный журналист, да?

 

Но кураж уже пришёл. Надька, подскакивая на мягком кресле – Господи, хоть один из её несчастных грантов в своё время пошёл на доброе дело, на новую мебель! – ткнула пальцем в кнопку стоявшего у стола магнитофона, и заготовленная кассета рванула с места в карьер: «…это сэкшн-рэволюшн!»

– Ректор, девки, меня наконец соблазнил! На-ко-нец! Дожилась…

– Да ты чо? Не верю.

– Вот ей-Богу!

– Да ладно тебе, Надька…

– Вот те крест!

– Ты ж атеистка у нас! Твердокаменная!

– А раз, то не… ха-ха-ха!

– Слушай, неужели это он… всё?

– А что? Одна ходка на рынок. И шофёр сумки таскал.

– Слушай, ты ему что, стриптиз в кабинете показала?!

– Не, на Доску Почета топлесс снялась…

– Нет, девки, не поверите… он такой мужчина, такой мужчина! Такой страстный…

– Хоть и лысый.

– А мне до лампочки, что у него голове растёт, лишь бы в другом месте голо не было. Так! Между первой и второй… перерывчик… Тонька, штрафная! Почему не допиваешь?!

Они выпили по второй, по третьей, по четвёртой. Надежда хмелела; но голова всё равно работала чётко. Они с Иркой закурили; пренебрегая условностями, развалились в трёх Надькиных креслах…

 

Надежда ощущала, как голые ступни подружек то и дело случайно касаются её ног. Они и сами этого не замечали. А ведь эти прикосновения тоже были разными! Горячие, суховатые, с шершавостью на пятках и подушечках больших пальцев ступни Ирины и бархатистые, прохладные лапки Тони… Нет, всё это не рождало внутри Нади никакого сладостного томления – просто она фиксировала это холодно, собирала в лукошко эти ощущения, понимая, что они могут ей скоро пригодиться.

Магнитофон надрывался; иногда его децибелы заглушали их смех и голоса. Вот Надя закурила очередную сигарету, взяла в руку новую стопку с мартини и водкой, смешанных далеко не в паритетной пропорции. И тут же указательный палец Ирины впился в кнопку «Стоп», мигом разорвав в комнатке, как гранату, звенящую тишину.

– Вот! – твёрдо проговорила она, пристально смотря на подругу и чуть заплетаясь языком. – Вот. А щас колись. Хорош нам лапшу на уши вешать! Никакой ректор тебе не полюбовник. У него сикушка с пятого курса экономфака. Они к нам три дня назад заезжали в салон. Модную причёску… на одном месте делать. Так что давай… Колись.

Надежда потянулась было к магнитофону, но подруга ловко перехватила её руку; Надя усмехнулась, посмотрела на стол, присматривая свободное место, а потом вдруг с криком «Иыэх!» подняла и с размаху опустила босые ступни на скатерть – между салатом и остатками водки. Пошевелила пальцами.

– Девки! Вот вы скажите… Красивые у меня ножки?!

Ирка расхохоталась. Устроилась поудобнее и, подняв свои босые конечности, тоже водрузила их на скатерть – пальцы длиннющие, слегка приплюснутые, с шершавыми подушечками; ногти у неё были покрашены комбинированным рисунком «северное сияние». Резюмировала:

– Ничего у тебя лапы! Но если б ты, как я те говорила, полмесяца назад к нам в салон заглянула… когда сезонные скидки были, у тебя бы сейчас такая же красотища была бы! Тонька! А ты чего сидишь?

Маленькая Тонька смущённо тоже воздела свои крохотные ножки, с бархатной нежной кожицей и вишнёво-красными ноготками на пальцах, уперев в край стола розовые пяточки.

Было слышно, как где-то там, на этаже, плакал ребёнок. Но это не было плачем обиженного малыша – это был противный рев шестилетнего маленького эгоиста, в котором перекатывалось отчаянное «Дааааайааай!» Звук доносился комариным писком, но здорово действовал на нервы.

– Вот, девки… – внезапно севшим голосом пробормотала Надежда, тупо уставившись на свои ноги. – Такие у нас ножки. Красивые. И мы, девки, ими может ЗАРАБОТАТЬ!

А после этого вдруг уткнулась лицом в колени, качнув стол, и надрывно, в голос, зарыдала.

Рёв ребенка, наоборот, смолк – и кажется, после другого звука: смачного и увесистого шлепка.

 

Новосибирск, Академгородок, студенческое общежитие – Квартира на Морском проспекте. Воскресенье

ДАША и МАКСИМ

 

Комендантша нависала над Дашей, как статуя Свободы над Лонг-Айлендом; и руки у неё были такие же огромные, и лицо с такой же маской то ли ярости, то ли ненависти, как у заокеанского творения. С той лишь разницей, что голова ожившего монумента не была увенчана короной с семью зубцами, но обесцвеченные пряди торчали не хуже их, так же остро и беспорядочно, и в руке комендантша держала отнюдь не факел, а кожаные тапочки без задников с инвентарным номером «66».

– Я тебе говорю, немедленно обувайся! – сипела комендантша, как выкипающий чайник, потому, что основное она уже проорала, голосовые связки не выдерживали.

– А я вам говорю, что в моей инструкции о «рабочей обуви» ничего не сказано, только о халате!  – твёрдо говорила Даша, аккуратно выжимая половую тряпку.

– Ты… Ты мне тут! Ты антисанитарию разводишь!

– Это вы разводите. Полы заставляете по два раза в день мыть, а за батареями тараканы дохлые. Хоть бы кто там протёр! Кроме меня, ещё приходящие технички есть, это их работа!

– Поговори у меня ещё! – тут голос комендантши превратился почти в ультразвук.

Даша стояла на коленях. Её ступни грациозно выгибались на сером бетоне, острый, прямой, с жилкой, мизинчик торчал в сторону, голые шершавые пятки, умытые водой, сверкали розоватой кожей. Натоптыши и мозоли с их характерной желтоватой коркой давно сошли…

 

Сыр-бор разгорелся из-за того, что Даша мыла общежитские полы босой. В синем, полагающемся ей халате. А как же ещё? Если теперь она с недоумением смотрела на две пары обуви, купленных ею на гонорар от тогдашних «упражнений» с Катей. Выходные, на каблучке, и крепкие, полукожаные – почти кроссовки. Нет, ну эти полукроссовки можно ещё напялить, если, например, к родителям ехать. Но туфли на «гвоздиках»… Зачем она тогда схватила их на «барахолке»?» Она разглядывала их с тем же удивлением, с каким другие смотрели теперь на неё.

