ПИРШЕСТВО БОСЫХ (законченный вариант). Глава 23. Горелый блин
Академгородок, Верхняя зона.
Ул. Ильича, комплекс Торгового Центра.
Вечер вторника.
НАТАШКА, ДИКАРЬ и ХОЗЯЙКА КАФЕ
…Когда он провёл ее за стену сосен, Наташка задрала голову и сердце у неё замерло. И голова даже, кажется, закружилась. В начинающее застывать синим повидлом небо уходила чёрная железная башня – ажурная, с одной только лесенкой по краю, без всякой страховочной оболочки, с квадратной смотровой вышкой на самом верху. А верх оказывался на высоте примерно пятого этажа.
– Это пожарная вышка флота, – пояснил глухим голосом стоящий за ней Дикарь, – сейчас не используется.
– И… что?
Он не ответил. Обошел её, усмехнулся. Бросил кольцо веревки – у самых её босых ног. Девочка подумала – они уже связаны между собой, она и этот огромный человек-медведь, человек-скала.
– Полезем… – проговорил он сурово. – Ты не бойся. Я сейчас слажу, закреплю… Потом полезешь.
– САМА?! – пискнула Наташа и осеклась под его взглядом.
Он положил руку на её костлявое плечо, тяжело положил, но добро.
– Ната, родная, всё в этой жизни приходится когда-то делать САМОМУ. Главное – не бояться. Понимаешь, страх – это такая штука, которую уничтожить нельзя. Со страхом нужно… жить. Моя бабушка говорила: глаза боятся, а руки делают. Всё, давай… Я тебе крикну.
И, уцепившись руками и ногами за эти металлические перекладины в рыжих лохмах ржавчины, он полез вверх.
Наташа стояла, боясь задирать голову. Она только пару раз глянула вверх: фигурка Дикаря уменьшалась, уменьшалась… Становилась точкой, мушкой, и от этого было ещё страшнее.
Бухта веревки, шелестя песком, разматывалась.
Её коленки, худые и острые, уже начали дрожать.
Девочка стиснула зубы и уставилась в облезлый корпус буксира. На борту, пониже бортового номера, виднелось слабое, почти уже не видное: «…БРЫЙ». Добрый? Храбрый? Как боевой корабль…
Протяжный свист, долетевший, казалось, с самого неба, резанул по ушам – несмотря на то, что был едва слышен. Наташка сгорбилась. Сделала шаг мимо костра… От него пышет жаром, омуль, которого они уже насадили на палочки-рожны, млеет в фольге, пахнет хорошо, как бабушкины пироги с рыбкой…
От костра отлетел красный уголёк и сейчас лежал на песке, подергиваясь серой поволокой, тлея и умирая. Девочка видела его; и вдруг, сама не сознавая, что она делает, решительно наступила на него босой своей пяткой.
Боль подбросила её на месте, она даже вскрикнула. Но эта боль придала ей силу и на секунду сковала, связала страх; Наташка, тяжело дыша, дрожа руками, вцепилась в прутья и полезла вверх. Голые подошвы срывались с заржавленных ступеней, она ободрала руку об заусенцы; но один раз, когда она ещё в самом низу едва не сорвалась, верёвка напряглась и обхватила её за туловище: сильно, упруго. Значит, он страховал. Он её удерживал! «Вниз не смотреть!» – повторяла она про себя сказанную им ещё до этого фразу, будто бы не слышную, будто бы скрытую, прокравшуюся в сознание. Вниз не смотреть!!! Стальные перекладины, в пятнах птичьего помёта, плыли перед глазами, медленно.
Наташка ощутила, что умирает. Где она была: на половине пути, на трех четвертях ли – она не знала, да и не хотела бы узнать. Она лезла вверх остервенело и только иногда попискивая: «Ооймамочки! Оймамочки! Ой-ййй-маммммм….»
И наконец ударилась головой обо что-то.
Больно. Но вверху открылся ей квадрат люка, и руки Ивана, сильные, мощные, втащили её, всхлипывающую, на самый верх. Прижали к себе и прикрыли глаза, голову… так прошло несколько томительных минут. Она услышала:
– Теперь посмотришь? Держись за меня…
Она открыла глаза. И медленно повернулась. Рубашка Дикаря перестала заслонять фон; с секунду Наташка вытаращенными глазами смотрела вперёд, а потом закричала безумно, хрипло, гортанно, как кричали амазонки, выдёргивая обоюдоострый лингам из тела поверженного врага:
– Вауууууууу!!!
Гладь Обского моря, безбрежная, как океан, теряющаяся в дымке, расстилалась перед ней. Коробочками казались шлюзы с их воротцами, папиросными окурками, втоптанными в синеву, – ржавые остовы судов, кучерявым ковром – кромка подступающих к воде лесов. Этот мир опрокидывался перед ней, и дымка переливалась пурпуром, мерцала – она заглотила солнце и теперь прожёвывала его медленно, роняя на воду багровые слюни. Закат… Закат, увиденный с такой высоты.
И именно ногами –- голыми подошвами – девочка ощутила колебание тёплого железа под ними. Вышка качалась, едва заметно.
– В ветреную погоду, – вполголоса заметил Дикарь, – она ходит взад-вперед на метр почти. Такая конструкция.
Она могла бы многое сказать. Только, кроме «вау!» и ещё пары слов из их молодежного лексикона, которыми она не хотела оскорблять слух Дикаря, у неё ничего не было. Но он понял.
Её сердечко колотилось бешено, как обезумевшие часики. Горячие, сильные руки Дикаря удерживали её, босые ступни казались золотыми на фоне чёрного металла – загорелые, вцепившиеся в его ребристую поверхность. Она забыла о боли в обожжённой пятке, она забыла о содранных руках… Она забыла обо всём.
– Ты сделала ЭТО! – сказал Дикарь, обнимая девочку. – Ты это сделала, запомни! Значит, теперь ты ВСЁ можешь. Ты – волшебница. Но спускаться ещё страшнее.
Наташка обернулась. И храбро посмотрела в его жёлтые глаза. Засмеялась звонко.
– Я НЕ БОЮСЬ!
Она действительно теперь ничего не боялась.