 

Общежитие постепенно заполнялось абитурой – из разнообразных далёких районов Новосибирской области, могущей вместить, как известно, всю Прибалтику, Люксембург, Лихтенштейн да Андорру с Сан-Марино впридачу. Вчерашние дивы совхозных дискотек и королевы сельских школ ходили по общежитию в стёганых, несмотря на жару, халатах – «как дома», из дома же и привезённых; их шлёпанцы без задников не шлёпали – они оглушительно стреляли; в кухнях-бытовках так густо пахло жаренной на подсолнечном нерафинированном масле картошкой, что можно было есть сам этот запах, а банки с соленьями, привезённые заботливыми родственниками, отлично шли под водочку у их кавалеров. В комнатках, освобождённых вчерашними выпускниками, снова запестрели ситцевые занавесочки, в сушилке появились длинные женские панталоны – по деревенской моде, а одна даже привезла с собой живого гуся, с наивной идеей держать его «на балкончике до зимы»; гусь, крякая на всё общежитие, полдня ходил по коридору, всех потешая, пока власть это безобразие не прекратила… По вечерам в душе девки тщательно мыли белые, нежные ноги и дружно обсуждали эту «голопятую дуру», которая, видите ли, полы моет «бОсая». Придумала тоже. Грибок разносит! Кто-то пожаловался комендантше. Та застукала Дашу, устроила первый разнос. Девушка не сдалась, пошла к проректору по АХЧ. Затребовала должностную инструкцию. Седая, скучная женщина угрюмо шлёпнула перед ней несколько листков – читай! Даша добросовестно прочитала: об обуви в документе не говорилось ни-че-го! Повторила свой робкий протест. Проректорша устало усмехнулась:

– Я только не пойму… Ты вот зачем выделываешься? Внимание на себя хочешь обратить? Голыми пятками.

– Ничего я не выделываюсь! Мне так удобно. И я хочу по-честному! Если не сказано, что…

– Ой, брось. Дурочка ты. Другие, нормальные, жениха ищут хорошего, с машиной и квартирой, а ты «по-честному»… Иди сама расхлёбывай. Я тебя не видела и не слышала.

Понурая Даша вышла из кабинета с таким лицом, что по нему можно было прочесть всё. И, на счастье, столкнулась с деканшей филологического факультета, на который девушка в этом году снова подала документы.

 

Дама была элегантная и очень приятная, мягкая: правильный овал лица, короткая причёска каштановых волос, никакого золота на пальцах и в ушах – только благородное серебро; ходила она по лету в джинсовом сарафане и элегантных кожаных сандалиях, открывавших хорошую, аккуратную ступню с загорелой кожей и сильными, хорошо развитыми пальцами. Елизавета Андреевна Дашу знала, поддерживала в ней желание поступить в вуз, поэтому сейчас искренне посочувствовала ситуации.

– Елизавета Андреевна, ну как же так?! – пожаловалась девушка. – Я ж ничего не нарушаю… я ж не голая работаю!

– Да лучше бы – голая! – спокойным философским тоном ответила женщина. – Твои бы ровесницы поняли… Шучу, конечно.

Они шли по пустому в летний период, длинному коридору университета, где за пыльным стеклом досок объявлений пестрели плакаты давно отгремевших КВН-ов, конкурсов самодеятельности и даже одного – конкурса красоты. Женщина в своих ремешковых сандалиях шла бесшумно, а пятки Даши глухо, но стучали о бетонный пол.

– Ты понимаешь… – проговорила деканша. – Я бы тоже с удовольствием пошла бы босиком. Куда угодно. Я с прошлой недели в отпуске, так, по некоторым делам зашла.

– А почему нет? – вырвалось у девушки.

– Эх, Даша… Понимаешь, нам, взрослым, многое просто нельзя. Всё могут короли, и так далее… Хотя ты эту песню Пугачёвой, наверное, не знаешь.

– Почему? Мамина любимая!

– Ну вот. Жениться по любви не может ни один король. Так и я не могу. Не жениться, а позволить себе выйти из имиджа. Не простят.

Пока Даша думала, что бы ответить, Елизавета Андреевна улыбнулась, потрепала её по плечу, по-родственному почти, и призналась:

– Это, когда у нас в одиннадцатом выпускной был, мы потом пошли на Обское – а там ещё лёд у берега не сошёл. Но жара уже. И мы с девчонками босиком по льду этому бегали. Незабываемо… Но всё, время ушло!

 

…Сейчас противостояние комендантши и Даши достигло своего пика. Женщина была уже не в силах ругаться: просто швырнула в Дашу этими тапочками и буквально прочревовещала:

– Не наденешь – завтра чтоб я тебя не видела! Поломоек найдём ещё!

Развернулась и ушла. Большие её ступни, с характерными буграми в определённых местах, распирали потёртые «приличные» туфли. Даша аккуратно домыла лестницу – до первого этажа. Вернулась в свою подсобку, где и жила в то время, когда комнаты в общежитии были переполнены, как сейчас, – а что, топчанчик есть, тумбочка. Аккуратно сложила снятый с себя халат, сверху тапочки положила. Вещички собрала – в рюкзак уместились. На вахте, пустующей – обычный бардак! – положила на стол свой пропуск и ключи от подсобки.

На улице ждал Максим.

 

Выглядел он точно так же, как и тогда, когда Катя впервые познакомила его с Дашей: пришёл-то он именно к Катерине – но с Дашей они быстро нашли общий язык. Ещё тогда девушка внимание обратила: джинсы – советские, грубого денима, с большим лейблом «Тверь», футболка с гербом СССР, летняя кепка из тех же времён… Вот только советских физкультурных кед с круглыми блямбами по бокам не было сейчас на нём. Парень, как и Даша, был бос. Нельзя сказать, что это решение далось ему легко. И виной была не Катя, увидев которую босиком в маршрутке, он впервые заинтересовался: а как так, можно? – и не последующая бурная дискуссия вокруг этого вопроса, в которой Катя вышла победительницей. Тогда лёд тронулся, но до внутреннего перелома было ещё далеко. Нет, окончательно это Даша сотворила. Когда они напились у Кати чаю с пирожными, наговорились, нахохотались, вспомнив маршруточный мини-форум, и отправились восвояси, девушка атаку и начала.

Сразу, с мощной артподготовки.

– Так, значит, в эс-эсэсер босиком не ходили? – с кажущимися угрожающими интонациями спросила она.

Максим смутился, поправил очки. Его спокойная рассудительность Даше нравилась – интеллект чувствовался, к тому же «робким очкариком» парень не казался. Он был просто другой, не похожий на знакомых девушке развесёлых парней – ни на приблатнённых из её посёлка, маслянинскую шпану, ни на томных студиозусов с серьгами в ухе, хвостиками волос и татуировками на руках.