…Омуль на рожнах оказался пиршеством. Наташка ела, сидя на песке, скрестив ноги, выставив грязные пятки: Дикарь запретил ей мыть ноги, заметив, что часто именно грязь является лучшим дезинфицирующим средством, вызывая в организме миллиарды антител, набрасывающихся на любую инфекцию – и обычно убиваемых человеческим мылом, шампунями, спиртом. Нет, спирта он плеснул на её пятку, отчего девчонка взвыла, но быстро пришла в себя – плеснул именно для усиления эффекта.. Она ела, давясь и обжигаясь, роняя кусочки омулёвого мяса на ноги, на песок, пила томатный коктейль, сочинённый Дикарем, проливая его на голый живот, и была совершенно счастлива. Заедала это всё свежайшими, тугими овощами, хрусткими огурцами и перцами, аппетитно разрывая их упругие красные тела…
Это было пиршество.
Когда они собирались обратно, густой синий колер уже заштриховал крыши домов, проткнул их громады жёлтой перфорацией окон. Наташка успела искупаться; Дикарь показал ей место и нарочно удалился. Девочка разделась догола и вошла в воду. Она долго плескалась, ныряла… Ощущение воды, омывающей её нагое тело, не ванны – а речной, свободной воды, было настолько новым и неизведанным, что у неё захватывало дух. И на какой-то минуте она поняла, что совершенно избавилась от чувства стыдливости перед этим большим человеком, что не боится, не прячется; что она сама по себе и в полной безопасности.
Они поехали не в Город – Дикарь сказал, что есть время, а добрались на маршрутном такси до конечной и пошли гулять по Ильича, этой «Файв-Авеню» Академа, столице мод и развлечений местного масштаба. Асфальт ласково поглаживал босые ноги дневным теплом, огни витрин сияли. Дикарь думал какую-то свою думку, по-прежнему странно неразговорчивый и сосредоточенный. Наташка просто купалась в волнах этого спокойствия – своего, стараясь не думать о том, что расставание неизбежно.
Как и спуск с той самой вышки.
В самом начале улицы, где в зелени газона прятались белые шары фонарей, стояла группа стритующих музыкантов – студентов местного универа. Трое парней, с двумя гитарами и одной дудочкой, наигрывала какие-то латиноамериканские мелодии, а девчонка в пончо ходила по тротуару со шляпой. Появление Дикаря и Наташи ситуацию не изменило; но Дикарь, постояв, послушав, перебросившись парой фраз с музыкантами, вдруг забрал у одного из них гитару – и встал в трио. Сильные пальцы ударили по струнам – и улицу Ильича начало прожаривать зажигательным мексиканским танцем, аккорды которого будоражили душу.
Девчушка, полненькая, с косичками, посмотрела на Наташку и… отойдя к бордюру, воровато скинула кроссовки. Ступни у неё были белые, как мука, пухлые и незагорелые. Вдвоём оказалось собирать деньги веселее и выгоднее – они контролировали обе стороны улицы.
Дикарь исполнил классическую «Бесаме мучо», потом что-то из репертуара Эллы Фицджеральд, обошедшись без саксофона, а потом ещё пару песен из немеркнущего русского рока: «Группу крови» и «Старика Козлодоева». Его голос свободно перемещался в диапазоне октав, меняясь от простуженного цоевского, с акцентом, до бархатно-надломленного тембра Короля Гребня. Синяя бесстыдная ночь клубилась над ними мошкарой в отсвете фонарей, рыдала и плакала вместе с гитарами и вырывала мелочь из рук фланирующих компаний.
А потом уставший Дикарь отдал гитару, поблагодарил ребят; они сожалели – сошлись на том, что в конце вечерней «смены» смогут вместе попить пивка у фонтана. А Дикарь увлёк Наташку за Торговый Центр.
Здесь часть комплекса окружили забором – велась реконструкция ресторана; а вот рядом стояло под фонарём несколько столиков, за одним из которых сидели и ели лепёшки с мясом четверо мужчин кавказкой внешности в замызганных спортивных костюмах, давно уже используемых в России не для спорта, а для грязной работы.
Когда заворачивали за угол, Дикарь говорил:
– Тут есть местечко чудесное… Женщина занимается продажей изделий из кож, в подвале у неё кожевенная мастерская. Она сначала кафе хотела открыть, но с неё такую взятку заломили, что она плюнула и оформила это как мини-столовую для своих… Ну, старым знакомым можно тут неплохо покушать.
– Да я уже сытая…
– Ты, как только поймёшь, чем тут кормят, сразу забудешь!
Они подошли к столикам – Наташка рассмотрела жующих мужчин и прижалась к Дикарю, прошептав:
– Ваня, да ну их! Это же чёрные…
Но Иван вдруг почему-то резковато и грубо оттолкнул её. Повернувшись к мужчинам спиной, сухо и негромко сказал:
– Забудь, пожалуйста, это слово.
– Какое? – опешила она.
– «Чёрные». Чёрными у тебя пятки могут быть… А люди все – люди. Человеки. Не хуже и не лучше, чем мы с тобой. Есть будем?!
– Будем… – покорилась девочка.
Она понимала, что Дикарь ей преподал очередной жизненный урок – наверное, очень важный.
Они присели за столик. Из тёмного провала дверей сразу же появилась женщина. Это была пожилая армянка в темном безыскусном платье, с усиками над верхней губой, чёрными волосами и добрым лицом. Она сразу узнала Дикаря, улыбнулась; сказала с характерным акцентом:
– Ванья, спасибо, что не забываешь! Кушать будешь? Свежая баранинка, помидорки, зелень…
От слова «свежая баранинка» слюнки у Наташки навернулись во рту.
– Две порции, Роза, пожалуйста…
Она кивнула и ушла. Девочка проводила её фигуру взглядом – видно было, что у женщины больные ноги: ходила неуклюже, переваливаясь, как утка, – и пристала к Дикарю:
– А ты её откуда знаешь?! Она ж тебя старше на кучу лет!
– Помогал решать проблемы! – усмехнулся Дикарь. – Хорошая женщина Розалия Абгаровна. Из Карабаха в одной ночной рубашке убежала. Босиком через горный перевал…
Он замолчал. Кавказцы, закончив еду, степенно обтирали пальцы и рты салфетками. Под фонарём бились насмерть мотыльки – за обладание этим жёлтым раскаленным шаром.
Принесли завёрнутые в тончайшую лепёшку лаваша куски баранины в кисло-сладком соусе; они источали аромат и просили съесть их как можно скорей. Наташка схватилась за первый мясной «блинчик», обожглась, ахнула…
– Тебе надо домой возвращаться, ты помнишь? – медленно проговорил Иван, наблюдая за её суетой над картонной тарелкой. – Надо.
– Да знаю… Мамку жалко.
– Жалко. Поэтому и надо.
– Ваня, я эта… я сама думаю…
Он не стал настаивать и не стал учить её жизни – впрочем, как всегда. Просто кивнул: мол, решили, вернёмся к разговору. В это время рядом прошла Роза – она убрала за своими работягами со стола, сбросила в пакет тарелки… Дикарь обернулся к ней:
– Роза а у тебя же всегда три столика было? Сократила персонал?
– Э, вах! – армянка махнула рукой. – Зачем столик?! Сломали столик.
– Вот как? Это кто ж так… Гопники или скинхеды?
Женщина подошла к ним, подсела. Тень от фонаря глубоко залегала в морщинах её лица, делая их анилиновыми. Подперла голову рукой, на которой поблёскивали многочисленные перстни и кольца.
– Пришла женщина. Совсем пьяная женщина, маладая! А такая пьяная… Я уже убирала, только ночная смена поела! Вышла. Села. Говорит: плохо мне. Я смотрю – она мучается, голова болит. Я ей хаш дала, у меня после моих было, хаш вкусный, свежий… Она хаш ела. Потом водки просить стала.
– А что за женщина-то?
– Вах, лет двадцать – или немнога больше! Платье всё сверкающее.
Дикарь напрягся. Он почти не притронулся к своему лавашу, хотя Наташка уже очистила тарелку.
– И что?
– Налила я ей пятьдесят грамм. А что делать? Душа просит. Она выпила. А потом совсем дурная сделалась. Хочу, говорить, на столе танцевать. И на столик залезает и давай плясать. Вах! Я увидела, думаю – всё. Нет столика. Она и упала с ним. Столик и стул один.
– А она что… – Наташка решила вступить в разговор.
В этот момент твёрдая пятка Дикаря резко ткнула ей в коленку: молчи!
– …а к ней мужчина подходит. Приличный тоже… Поднял, успокоил. Я ещё думаю: она басая, сейчас пайдёт, парежится…
По словам Розы, выходило, что неизвестная женщина, то есть – по факту – девушка, заявившаяся к ней в половине первого, была не только пьяна, но и перевозбуждена каким-то наркотиком. Мужчина же быстро собрал «остатки» упавшей, без слов кинул Розе крупную купюру – за столики и хаш и увёл посетительницу к какому-то белому небольшому автомобилю. Машина очень резко сорвалась с места – номера Роза не запомнила.
– А мужчина… КАКОЙ был?
Это спросил Дикарь, и его глаза в сумраке этого уединённого места горели желтоватыми огоньками.
– Старый мужчина. Седой совсем. Шепелявил… – Роза задумчиво поправила пластиковый стаканчик с салфетками. – Совсем странно. То шепелявит, то нормально гаворит! Высокий такой. Голос запомнила.
– А вы… вы в милицию бы позвонили! – выпалила Наташка, под шумок утаскивая у Дикаря его кусок.
Армянка посмотрела неё с горестным укором.
– Э, дэвочка! – протянула она. – Зачем милиция? Милиция мне не надо. Оберут до нитки, и вся тебе милиция…
Дикарь молчал. Он смотрел куда-то поверх голов, и по лицу было ясно: он напряжённо думал.
В этот самый момент в ста метрах от них Лариса допытывалась у босоногой девчонки в пончо и чёрной шляпой в руках, кто её надоумил разуться: проходя тут ещё два часа назад, она наблюдала кроссовки на ногах у девушки. Музыканты, поломавшись, сдали своих новых знакомых, добавив, что они пошли «куда-то за ТЦ». Так… Неужели Наташка?! И с кем она? Не дай Бог…
С ней переминался с ноги на ногу Слава Курилов. Он был в тёмной футболке и чёрных джинсах, чёрных же кожаных кроссовках – мрачноватый и неразговорчивый. Ещё бы: он только вернулся из лагеря, где разузнавал об обстоятельствах побега Наташки – потный, умаявшийся, и начальник УРа его отпустил по праву старшего, так нет: тут Лариса нарисовалась с просьбой о помощи. Вежливый Курилов не смог отказать. Перед выходом сунул в карман рубашки пачку «Мальборо».
– Слава… Ты ж не куришь?!
– Не курю. Контингент наш зато курит! Сама знаешь, иной за сигаретку столько расскажут…
– Слав, ну несовершеннолетним-то непедагогично…
– А ты что, Лара, педагог?
– Ладно…
Сейчас Лариса морщила лоб, вспоминая, что тут может быть из молодёжных развлечений, но, кроме фонтана, кафешки и кустов для поцелуев, ничего не вспомнила. Одёрнув китель, она направилась за громаду Торгового Центра, бросив Курилову:
– Слав… Я же Наташку тебе описывала? Поговори вон с таксистами – видишь, стоят… Может, они тоже что-то знают.
Но Провидению угодно было вмешаться в эту картину жизни и переиначить её по-своему. Два великовозрастных подонка, с именами, ничего не говорящими человечеству, видели стритующего Дикаря и девочку, а потом проследили, что те аппетитно ужинали. Поэтому они решили, что у Дикаря если и не много денег, то на пузырь их хватит. Библейскую истину о том, что Бог велел делиться, два мерзавца никогда не слышали, но зато были искренне уверены, что уж с ними-то кому бы то ни было не поделиться – просто смертный грех…
Ярик первый приблизился к столику Наташки и Дикаря вихляющей походкой. Набычился и, нависая над столиком, хмуро пробасил:
– Ну чё, за музон забашляли клёво, дядька?