– Почему? Ходили. Не запрещалось.

– А тебе кто-нибудь сейчас запрещает?!

– Нет.

– Тогда почему? Почему ты в кедах? Жарища такая, а ты, как… на уроке физкультуры.

– Удобно.

– Нет! Я знаю почему! Ты выделяться не хочешь!

Парень напрягся. Очки снял, стал протирать краем футболки.

– А выделяться, Даша, нехорошо. Неприлично.

– Да?! Почему это?

– Ну… потому, что надо как-то людей уважать. Окружающих.

– Каких? – почти закричала девушка и начала озираться.

Благо что материала – хватало. Студенческий кампус тут фактически заканчивался; стояло ещё аспирантское общежитие, девятиэтажное, – уже для людей взрослых, где, конечно, на первом этаже открыли небольшой супермаркет и пивной магазин пристроился, пользуясь формальной отдалённостью от центра.

 

Два местных, городковских алкаша, величественные, как апостолы, сидели на бетонных блоках позади двора с баклажкой светлого пива, за которой стыдливо угадывалась «четушка» – ну не пускать же «деньги на ветер»! Третий мирно спал на скамейке у входа, по скамейке ходили голуби – может, и по нему тоже, столь окаменевшей казалась эта фигура. В зелёной зоне беседовали две молодых мамаши с колясками, в наброшенных на худые тела линялых платьях, – тоже по баночке пива, и сигаретки: родили – теперь можно! Стайка пацанов упражнялась в разбивании стёкол – нет, не в доме, а в помойке для крупногабаритного мусора, куда кто-то вынес одну почти целую раму…

– Вот этих – уважать? – возмущённо проговорила Даша. – Которые только и делают, что пьют, жрут и гадят?! А ты почему не куришь, пива вот не бухаешь? Ты же тоже выделяешься! Но по-другому. И как ты оскорбишь этих вот, если разуешься?

Максим ничего не ответил. Надел очки и посмотрел на девушку немного увеличенными сквозь линзы глазами.

– Не знаю, что сказать. Мне надо обдумать.

– А мне – не надо!

С этими словами девушка подбежала к куче чёрно-серой земли. Привезли её, вероятно, для клумбы, но с этим что-то не срасталось – горка расползалась, убывала. Даша прыгнула в самую её мякоть, ещё не успевшую покрыться высохшей коркой, и замолотила ногами, завозилась в ней.

Когда вернулась на асфальт, худые ступни её и голени почти до острых коленок были перепачканы серо-коричневыми разводами, как мраморными прожилками.

– А я – вот так и пойду! И пусть смотрят на меня, грязноногую!

Тогда, видимо, что-то и переменилось, какой-то лёд тронулся. Максим проводил Дашу до остановки – девушке надо было к знакомой, которая иногда отдавала ей какие-то свои надоевшие тряпки, и, конечно, не разулся – но спорить по этому поводу перестал. Сменил тему. Рассказал Даше сюжет романа «Гиперболоид инженера Гарина» – который она, конечно же, не читала.

 

Вот сейчас Максим поднялся со скамейки. О войне своей новой знакомой с комендантшей он знал – и даже вмешаться хотел, но Даша не разрешила; сейчас вызвался подождать, пока девушка вымоет лестницу, и, похоже, уже догадывался об итогах очередной, неминуемой стычки… Улыбнулся.

– Победила?

– Ну, не совсем. Скорее, просто её послала. Надоело…

– Про инструкции говорила?

– Да. А толку?!

– Вот если бы это было в СССР, можно было бы в партком пожаловаться… – начал было парень, но осёкся. – Слушай, ты животных любишь?

– Как-то… наверное, да. У моих родителей же дом частный. Две кошки и собака. Булька.

– У меня знакомая есть… Она частный приют для брошенных животных держит. Вроде как волонтёры. Ну, платит немного… Как я понял, ты увольняешься. Надо же чем-то жить.

– Надо… – грустно согласилась Даша.

– Ну, тогда пойдём. Она сейчас на тусовке ЗОЖевцев…

– Где?

– Здоровый образ жизни. Клуб Антона Никитина… Они каждую неделю собираются. Познакомимся.

– Они тоже босиком ходят?

Максим пожал плечами, как-то неопределённо.

– Ну, и такие тоже… есть…

 

ЗОЖевцы собирались в какой-то профессорской квартире, пятикомнатной, в доме, буквой «Г» стоящем на Морском проспекте. Пили, но никакого алкоголя – соки, травяные отвары; особенно удивил диковинный морковный чай. Ели – какие-то орешки, финики, одним словом, сыроедение. Хозяйка – крохотная пигалица, беспрерывно хохочущая, пищащая: «Ми-ми-мишно!» Молодые люди, худосочные, с длинными волосами и несмелым рыжим мхом на щеках, и другие – бритые спортсмены, загорелотелые. Их компанией и верховодил тот самый Антон Никитин – жизнерадостный здоровяк лет тридцати; он единственный был в спортивных трусах и майке, больше ничего, и Даша краем уха услышала: «…так и иду, а если чо, говорю – да я с пляжа!» В большой комнате на хорошо известном Даше массажёре Ляпко с мелкими иголочками – у матери такой был! – стоял измождённый старец с лохматой бородой до пупа, с глазами навыкате, и вещал:

– Землица-мать, она силу даёт, без неё никуда. Когда ступаете, благодарите её, ибо ногами она энергию даёт, а энергия эта воспражняется в ваш дух, и тем самым силу вы обретаете… С космосом связь… Босыми ногами надо к земле-матушке прикасаться, иначе обижаем её…

Обряжен дядька был в длинную рубаху с частично оторванными пуговицами, как в балахон, и коротковатые костюмные брюки, изрядно обтрепавшиеся по краям штанин; а дальше шли огромные ступни – но с такой желтизны ногтями, не остриженными, а словно кусачками отломанными, да ещё и с грязной каёмкой, что Даша пришла в ужас. Они-то с Максимом ноги помыли, и её ступни, хоть не из салона педикюра, казались верхом совершенства; остальные, кроме них, Никитина и пророка, ходили в белых да цветных носочках.

 

Знакомую Максима нашли в комнатке без окон; такие во многих квартирах – Даше раньше, до общаги, приходилось убираться у стариков! – назывались «кладовками», хотя в них легко могли бы уместиться кровать и шкаф. Это оказалась женщина лет сорока, очень загорелая, крепкая, коренастая, с короткой стрижкой рыжеватых жёстких волос. Более всего она походила на дерево – сильное, прилепившееся где-нибудь на уступе скалы…

Как Максим с этой компанией сошёлся, Даша помнила –парень рассказывал: как-то на почве трезвенничества; походило на правду. Женщина тоже явно не пила и не курила, судя по развитой её фигуре; она живо напомнила Даше её тренершу по плаванию в детстве. К тому же она занималась, пожалуй единственная, каким-то полезным делом: чистила большой аквариум.