Дикарь бросил молниеносный, оценивающий взгляд на него, Наташку, окружающее пространство – примеривая. Если бы Ярик пригляделся к этому жёлтому просверку, то он бы, возможно, ушёл по-английски – не прощаясь. Но он продолжал колыхаться над красным столом мосластой тушей, надувая в карманах кулаки со сбитыми костяшками пальцев.
– Ну. Забашляли. А чё? – с ленцой ответил Дикарь.
– Да ничё, хер в очо… А чё ты, как босота галимая, музон бацал, а? По кайфу, типа?!
– По кайфу… – негромко ответил Иван, смотря на вахлака пристально.
– Да ты чё? Лох?! Ты чё, босота, нас парафинишь, а? Да ты, в натуре…
Такое длинное вступление объяснялось просто: Ярик не обнаружил на столе бутылки. Обычно стояло пиво или водка – схватив эту святую ценность, можно было заехать ею в лицо сидящего или по голове: о бутылках как об оружии посетители многочисленных кафе почему-то не сразу вспоминали. Но на столе этих двух уродов не было не единой ёмкости! Только пластиковые стаканчики с пакетиками зелёного чая.
И тогда Ярик пошел ва-банк: он просто со всей силы заехал Дикарю кулаком в ухо.
Бедняга. Он не знал, что оно у Дикаря, как и всё тело, – стальное.
От боли в кулаке хулиган взвыл; Дикарь встал, пихнул обидчика в грудь, отчего тот собрал все пластиковые стулья спиной… Но в этот момент закричала Наташка.
Дикарь молниеносно обернулся.
Неизвестно откуда появившийся второй подонок стискивал девчонку за горло руками, наклоняя назад, отчего босые пятки Наташки лупили по асфальту впустую, не в силах зацепиться, – а другой рукой махал в воздухе лезвием карманного ножичка, выпускающегося, судя по рекламе, для офицеров швейцарской армии, но изготавливаемого в Китае.
И одновременно с криком девочки послышалось:
– Стоять! Милиция! Стрелять буду!!!
Со стороны кустов надвигалась невысокая темноволосая женщина в форме старшего лейтенанта; оружия при ней заметно не было, но суровое лицо и сжатые кулачки впечатляли. И тогда Дикарь тоже сделал последнее, что мог.
Он сграбастал бросившегося на него Ярика – как куль с садовыми удобрениями – и, размахнувшись, швырнул прямо в витрину смотрящего на них бутика женской моды.
Панорамное стекло с грохотом осыпалось вниз водопадом осколков, в витрине взвыла сигнализация и замигала лампочка. Мерзавец от испуга выпустил Наташку и бросился бежать – стремясь проскользнуть между милицонершей и Дикарем.
Все было бы хорошо, если бы… Если бы в этот момент из кустов не вылетела толпа, размахивающая руками, с криком: «Гопников мочи!» А с другой стороны небольшой площадки из кустов тоже выскочило человек десять, матерящихся и вертящих в руках цепи и арматуру.
Обычная большая драка приезжих, «первомайских», с местными «длинноволосыми», которая случалась каждое лето, началась совершенно неожиданно, спонтанно.
Дикарь прокатился броском буквально под ногами рубившихся – пару человека свалил снизу, ударом ноги по яйцам, кого-то зацепил; кувыркнулся, врезал смачно в голову ещё одному, вырвал Наташку из чьих-то рук… И успел жарко прошептать в ухо:
– Хватайся за меня намертво!
В следующую секунду его фигура с висящей на спине девчонкой, по-обезьяньи безупречно ловко, вскарабкалась из гущи драки вверх по столбу и сгинула на террасе второго этажа ресторана, откуда уже можно было попасть куда угодно, хоть на другую сторону здания.
Появление Ларисы драку не особо остановило: один мент – не армия. Но вот подбежал Курилов, закричав – додумался! – «Всем лежать, работает ОМОН!», а со стороны Цветного завыл клаксон счастливо оказавшегося здесь автопатруля. Дерущиеся бросились в разные стороны; ни Лариса, ни Курилов их не задерживали, они только, озираясь, высматривали Наташку… Выскочившая из своего подвала Роза тоже смотрела на всё это.
Но худенькой босой девчонки и верзилы-мужика – как описали их музыканты! – нигде не было.
Новосибирск, ул. Советская, 14. Среда.
ЛУКЕРЬЯ СЕМЁНОВНА, КРЫСЬКА и САВЕЛИЙ
С тех пор как толстушка-следователь в круглых очках занялась её делом, Лукерья Семёновна испытала даже не облегчение, а скорее, разочарование. Исчезло занятие, которое придавало ей интерес к жизни, пропала захватывающая детективная интрига. Маньяка найдут без неё. Да и подруга, Алевтина Григорьевна, чуть отдалилась от Лукерьи. Совместные же походы босиком в ветеранский магазин, на которые она её всё-таки уговорила, тоже прекратились: Алевтина в первый же день наступила на стекло и порезала пятку; сославшись на недомогание, от повторения опыта отказалась. А Луше было хоть бы что! Двор умирал от жары, мужики толклись у киоска на углу, выклянчивая холодное пиво, но Луша гуляла по Центральному парку в клетчатом сарафане, босая и в шляпке. И иногда – с «финскими палками». Неизвестно, что больше шокировало публику: то ли её ноги, то ли эти палки. Все чаще она стала отмечать в качестве реакции смех и весёлую улыбку…
В этот день она мыла пол. Естественно, босая; она с некоторых пор даже стала замечать, что поясница её потеряла былую каменность, и Лукерья забросила прежнюю швабру. Ведерко с тёплой водой, тряпка, нагнулась – вымыла – прополоскала – протёрла. Мокрые ноги приятно скользили по паркету, и Лукерья вспоминала, как ещё в молодые комсомольские годы она надраивала «красный уголок» родного училища в Бердске и шла выносить воду к колонке босиком, розовыми от мороза голыми ступнями замешивая хрусткий снег. Молодая, задорная.
В дверь позвонили. Женщина поспешно бросила тряпку, прошлёпала в прихожую. Спохватилась, расправила подоткнутый подол и тонко спросила:
– Это кто?
– К гражданке Шац! — ответил грубый голос. – Бабуля, открывайте.
– А вы кто?! – настойчиво осведомилась Лукерья Семёновна.
Голос разозлился. Но его обладатель всё же старался держаться в рамках приличий.
– Вы, эта… Лукерья Семёновна, блин, откройте, пожалуйста. Мы, эта, по делу… честное слово!
Глянув в глазок без особого успеха – потому что без очков, Лукерья Семёновна со вздохом сбросила цепочку и раздвинула засовы. Испуганно попятилась!
В её крохотной прихожей сразу стало тесно. В неё ввалился мордатый, полный мужик, пузо которого обтягивал вышедший из анекдотов малиновый пиджак с огромными золотящимися пуговицами. Галстук небрежно висит в расстёгнутом воротничке, из кармашка выглядывают фирмовые тёмные очки, на шее – золотая цепочка толщиной в полпальца, на пальцах рук-лопат – две золотых печатки. Но детина явно смущался, не зная, куда деть эти мощные руки, куда спрятать живот; на его коротко стриженной голове, на лбу, набухали жилы.
Лукерья Семеновна узнала.
Это был тот самый мужик, которого они с воплем и грохотом положили вниз лицом на даче. Животом – на бутылку дорогущего вина.
– Меня, эта… Савелий зовут. Савелий Мамонов.
– Очень приятно! – пропела тенорком женщина. – Лукерья Семёновна Шац. Проходите… проходите и разувайтесь. Я полы помыла!
Савелий поднял брови – видно, это звучало для него дико. Но так и остался в прихожей, разве что шаг сделал. За ним в дверях топтались двое накачанных амбалов в похожих, только чёрных пиджаках и высокая блондинка с маленькой головкой и чёрными длинными волосами, обрамлявшими кукольное маленькое личико с капризным ртом, подобно тяжёлой раме, содержащей безвкусную репродукцию. Она покачивалась на немыслимо высоких каблуках туфель, сверкающих золотыми блёстками, с носками, загнутыми, как у янычарских шлёпанцев. Она тоже зашла с Савелием, озиралась – затравленно.
– А ты чё… не слышала, чо ли? – вдруг рыкнул Савелий, оборачиваясь к куколке.
Та вздрогнула. И буквально скатилась со своих каблуков, ухватившись, чтобы не упасть, изнеженной рукой за холодильник. Гримаса отвращения промелькнула по её личику, когда мокрый вымытый пол оказался под её голыми подошвами.
Савелий ещё стоял, засунув руки в карманы, и критически оглядывал обстановку: старенькую тахту, сервант советских времен, дешёвенький цветной телевизор и фотографии из журналов «Огонёк» на стенах. Потом грубовато сказал:
– Это вы, чо ли, тут телепередачу делаете?
– Какую телепередачу? – удивилась Луша.
– Э, мать… то есть Лукерья Семёновна, блин! – он с трудом выговаривал это. – Короче, я с таксистом перетрещал. Ну, когда вы на дачу-то ко мне заломились, помните? Передачу типа того по городу босиком бегать. В натуре, сыщики-разбойники, форт Байярд играть?
Теперь Луша припомнила, что она вдохновенно врала таксисту. Но отступать было некуда.
– Здесь! – с отчаянной решимостью выпалила она. – То есть здесь я сюжеты выдумываю, а съёмочная группа… она, значит, в студии. Я редактор, значит.
Савелий щёлкнул пальцами, и на большом его лице засветилась ухмылка. Он обернулся к своей девушке:
– Вот ту, короче, редактор, типа берите… В передачу. Там пусть всё, чо надо, делает, пусть босиком ходит, по деревьям лазает или по городу ползает. Понятно? Отдаю на воспитание. Сколько у вас участие стоит?
Лукерья обмерла. То есть… как это… что это?
А Савелий уже распоряжался:
– Так! Витёк, сгоняй, короче, щас за вещами её… Крыська, тебе один спортивный костюм, одни джинсы, ну, и там чего там сверху напялить… Санька, короче, привозить будешь её к восьми каждое утро, забирать в десять… У вас тут готовить жратву есть где?
– Есть… – машинально ответила Лукерья. – Плита газовая. Только спички кончаются, я купить собиралась…
– Витёк! Два ящика щас привезёшь. Ну, сколько за неделю съёмок-то, а?
– Три тысячи… – очень тихо проговорила Лукерья, смотря в пол и в уме сложив пенсию свою с пенсией Алевтины.
– Без базаров.
Он достал портмоне. В не очень светлой квартирке Лукерьи блеснул изумрудный свет. Савелий отсчитал три тысячи не рублей – долларов! – сунул пачку в руки ошалевшей старушке и скомандовал:
– Всё. Сваливаем. Крыська, не перевоспитаешься – замочу, поняла!
Это было последним аргументом короля. Савелий не шутил. Сначала он хотел засунуть Христину в команду искателей приключений «Последние герои», но опоздал – самолёт уже увез двадцать счастливцев на встречу с ядовитыми пауками, скорпионами и пиявками острова Санта-Барбара в Карибском море. Потом у Савелия была мысль отдать девицу на такое же «воспитание» знакомому фермеру в Черепановском районе: уже созвонился, уже купил ей противокомариный защитный костюм, да тут ферма сгорела. И только тогда Савелию пришла ЭТА мысль. Особенно после того, как он оплатил заказанный Крыськой крем для ног, сделанный из половых желёз королевской черепахи: тридцатиграммовая баночка стоила $3600.
Пусть побегает в городе. Без денег и без тапок!
ВАЛЕНТИНА ЛИТОВКА
Этот день принёс Валентине два открытия. Два совершенно феноменальных, будоражащих открытия. Во-первых, она встретилась с внучкой Лукерьи Шац, вернувшейся не то из отпуска, не то из командировки и приступившей к своим обязанностям; а работала она в знаменитом «Сотом» гастрономе в центре города, поэтому разговаривали они с ней в обеденный перерыв.
Женщина несла на голове огромную «помпадурную» причёску, напоминавшую Вавилонскую башню, и была комплекции такой же, как Валентина, – но одутловата, с кривой недовольной гримасой на лице и косметикой, сыпавшейся с её лица пылью. Жадно куря на задах «Сотого», она говорила:
– …то, что бабуля моя с ума съехала, можете мне не рассказывать! Босая шляется по улице, как конченая дура! Говорю: бабуль, ну ты же как пугало огородное! А она трындит: это закаливание, это шоу какое-то… Я разве что в салон её затащила, пятки стариковские отшоркать… от мозоляк!