Максим с ней поздоровался, она кивнула, едва обернувшись. Затем сквозь зубы проговорила:

– Поморили рыб, сволочи. Заведут, а потом кормят всяким дерьмом… Да и тут – ни света, ни воздуха!

Поморенные рыбы лежали, видимо, с целлофановом пакете рядом, вместе с загнившими водорослями. Женщина стояла у аквариума в облегающей майке и камуфляжных брюках, босая, как и Максим с Дашей. Загорелые её ступни, коричневые, с коротковатыми, но широко расставленными пальцами, мокли в луже грязноватой воды на полу, в ошмётках гнили из умершего аквариума. Судя по её энергичным движениям, белоручкой она не была.

Максим коротко изложил просьбу, точнее – предложение. Рита опять искоса глянула на девушку; глаза ярко-зелёные, чистый изумруд.

– Уборщица?

Девушка даже опешила:

– А как вы…

– Маникюра нет, руки в цыпках и ноги! – быстро ответила та. – Значит, с тряпкой постоянно. Почему уволилась?

– С начальницей поругалась.

– Зоозащитница? Или просто заработать надо?

– Нет… То есть да, и это тоже… Я справлюсь.

– Что «справишься»? Говно за животными убирать не легче, чем за людьми. А то и тяжелее. И денег особо нет. Мы на грантах сидим.

– Да ничего, я понимаю…

– А я говорю: с животными не легче.

– Нет! Не может быть! Животные, они… – и Даша замолчала, не зная, чем закончить фразу.

Но Рита её поняла. Прыская стеклоочистителем на задубевшие от пыли и грязи стёкла аквариума, усмехнулась:

– Правильно… Животные – они благодарнее. Чуют. Только учти – легко не будет. Собак больше всего. Кошки с котами. Два попугая. Свинка. Четыре хомячка. И пони.

– Пони?! – обрадовалась девушка. – Это же круто!

– Гадит, как слон… Ладно. Макс, ты мои правила знаешь: плачу, если человек месяц продержится…

– Знаю, Рита.

 

Завершив переговоры, получив все координаты и оставив свои, вышли в коридор, под высокие потолки. Парень подвёл итог:

– А жить можно там. У них целый вагончик… Под дежурного ветеринара и сторожа.

– Хорошо.

Хотя в своём новом статусе абитуриентки Даша могла претендовать на решение жилищной проблемы другим путём, идея показалась ей заманчивой.

 

После этого Максим исчез, загадочно заявив, что «надо с одним человеком по одному проекту переговорить». В самой большой комнате люди, расположившись кто где, основная часть на полу, смотрели фильм об акулах. Даша забрела в комнату, где две долговязых, с ленивыми лицами, девчонки на коврике разучивали йоговские асаны. Одна, с пирсингом в губе, покосилась на гостью, бросила:

– Чё, ты, по ходу, так и пришла с челом своим?

– Ну… да.

– Дурью маетесь. Ноги убиваете! – резюмировала она. – По асфальту без обуви вообще ходить нельзя, там этот, как его… гудрон. Нефть. Через поры проникает и кровь портит.

– А по гладкому – вообще нельзя! – поддержала вторая, у которой в носу торчало колечко. – Плоскостопие развивается.

Это звучало в духе отзывов её товарок по общаге: «ходитголоногаягрибокразносит!»

Даша задохнулась от возмущения; хотела пообещать дать сто долларов, если ей покажут в округе, километрах хотя бы меньше чем в пяти, «гладкую» поверхность – но ста долларов у ней не было, и опыт огрызаний она пока имела только с Максимом.

– Камень – мёртвый! – убеждённо продолжила первая. – От него отрицательное «ци» идёт, чакру разрушает…

Ступни обеих покрывали тонкие светлые носочки, но у одной под ними угадывался выпирающий вальгус, а у второй торчал краешек пластыря на задней стороне щиколотки. Не смогшая и возразить, Даша выкатилась из комнаты мячиком.

 

Хотелось пить. Но идти в большую комнату, пробираться через сидящих на полу к жертвенному столу с напитками – не хотелось точно. Пошла на кухню: хоть из-под крана стакан воды выпить. И остановилась в недоумении. Посреди этой «еврокухни» стоял бородатый пророк и пил водку. Из горла. Маленькую бутылку, которая потерялась бы в его бороде легко, как в мешке; кадык его ходил мощными движениями, напоминавшими бесшумный экскаватор. Скосив глаза на девушку, проповедник энергетики Земли-матушки ненадолго оторвал горлышко ото рта, буркнул:

– Чего выпялилась?! Для души тож надо. У кого дух крепок, тому можно…

Слегка ошалевшую Дашу вынесло в коридор. Она дёрнула ручку двери в санузел. Та не поддалась сразу, потом дверь распахнулась, и выскочил Никитин. Сияющий, возбуждённый. Сразу буквально накинулся на девушку:

– Босиком ходишь? Правильно! Наш человек! Закаливание главнее всего! Молодцом! Давай к нам, мы по городу ходим, потом на пляж, баскетбол… А?

– Я… я подумаю…

– А чего думать? Все свои. Всё для здоровья…

И тут глаза у лидера этой странной группы, где с бритоголовыми качками соседствовали странные, с лицами, измождёнными какими-то думами, девы, странно замаслились. Он надвинулся на Дашу:

– Слушай, у тебя пяточки зашершавились, да? Такие плотненькие, ага? Дай потрогать… Ну, просто интересно. Ну, одну пяточку…

Возможно, её знакомая Катя и нашла бы, что сказать в ответ на такое интересное предложение, но Даше эта задача была не под силу. Она пискнула и, проскользнув под руками Никитина, заскочила в санузел. И тут в нос ей ударил очень, очень знакомый запах. Такой иногда стоял в комнатах-переходах между корпусами, в укромных уголках, где меньше всего шансов быть застуканным и постоянно выворачивают лампочки – для спасительной темноты.

Но тут было светло и гудела невыключенная вытяжка. А в унитазе плавал окурок очень характерной формы…

Вот почему энергия из бога закаливания била ключом!

 

Переждав в туалете минуты три, девушка выбралась в квартиру с одним желанием: найти Максима и немедленно покинуть этот вертеп «здорового образа жизни». Спутника она своего нашла в хозяйской спальне, превращённой в свалку тюков и сумок: видимо, тут складировали ненужное. Он разговаривал с другим парнем, тоже очкастым и пучковолосым. Пучковолосый говорил:

– Не, старик, это реально тимуровская идея… Тимур и его команда, ага, я в курсах. Но шариться босиком по городу, чтобы мусор палить и всякое говнище городской власти… Ты прикинь, это же людям платить надо. Кто это за бесплатно делать будет?