– Я не про это… – мягко прервала её следовательница. – Вы вот, пожалуйста, припомните, какие у вашей… бабушки были связи с Академгородком? Может, с людьми оттуда?!
– Да не знаю я, какие связи! – раздражённо ответила женщина. – Она ж там, в этой сраной общаге, тогда жила. Я там родилась, чёрт… Дурное место – этот ваш «АкадЭм». Все умные, как долба*бы!
– Ну всё-таки… Может, кто-то приезжал оттуда…
Валентина – сама любезность. Ох, вызови она эту золотозубую к себе, в прокуратуру…
– А! – вдруг вспомнила кассирша. – Этот был… кавказец. Не помню. Бабив… Набив… Набиев?
– Габибов? – подсказала Валентина.
–- Да ща приду! – внезапно заорала её собеседница вглубь тёмного проёма. – Вы чо, ё* вашу мать, две кассы не можете держать? Щас приду!!! – и уже спокойнее, ей: – Да. Габибов. Какой-то… Мутабил!
– Муталиб. И что?
– А, так бабуля, уж не знаю, где она с ним пересеклась, ему какое-то чудо-средство от радикулита дала. Прям народное. Ну вот и задаривал он её… Фрукты, конфеты. Хоссподе, я ж тогда впервые в жизни чёрную икру попробовала! Трёхлитровую банку с Каспия ей привёз.
– А мальчика не помните? Виталия? Нестеренко?
– Да я ж не жила с бабулей! – отмахнулась женщина. – Приеду от мамки на выходные. Но, может, кто к ней и приезжал. Да щас иду уже, за*бали!
Она поднялась. Привычно скривилась.
– Извините, работа…
– Спасибо. Вы очень помогли!
Идя домой – а сейчас она сидела дома, пользуясь разрешением Рамишвили, – Валентина чуть не валила по пути мусорные урны. Вот как. Значит, Габибовы были знакомы с Лукерьей Шац. И может быть, этот мальчик к ним приезжал… Но тогда Лукерья должна его помнить! Точно должна помнить, ведь у неё память хорошая, маразмом не страдает! А ведь она, Валентина, допытывалась. Нет, не помнит мальчика. Но она ведь не спрашивала про Габибова! Ей это и в голову не могло прийти.
А только дома оказалась, её буквально оглушил второй звонок. На этот раз звонила Любовь Широкова, тренер из Дома Спорта. Голос слышался глухо – наверное, проблемы со связью.
– Здравствуйте! Извините за беспокойство…
– Да Бог с вами, вы о чём?! Говорите!
– Помните, вы меня о девочке спрашивали, которой ноги порезали? И кнопки подкладывали?
– Да! Да, конечно! – Валентина вопила в трубку. – Вы её вспомнили?!
– Не совсем. Просто вдруг пришло в голову, что во дворе прозвище у неё было «Шайба». А вот от какой фамилии, не знаю. И да, я теперь припоминаю: она на «резиночке» сразу разувалась до босых ног. Да она вроде и носочков не носила, одни сандалии… Говорила: у меня мама тренер по физкультуре, разрешает! И жила, кстати, где-то в бараках на Российской, понимаете? Там ещё в одном доме на первом этаже хлебный магазин был… Если этот дом ещё не снесли, то мало ли, может, помнят ещё её. Ну, ещё она с веснушками была, вот.
– Господи… – зашлась в судорожном кашле Валентина. – Господи! Какое вам спасибо!!!
– Да не за что… Вот, просто вот, воспоминания детские… До свидания!
Вот с ЭТИМ – с этим можно было уже работать.
Она с трудом подавила желание сразу рвануть к Гориной, в прокуратуру; позвонила. До шестнадцати на совещании, потом занята. Ладно, позвонит после обеда. Прошла в кухню, достала из холодильника морковку, полкочана капусты и два болгарских перца. Салатик, родная, только салатик!
И тут позвонили в дверь. Валентина пошла, жуя капустную кочерыжку – с детства любила её пряный вкус. За дверью стоял гигант в шортах цвета альпийского луга и рубашке с драконами. Ноги босы, но в руках держит свёрток и костюм в целлофане, на плечиках.
– Знаете, Валентина Ильинична, я долго думал, в чём к вам прийти… – медленно произнёс этот гигант.
– Ну… пришли… а что?!
– Решил, что так – честнее. Наташа! Иди к маме.
Из-за его плеча возникла Наташка. Стильно одетая. И обутая. Какие-то ремешковые сандалии, дорогие, кожаные, с ящерицами, на загорелых до бронзовости ступнях. Валентина взвыла, рванулась вперёд, облапила дочку, разрыдалась… Гигант стоял неподвижно, руки по швам. Потом негромко сказал:
– Можете бить, можете арестовывать… Я вашу дочь не тронул!
– Правда, мам! – заорала Наташка. – Правда! Мы друзья!
Едва приходящая в себя Валентина покачнулась. Посмотрела на незнакомца. На ноги его – и Наташки. Распорядилась.
– Ноги и руки мыть – в ванной. И на кухню!
…Да, Наташка не подслушивала. Её, объевшуюся материными печёночными котлетами, отправили в свою комнату, где она задремала. Но финал почти часового разговора матери с Иваном она всё-таки услышала. Видимо, говорили в прихожей.
– …вся беда, Валентина Ильинична, что вы стараетесь держать её на коротком поводке! – это голос Дикаря. – А она ведь умная девчонка, хорошо схватывает. Ей нужен поводок-то – длинный. Она насилия над собой не приемлет. Что лагерь и показал.
– Ну и что делать?!
– Знаете… – видимо, тут Дикарь обернулся на мать и посмотрел на неё тигриными своими глазами, безжалостными. – Я могу её в одну контору стажёром взять. Подростки подрабатывать могут – законно. Ну, кофе будет по кабинетам разносить. Особой квалификации не требуется. Ну, бумаги подшивать… Зато с десяти до семи вечера – под присмотром. И туда-обратно – служебный транспорт.
– Я… я вам доверяю! – пролепетала Валентина.
– Хорошо. Тогда пусть денёк передохнёт и послезавтра – на работу. Я позвоню. Всего хорошего.
– И вам тоже…
Она закрыла дверь и ощутила, как на неё разом обрушилась накопленная за эти дни усталость.
Новосибирск, Центральный р-н.
ЛУКЕРЬЯ и КРЫСЬКА
Ох, знала бы Лукерья Семёновна Шац, как ей отзовутся шуткования с таксистом и выдумки про «телепередачу»! Пути Господни неведомы, и, как сказала бы «наперсница» Алевтина: зато тебе, мать скучно не будет… Это точно. Жизнь семидесятичетырёхлетней пенсионерки мигом обратилась в карнавал. Почти как в Рио-де-Жанейро. Из криминального триллера она попала в бразильскую мелодраму.
После отъезда Савелия девушка очень долго сидела на её тахте: ноги-то поначалу спустила на вымытый пол, боясь окрика Савелия, а потом, после его ухода, поджала под себя – болезненно худые, с красными пятнами, с затвердевшими беловатыми натоптышами, и губы поджала тоже. Выразила свои чувства:
– Блин горелый! В какую же срань я попала! Не, ну, в натуре! Так облажаться!
Пенсионерка ничего не поняла. «Блин», «горелый», «натура» были для неё совершенно конкретными понятиями, и никакого эвфемизма она в них не ощущала. Даже растерялась:
– Ты… дочка, блинов, что ли, хочешь? Проголодалась? Так они-тка у меня никогда не горелые… Щас, заведу блинков-то!
– Да пошла ты, бабка, на хер, со своими блинками! – уже не сдерживаясь, завопила нежданная гостья. – Обои уродские! Потолок закопчённый! Мебель драная! У тебя тут, наверное, клопы с тараканами! И змеи! И воняет тут всем… перхотью… рухлядью!
Лукерья Семёновна подбоченилась. Стояла в проёме дверей, загораживая его – а то вдруг и сиганёт-то внутрь.
– Тебя как звать-то? По-человечески?!
– Сами слышали! – огрызнулась Крыська.
– Да уж лучше бы не слышала… Это как же надо так, чтоб живого человека «крысой» обзывать, а он ни ухом не ведёт?!
– А зато он бабки мне платит! Огромные! И шмотки я покупаю!
– Ой, ой, ой… Хосспаде! – покачала седой головой женщина. – Вымахала выше меня, титьки-то отростила, задница-то поперёк меня шире… а ума-то не нажила! Только про одни шмотки и думаешь…
– Про что мне думать?! То, как вы в сраном своём совке жили?! Как хер сосали?! Как на сто двадцать рэ изгалялись?! Зато я вот в Париже уже три раза была, восемь раз в Таиланде и раз – в Швейцарии! На курорте, в Давосе! Вот там жизнь!
– А кто у тебя, доча, родители-то были? – неожиданно миролюбиво, не реагируя на заполошные вопли девушки, осведомилась пенсионерка.
– Мать – дирижёрка в консерватории, в Екатеринбурге. Отец – скрипач. Олухи! Ни хрена не смогли в жизни устроиться. Так и померли нищетой!
– А чево ж ты им не помогала? Не сберегла?!
– Да достали они меня! Дурью своей! Вашей, советской! То не так, это не эдак! И ты такая же, бабка! Советская! Говно эсэсеровское!
– Да ладно ж… Как зовут-то, говорю?
– Христина!
– Ой! Имечко-то… мама назвала, поди?
– Да!
В вдруг в голову Лукерьи Семёновны пришла мысль. Она ещё держала в руках деньги, полученные от Мамонова. Огроменные деньги, ею никогда не виданные. Обвела глазами комнатку.
– Абои, говоришь, плохия! Вот с абоёв-то и начнём… С Богом, помолясь.
– Никому я молиться не буду! И чего мы «начнём»?!
– Ремонт, что. Капитальный… – вздохнула Лукерья Семёновна. – Абои, потолок… Ты, Христинка, собирайся уже. В магазин пойдём, закупаться.
…Девушку привезли к пенсионерке в каком-то супермодном платье с аппликацией в виде дракона на груди. Но по дороге – а может быть, и не по дороге! – Крыська умудрилась залить эту аппликацию ромом и захватать руками, испачканными в потёкшей косметике. Лукерья прекрасно понимала: в таком виде с ней не то что в магазин, а на лавочку у подъезда стыдно выйти!
– Ты умойся да переоденься… — сурово сказала женщина. – А то, того… в милицию заберут, как фармазонщицу какую!
– Сама ты, бабка, фарма… фазонщица эта! Никуда я не пойду!
Лукерья Семёновна умела нажать. Порой приходилось – с излишне наглыми пациентами. Бросая девушке оставленный Савелием спортивный костюм, присовокупила:
– Ты, доча, рот-то не разевай… широко! Я вот звякну твоему… благоверному, он приедет и выдерет тебя. По голой заднице! Как в детстве!
– Меня не драли! В детстве! – тонко закричала девушка, но, сглатывая слёзы, с костюмом в руках поплелась в ванную.
– То-то и плохо, что не драли!
…Всю штукатурку с лица Лукерья потребовала смыть, да и сама девушка прекрасно понимала, что уж лучше совсем без неё, нежели в пятнах размытой туши и расползшейся помады. Из одежды Савелий оставил ей спартанский набор – спортивный костюм салатного цвета, узкие джинсы с чёрной кофточкой и платье, которое выдернул сам из её платяного шкафа. В итоге джинсы не подходили к кофточке, платье оказалось самым ненавистным из всего гардероба – «уродским», конечно! – и Христина выбрала спортивный костюм. На тощих щиколотках подтянула его манжеты повыше… Сумочки нет. Украшений тоже.
Однако после такого преображения выглядеть она стала гораздо лучше. Лицо, бледное, в ореоле иссиня-чёрных кудрей, стервозным уже не казалось. Более того, оно даже какую-то симпатичную округлость приобрело…
Правда, злость внутри девушки ещё кипела, время от временим вырываясь фонтанчиками раздражения. Лукерья достала из кладовки сумку на колёсиках, с которой совершала путешествия на рынок – стоило показать девушке, как та взорвалась:
– Я это говно ржавое не потащу! Сама тащи! – и наверняка мысленно прибавила «бабка вонючая!»