– Пионеры за бесплатно металлолом собирали! – заметил Максим.

– Пионеры все уже на кладбище. В девяностые уже повымерли. Не, не получится. Если так, на пикничок с йогой или там поющими чашами – это да, круто, а так, чтобы по городу…

Тут они заметили Дашу и замолкли. По лицу девушки Максим многое понял. Кивнул:

– Даш, я сейчас… Ладно. Я тебя понял. Буду думать.

 

На улице нахмурилось; и хотя было тепло, с неба то и дело посыпало мелкими каплями. Асфальт покрылся тёмными веснушками. Берёзы, росшие тут, по проспекту, у домов пятидесятых годов с подобием лепнины под небольшими балкончиками, тихо пошевеливали листвой; машины проскальзывали тихо, незаметно… Даша подавленно молчала, и Максим, чувствуя её состояние, извиняющимся тоном сказал:

– Ну что делать… Такие они. Играют в здоровый образ жизни.

– Я думала, они идейные.

– Нет, Даш, сейчас идейных. Кроме…

– Кроме нас с тобой, допустим?

– Ну вроде того.

Они уже свернули с проспекта, перешли его гладь по бело-оранжевым полоскам перехода – девушка с удовольствием наступала босыми ногами на их выступающие спинки.  Шли по аллейке мимо Дома Учёных; тут сосны, берёзы, густая папоротниковая заросль. Вдруг девушка ойкнула и рванула вбок – в самые заросли. Максим растерянно обернулся:

– Даша, там крапива!

Её голые ноги под подолом старого платья крапива жалила, и правда, но Даша отвечала неразборчивым мычанием и, выбравшись из зелени, предъявила парню чёрный пластиковый пакет.

– Это что?

– Мусор это! Представляешь, мне все говорили: пропустил мусорную машину – так швырь в лес и не парься!

Максим не жил в Городке; как пришлый, он этой особенности не знал. Сокрушённо покачал головой. Дошли до ближайшей урны, и Даша запихнула пакет в её жерло. Обернулась к Максиму:

– У тебя фотоаппарат есть?

– Найду… А зачем?

– Да вот. Ты со своим приятелем про «БосоПатруль» говорил.

– Ну да. Появилась у меня такая идея. Как советский «Зелёный патруль».

На худеньком лице Даши вдруг заходили желваки.

– А мы – создадим! Наперекор всему… Я девчонок приведу. Жаль, Катя пропадает целыми днями с Борисом в офисе на Мусы Джалиля, просила не беспокоить. Но я найду кого-нибудь. И ты кого-нибудь приведёшь. И всё! И не фиг нам к этим здоровоживущим ходить!

Сбор первого контингента решили начать на следующей неделе…

 

Академгородок.

Прокуратура Советского р-на.

Утро понедельника.

ГОРИНА и ДРУГИЕ

В прокуратуре Советского района тихо, как в склепе. Здесь не грохочут ботинками по коридорам неуклюжие ППС-ники, не ходят мордатые милицейские майоры, матеря кого-нибудь по мобильной связи. Тут все лощёно и корректно. Девушки в колготочках телесного цвета, предельно тактичных юбках, в скромных туфлях на каблуках носят бумаги, тихонько пьют чай за прикрытием блестящей оргтехники и зелёных пальм. Молча, понуро сидят немногочисленные посетители, а в кабинетах слышно только вежливое и неизменное: «Присаживайтесь!» Обращения «Садитесь» здесь уже не слышали лет тридцать – профессиональная этика. Делишки здесь не приветствуют, тут – дела; и люди – серьезные.

 

Из народа, собравшегося в светло-коричневом, с избытком дерева, кабинете Раисы Максимовны, только Сыромятников казался посторонним включением, инородным телом – высокий, длинноногий, с синих джинсах и джинсовой же рубашке, в белых гигантских кроссовках. Нет, чтоб прилично одеться – вон, Лидиев в сером костюме и галстуке, Лариса, сотрудница ПДН, в форме, молоденькая девчушка Князьева и ещё один лейтенант из РОВД – тоже в кителях. Да и Курилов, которого старший опер с собой привёл, брюки неяркие надел, рубашку скромную, курточку неприметную… Раиса Максимовна хрустнула тонкими пальцами, поправила смоляную челку причёски, сухо проговорила:

– Товарищи, я вас всех приветствую… Собираться теперь будем здесь, у меня нет времени, как у товарища Малышева, по райотделам мотаться. Значит, первое: мы с вами все в одной оперативно-следственной группе, которая передана сейчас мне. Второе: наша задача – исправить те недочёты, которые были допущены товарищем Малышевым. Как вы знаете, наверно, в прошлый четверг из ИВС освободили гражданина Сухомлинова. Пока под подписку о невыезде, но, я думаю, это всё решится к моменту суда. Случайный человек, жаль, что так получилось… За драку ему пятнадцать суток дадут, конечно, но и всё.

 

Лидиев сидел с рассеянным выражением лица, смотрел в деревянный герб над головой прокурорши, на приколотый к нему триколор; Сыромятников хмурился и почёсывался – он этим утром должен был уехать в Линёво, на свою рыбалку… Хм, теперь вряд ли уедет! Курилов застыл с напряжённым лицом – ему было не по себе в прокуратуре. Лариса сидела с красными глазами: вчера весь день проплакала после известия о гибели алкоголички Федоры – из состояния «белочки» та так и не вышла, сердце отказало! – и страшного известия о зверски замученных девчонках. Князьева и Синичкин, олухи молодые, перемигивались, рискуя нарваться на замечания. Но Раиса Максимовна только скользнула тяжёлым взглядом по их молодым физиономиям – промолчала.

– Надо сказать, что, хотя работу мы с вами проделали довольно большую, она пошла немного не в том направлении… Кстати, вот ещё что могу сообщить: постановлением прокурора области дело об убийстве гражданки Шиловой, убийстве Ольги Евсеевой… Или как её?

– Полюшка… – мрачно подсказал с места Лидиев.

– Ну да, эта ненормальная, «Полюшка». И последний эпизод с убийством несовершеннолетних, Шахназаровой и Кирьянко, объединены в одно дело, в одно расследование. Вот.

Она запнулась; и, вдруг чему-то улыбнувшись, резко сказала:

– Но кое-кто из нас сделал очень много. Очень! Товарищ Сыромятников, я думаю, настало время вас послушать…

Опер преобразился. Натянутость исчезла. Он встал – встал и, к изумлению Лидиева, потащил со стула рядом кожаную папочку: раньше бумага оказывалась в его руках только тогда, когда надо было составить протокол или нарезать колбасу. Но Сыромятников, видимо, неплохо подготовился. Он эффектно раскрыл папочку, быстро разложил на столе листочки с печатями и заговорил. Внятно и даже посмеиваясь слегка.

– Исходя из обстоятельств смерти Шиловой, нами была выдвинута версия, что убийца является человеком с психическими отклонениями. Нами был проведен…

– Мной! – поправила Горина. – Мной проведен.

 

Сыромятников почесался и странно посмотрел на своего напарника. Потом почесался – под мышкой, ещё раз!

– Товарищ Сыромятников!

– А, простите. Чесотка. Не, шучу…

Синичкин с Князьевой фыркнули дружно, давя смех; опер шепнул девушке: «Валера в своём репертуаре!» Неожиданно капитан Сыромятников отложил папку.

– Раиса Максимовна, если честно… то это вот всё раскопал Святослав Курилов. Оперуполномоченный. Это я дал ему задание второй раз проверить кабинет подозреваемого… и обстоятельства дела!

Прокурор поморщилась. Какой же у них тут бардак… толком даже доложить не могут. Распорядилась:

– Ну, тогда пусть ваш Святослав и докладывает!

 

С некоторой неуклюжестью встав, Курилов взял переданную ему папку. Заговорил глухим голосом:

– Да, извините… Мной был проведен повторный осмотр кабинета гражданина Астафьева Бориса Дмитриевича, практикующего врача-биоэнерготерапевта в районной поликлинике по адресу Морской проспект, тридцать. Оперативным путём, в ходе первого опроса свидетелей, была получена информация, что данный товарищ проявляет интерес к женщинам и девушкам без обуви. В частности, использует этот приём в своей, э-э…, деятельности. В кабинете, принадлежащем ему, в присутствии заведующей поликлиникой Челищевой, изъяты некоторые материалы, как-то фотографии с изображением женских ступней, анкеты… содержащие вопросы о хождении без обуви. При повторном обыске обнаружены аудио- и видеокассеты развратного содержания, курительные принадлежности в составе трубки, запасного мундштука, которые позволили нам получить образцы слюны и табачных остатков…

– Как вы так первый раз осматривали, что этого не нашли?! – съязвила Горина.  – Или фотографиями увлеклись?

Но Курилов самообладания имел не меньше, чем Сыромятников – хоть и не придуривался. Мотнул головой.

– Виноват, товарищ советник юстиции! Кассеты находились в тайнике… то есть в потайном, визуально не обнаруживаемом отделении письменного стола. А трубку и мундштук я обнаружил за мебелью, после её передвижения… Так сказать, завалились…

– Продолжайте уже! Понятно.

– Эти же табачные остатки, как вчера вечером подтвердили специалисты из областного ЭКО, найдены на фрагментах одежды погибшей Шиловой. Плюс к этому курительная трубка, обнаруженная в Речкуновке, на месте предполагаемого убийства Евсеевой. Также в том самом… потайном отделении стола обнаружен и хирургический ланцет с кровью второй группы… предположительно, принадлежащей погибшей гражданке… девушке, э-э… Товарищ Лидиев, ну, вы поняли, это ваша утопленница, «Полюшка»! Предполагается, что этим ланцетом был ампутирован её мизинец на ступне. По слюне и крови заключение будет дано ещё сегодня… я думаю, оно также будет положительным.

 

Лидиев встрепенулся. Встрепенулся и замер, как окаменел, вслушиваясь в голос опера. Лариса тихо ойкнула и закрыла рот рукой; а Синичкин с Князьевой проявили на лицах неподдельный детский интерес. Вот она, разгадка! Только опер опять зашептал коллеге: «Он что, идиот?! Зачем он этот скальпель у себя держал?!» На что Света ответила, логично: «Это же маньяк, ненормальный! Что ты от него хочешь?»

А Курилов продолжал, всё более уверенно.

– К делу приобщён рапорт старшего лейтенанта Морозовой из службы ПДН – об обнаружении подпольной фотографической студии в районе Шлюза, по улице Русской, 19. Имеющаяся там фотоаппаратура могла использоваться при изготовлении фотографий, изъятых нами в поликлинике. Ну, собственно, и детали изображения… можно предположить, что, м-м…, подозреваемый заказывал эти съёмки. К сожалению, пока детали этого процесса не установлены, опрашиваем людей.

– Там же одну… актрису недоделанную задержали? – возмутилась Горина. – Нельзя было сразу опросить?!

– Да вот… – Курилов виновато глянул в сторону Ларисы, хотя она к этому была непричастна: это всё Морозова делала. – Там они как-то… не сориентировались, а девочка эта… ну, в общем, из дома сбежала. А хозяйка квартиры, она торгует на барахолке, сейчас в Китае, за товаром поехала.

– Как-то всё у вас… несориентировано всё время! – кипела уже Горина. – Вы работать, вообще, умеете, товарищи? Как в старые добрые советские времена?!

Она что-то ещё возмущённо говорила, и тут Лидиев невежливо прервал её, вмешался.

– А по делу девочек в Ельцовке? – .он хотел спросить тихо, но получилась громко, нахально.

Но Курилова это не смутило: он улыбнулся, предупредив замечание нахмурившейся Гориной, и отрапортовал:

– Дача в Ельцовке, где был обнаружен «Москвич», принадлежавший убийце, проданный гражданином Мотыльниковым, зарегистрированный на гражданина Тахвердиева… на котором подозреваемый, вероятно, совершил преступление, по словам соседей, принадлежит некоему Маросеву, скончавшемуся год назад от сердечного приступа. Так вот, как показали соседи по этой даче… улица Моховая, 56, за дачей присматривал человек, словесный портрет которого полностью совпадает с внешностью Астафьева. Человек интеллигентный, с бородкой, в бейсболке…

Горина опять перебила:

– Только по словесному портрету? Или по фотороботу?

– Раиса Максимовна, фоторобот малоинформативен… – усмехнулся Курилов. – Особых примет нет. Продолжу? Последний раз соседи видели Астафьева там за день до того, как девочки пропали, ушли из лагеря. Соседи также показали, что после смерти Маросева на даче заново рыли подпол, выносили землю.

Теперь уже ахнула Князьева – девушка не выдержала. Она не только ахнула, она громко воскликнула:

– Так мы нашли его, что ли?!

В этот раз Раиса Максимовна не стала церемониться.

– Вы помолчите пока! Нашли… Это вот товарищ Курилов постарался!

На столе у неё зазвонил телефон; Раиса Максимовна сняла трубку цвета слоновой кости и рукой показала Сыромятникову: мол, давайте дальше, сейчас начнётся самое интересное.

– Проверка по паспортным данным показала… – торжествующе проговорил он, – что паспорт на имя Астафьева был выдан взамен утерянного, при этом обстоятельства утери не были изучены, и документы выдали с грубыми нарушениями… паспортным столом Горноалтайского ГУВД! Ещё надо разбираться, как это получилось. В паспортных данных, написанных по анкете заявителя, указан как год рождения 70-й. Именно тридцатилетнего с небольшим возраста человека мы и ищем. Так вот, ещё в поликлинике обнаружилась бумага, диплом, написанный на латинском языке. Это… как сказать? Сувенирная продукция, изготовленная, предположительно, во Франции. Специалисты подтвердили, что такие «дипломы» можно приобрести в Париже, за небольшие деньги…

Горина переключилась на Лидиева. Грозно.

– Аснар Генрихович! Вы этого Астафьева проверяли?!

Следователь встал. Застыл, как соляной столб.

– Так точно. Документы… в порядке! – о странной двойственности свидетельств о рождении он пока умолчал: не хотел злить прокурора. – Родился в Дзержинском районе, родители работали на Приборостроительном. Есть там неясности… выясняю. Вот что очень важно: в девяносто седьмом году Астафьеву Борису Дмитриевичу был выдан загранпаспорт для поездки во Францию, и в документах значился вуз – Новосибирский пединститут. Но студент с такой фамилией в вузе никогда не обучался! А Нестеренко, как я понимаю, ещё в девяносто шестом туда же, за границу, выехал! Если предположить, что… допустим, Нестеренко и Астафьев – одно лицо, то тут только одна закавыка: по данным погранслужбы, этот Нестеренко Виталий обратно в Россию – больше не въезжал!

– Наскоро сообразил документы на имя Астафьева, въехал по ним… А потом «потерял» и чистенький паспорт получил! – подсказал Курилов.

А Сыромятников, не умевший долго выдерживать ни одно серьёзное мероприятие, и пользуясь тем, что Горина отвлеклась на разговор по телефону, хмурила лицо, жарко зашептал:

– Точно! Есть такой анекдот… еврейский, про эмигрантов…

 

В этот миг Раиса Максимовна положила трубку. Зло положила, с грохотом; треск пластмассы заглушил последние слова опера и отвлёк внимание.

Лидиев пошевелился, выйдя из своей напряжённой позы:

– Так, значит, надо… задерживать! – растерянно сказал он и вопросительно посмотрел на прокуроршу. – Дело, получается, сделано.

– Сделано! – хрипловато и мрачно резюмировала Раиса Максимовна, с красным от злости лицом – оно горело под серыми, блестящими, почти не тронутыми сединой волосами. – Раньше надо было делать! Когда, товарищ Лидиев, Валентина Ильинична Литовка рассказывала про мальчика по фамилии Нестеренко! Ученика французского лицея! Вот вам и парижский этот… диплом! Тогда надо быть по этому направлению работать, Литовке помогать, а не сторожей из автопарков искать… Сделано.

Она повторила это, уже угасая. Обвела всех усталым раздражённым взглядом и отложила в стопку бумаг листок со стола – видимо, постановление о задержании. Её желание всё сделать тут же, решить, установить, выяснить да поймать разбилось вдребезги о неожиданный поворот событий, и это её страшно бесило.

– Человек, о котором товарищ Курилов сейчас рассказал, с документами на имя Астафьева, проживал в однокомнатной квартире на улице Учёных. Я сегодня отправила туда группу…

– И что? – выдохнули все разом.

– УЕХАЛ! –  отрезала прокурорша. – Очень рано. Соседи говорят, на чёрном внедорожнике. Номеров никто не запомнил. И я думаю, не приедет… Группу мы там оставляем, но надежды мало. Вот так вот, товарищи. Давайте за работу, надо по нему всё выкопать, всё, что можно. Мы не имеем права на ещё одну ошибку. Его часто видели с молодой девушкой, студенткой… Все в общежития! Задания я сейчас раздам… Так, Сыромятников, Курилов: этим займитесь. Студенткой Астафьева. Можете идти!

 

Сыромятников сиял, как медный пятак. Собрал бумаги в папочку. Курилов сдержанно улыбался. Пока Раиса Максимовна жёлчно выговаривала Синичкину и Князьевой за их «обалдуйство», Валера кивнул всем и, проходя мимо Лидиева, украдкой подмигнул. Тот ухватил его за  ремешок джинсов, шёпотом спросил:

– А ты куда? Ловить?

– Ловить! – так же шёпотом подтвердил тот. – Рыбу! В Линёво. Курилыч пусть пашет!

И, помахивая папочкой, удалился вместе с подчинённым.

 

Общежитие НГУ.

Раннее утро понедельника.

КАТЯ, АЛЁНА, ХОН и БОРИС

Катя давно уже выбрала приоритеты, куда ходить за продуктами. В сотне метров от её общаги было целых три магазина, но девушка проголосовала не кошельком, а, что называется, «ногами». В супермаркете пол был неприятный, скользкий – модное резинопластиковое покрытие, в бывшем овощном – бетонный, липкий от грязищи, и только продуктовый на углу радовал прохладным кафельным полом. Приятно было, пройдясь по улице, по горячему асфальту, ощутить под босыми пятками эти гладкие плитки; да и продавщицы в этом магазинчике, тётки лет сорока, Катю выделили для себя и относились к ней доброжелательно. Босоногая девушка вызывала у них умиление; а кассирша даже вспомнила, как она девчонкой босиком на свидания бегала – чтобы мамка не догадалась: «лодочки» стояли в прихожей.

Вот и сейчас она привычно сложила в сумку хлеб, кефир, два йогурта, половину палки «Краковской», прибавила бутылочку тоника. Продавщица улыбнулась из-за прилавка:

– Всё босая, да? Молодец! Детки здоровые будут…

– Рано мне ещё деток! – засмеялась Катя. – Но когда будут… это хорошо!

 

Пахло мокрой травой и росой, листом и древесной корой; промытый асфальт был малинов! Ей почему-то вспомнился «Озирис», куда они с Борисом так и не заглядывали с того дня, когда была торжественно открыта Соляная Пещера, а ранее проводили больше времени, чем в собственном офисе. Ничего, там справятся и без них. Тогдашние игры с персоналом «Озириса» вселили в её душу уверенность: всё у них получится. Народ действительно сплотился – а упражнения, в том числе и «Бревно», только помогли им. Карина казалась совсем доброй и милой девчонкой, былая злость Оксаны как-то сошла на нет… Ну а по продажам «Озирис» вообще уже вышел в первую пятёрку самых успешных городских агентств. Да так, что сотрудников начали открыто переманивать: Сергею, например, уже звонили… А их с Борисом теперь ждали новые задания, новые вызовы.

 

Это достаточно лучезарное настроение слегка испортилось только в общежитии. Поднимаясь по лестнице, Катя решила ещё раз зайти к Селене – куда девка-то пропала?! «Клубится», наверно? Поднимаясь по лестнице, Катя решила ещё раз зайти к соседке Селены – вдруг узнает о ней что-то новое? Та вроде бы видела её после эскапады в метро, когда Селена попала в трезвяк: Селену благополучно отпустили к утру. Потом её, по слухам, один друг забрал, из Академа, увёз в Геленджик. И раньше бывало, что по окончании семестра девушка уезжала на несколько дней отдохнуть, набраться сил перед сессией. Но Селена так и не вернулась с тех пор, ей грозит отчисление – если, конечно, она сама не решила бросить университет или взять академотпуск. Надо будет зайти в деканат, узнать, не звонила ли Селена туда с тех пор, как закончилась сессия.

У двери в комнату Селены заглядывал в замочную скважину какой-то тип. Худой и прыщавый; задницу в джинсах он отклячил, загородил проход. На нём была старая майка с какой-то рок-группой и дешёвая, «под золото», цепочка на худой грязноватой шее.

– Кого ищете, молодой человек? – с тревогой спросила Катя.

Он услышал, но ещё разглядывал пространство замочной скважины; и когда Катя двинулась в его сторону – вдруг метнулся от двери. Он, вероятно, понял, что бежать в противоположный конец коридора глупо: там была перекрыта рекреация, уже год. И побежал на Катю.

Она бы могла его задержать; но всё дело оказалось в том, что он, мерзавец, знал её «слабое место». Или рассчитал!

Катя выставила вперед кулёк, а он, поравнявшись, с силой топнул по её босым ногам сбитыми каблуками своих модных, остроносых штиблет. Он боли в хрустнувших, как показалась, пальчиках Катя вскрикнула и уронила хлеб из пакета – отшвырнув буханку ногой; он пролетел мимо и скатился по лестнице. Она даже лица этого типа, серым блином, толком различить не успела.

 

От боли хотелось выть. Закусив губу, Катя подняла хлеб и, присев, ощупала левую ступню. Каблуком он содрал ей кожу на мизинце ноги… но больше ничего не смог сделать. Хромая и чуть не плача от обиды и злости, Катя проковыляла к себе на этаж. Настроение уже испортилось; она, придерживая пакет, отперла ключом дверь и…

И выронила хлеб второй раз.

От ужаса.

По её маленькой комнатке-«одиночке» как ураган прошелся. Все было раскидано и вывернуто наизнанку. Шкаф с нарядами опустошён, лифчики и топики раскиданы. Скатерть со стола сдёрнули, цветок в горшке с подоконника уронили, земля чёрным пятном покрыла пол у окна; разворошили постель, сняли часы со стены. Обрушили стопку книг и конспектов.

Кто?!

Уже позабыв про боль в ноге, девушка свалила продукты на кровать, опустилась на её скрипучее ложе и заплакала по-настоящему. Ее уютный маленький мир был взорван, был осквернён – и при всей простоте решения она не знала, что с этим делать.

Внезапно в кармашке джинсового сарафана ожил мобильный телефон, который, вместо её пейджера, недавно вручил Борис – «от фирмы». Всхлипывая, Катя поднесла «Нокию» к уху.

– Д-да…

– Катя?

Звонил именно он. Непривычно резко, сухо и вибрируя голосом.

– Д-да-а-а…

– Слушай меня! Ничего в комнате НЕ ТРОГАЙ. Ни-че-го.

– А…

– Слушай!!! Ничего не надо брать, я обо всём позаботился. В том числе и о документах. Выходи на улицу. За общежитием будет стоять наша машина. Немедленно. И садись в неё.

– Но…

– Делай, что говорю.

Голос пропал. Катя зачем-то взяла из пакета колбасу – коричнево-золотистую палку – и, как лунатик, вышла из комнаты. Она её даже не заперла.

И шла устало, ушибленную ногу приволакивая. По дороге она никого не встретила – пустая общага дремала, а вахтёрша, видно, банально пошла спать: днём они это любили делать.

Джип «Лэнд Крузер» стоял за мусорными баками. Солнце отражалось в его чёрных боках, умытых чисто, до зеркального блеска. Дверь распахнулась, когда Катя подходила – и протянутая рука грубовато втащила её, помогла сесть. Ещё зарёванная, увидела на переднем сидении Алёну, какую-то непривычно тихую – девушка только слабо улыбнулась ей, – жёсткие короткие волосы на голове Хон и её очочки.

 

А рядом сидел… Борис. Не только одетый с ног до головы и обутый – как человек, приготовившийся к дальней дороге. Но и абсолютно – другой!

Усов и бородки не было. На плечах его, на погонах камуфляжной куртки сверкали двуглавые орлы, и на каждом погончике – по три полковничьих звезды. Волосы, подстриженные ёжиком с хорошо видной сединой на висках, были скрыты под кепи – тоже с сияющей кокардой. Офицерский ремень, грубые ботинки-берцы, камуфляжные штаны с карманами и жетон на цепочке в распахнутом камуфляжном вороте…

Как только Катя села, джип рванул с места, да так, что её слегка вжало в сидение. А рванул он по прямой от общежития, по дороге, оставшейся от стройки.

– Вот и хорошо! – Борис, казалось, не замечал ни заплаканных щёк, ни изумления в широко открытых глазах. – Хорошо… Колбаска нам пригодится. Пожевать.

Он спокойно забрал «Краковскую» из рук Кати и передал Алене: «Алён, положи там в холодильник!» Только тогда Катя опомнилась.

– Куда мы едем? Ты что…  Почему в форме? – ошарашенно спросила она.

Её патрон и наставник, в одночасье ставший полковником непонятных войск, обернулся. И совсем не по-деловому положил горячую ладонь на её голое колено.

– В Барнаул, радость моя, – ответил он голосом твёрдым и не оставляющим сомнений, – в Барнаул!

– Но… зачем? Почему форма? А деньги… А…

– Паспорт твой из комнаты я взял. Деньги есть.

Он смотрел на неё серьёзно и без обычной расслабленности. И по этому, пугающему, взгляду Катя поняла: он был в этой разорённой комнате. До неё.

И произошло что-то настолько страшное, что враз перевернуло их прежнюю жизнь вверх тормашками.

 

 

 

Конец 1-й части