Лукерья Семёновна не реагировала на эти провокации; она для себя уже решила, что будет действовать по принципу неумолимой, равномерно давящей силы. Авось, получится…
Подъезд у неё был чистенький, даже герани на подоконниках стояли, на салфеточках, но, как на грех, его с утра помыли. Серые, страшные на вид ступени ещё сохраняли ощущение тяжёлой сырости и запахов, совсем не цветочных. Христина заколебалась на пороге квартиры, не решаясь коснуться худыми изнеженными ступнями этого ужасного покрытия; и пенсионерке пришлось применить дедовский способ. Просто: коленом под худой зад. Христина вывалилась на площадку.
– Вы чё делаете?! – оскорблённо завизжала девушка. – Вы и драться будете?!
– И-и, милая, всё буду! – ласковым голосом пропела Лукерья, закрывая замок двери с лязгом тюремного. – Как не драться, коли можно подраться? И ежели есть, с кем подраться, то отчего же не драться?!
Смысл этого сложносочинённого афоризма, тут же, на ходу придуманного пенсионеркой, Христину заворожил, и она, морщась и охая, пошла по ступеням вниз, будто бы каждое прикосновение бетона к её узким пяткам обжигало до костей…
Они пошли по улице Советской в сторону центра – именно там находился большой магазин «Всё для дома». Застройка тут была тяжёлого, постсталинского ампира, середины пятидесятых годов, когда колоннадами и лепниной уже не увлекались: здания казались средневековыми крепостями, вросшими в старый, пересечённый морщинами трещин, асфальт. К тому же изобилующий лужами с белыми опушёнными краями – тополя сделали своё дело! Прохожих тут было мало, да ещё в эти рабочие часы, но прохожие девушку совершенно не волновали. Ей было глубоко всё равно, кто и как на неё смотрит! А вот то, по чему она шла…
Шарахалась от каждого окурка, обегала за метр каждую лужу, будто бы там притаилось семейство гадюк. Старалась идти на цыпочках; Лукерья замечаний не делала – знала, долго идти так у Христины не получится. Не выдержав, та со стоном свалилась на ближайшую скамейку, даже не подумав о степени её чистоты.
– А-а-а… Бли-и-ин! Я устала! Я пить хочу!
Лукерья достала из сумки охлаждённую бутылочку с тёмно-коричневой, цвета красного дерева жидкостью. Христина свернула пробочку, поднесла её к губам и… замерла.
–Это чё такое?
– Гриб, чайный. Гриб, Христинушка.
– А-а-а! Какой гриб?! Чё это за дерьмо?
– Бедная ты, бедная у меня…
– Почему бедная?! Потому, что разули меня и раздели?! И издеваетесь тут надо мной?
– Да нет. Всё у тебя то говно, то дерьмо… Иде ж ты родилася, болезная? В хлеву, что ли? А родители, поди, свинарка и пастух? А говорила – дирижёры да скрипачи…
– Сама ты свинарка долбаная! – снова заверещала Христина. – Говорила, да! Это правда!
– Ну, если правда, чего ж ты лаишься всю дорогу, как собака?
– Да! Лаюсь! Потому, что…
– Так ты повой ещё… То-то весело будет!
– Я щас…
Она закашлялась – иссушённое горло напряжения не выдержало. И как-то сникла. Сделала несколько жадных, глубоких глотков. Осталась сидеть в тупой неподвижности, уставясь в стену противоположного дома, в пыльно-серый, угрюмый советский колер. Пробормотала потерянно:
– А эту… телепрограмму, её в Москве покажут?
– Покажут, покажут… Ну что, передохнула-то? Пойдём-ка дальше. А чой-то тебе так про Москву интересно? Туда хочется?
– Хочется!
Она встала, вернула бутылочку. Колоритная парочка направилась дальше: спортивный костюм и горошечное платье.
– А почему хочется?
– Задолбало тут всё! Город этот задолбал! Люди задолбали!
– И благоверный твой тож?
– Какой благо… А-а, козёл этот мой… Да! Туда хочу!
– И-и, милая, думаешь, там лучше будет? Али в Москве твоей козлов мало?
Ответить на этот философский вопрос Христина очевидно, не смогла. Но шла уже не на цыпочках; и, хотя так же боялась всех дорожных неожиданностей, но – более уверенно.
На перекрёстке с какой-то тихой улицей пришлось остановиться на светофоре; проезжавшая иномарка – какая-то зализанная, излюбленная молодняком «Тойота», двухместная. С пассажирского сиденья высунулся парень: темноволосый, хорошо одетый, но лицо нагло-глумливое.
– Чё, бабуль, зачем внучку разула? Воспитываешь?!
Это было, наверное, необходимым вызовом для… Христины. Она обрушилась на парня:
– Я тебя щас воспитаю, каз-зёл! Проезжай давай, чё раскорячился?! Алё, вали давай!
Издевательски гуднув клаксоном, машина прокатилась за светофор.
…Лукерья Семёновна профессиональным психологом отнюдь не была, но жизненное чутьё ей подсказывало: сейчас девушку надо кружить-водить, увлекать разговором на посторонние темы, не давать увязнуть в собственных мыслях, не позволить ей вообще сформировать внутри какой-то план действий.
– А чой-то тебя так назвали диковинно? Христина! Нынче вон, девочек Кристинками называют.
–Мама за год до меня в Швеции с оркестром была… – нехотя буркнула Христина-Крыська. – Там у этой их королевы личный музей есть. Ну, она побывала… Вот!
– А-а… А как в Новосибирске-то оказалась?
– Квартиру-«двушку» в Екатеринбурге на две однокомнатных разменяли. Родители развелись. Пожила у каждого! У отца – баба новая, меня ненавидит, мать в депрессняке, мосг выносит. Я сбежала, натурально. В Новосиб, поступать.
– Уй! И чево закончила-то?
– Не закончила. Исторический факультет.
Теперь Лукерья чуть не выпустила из рук металлическую ручку сумки на колёсиках.
– Ух ты! Так ты умная, поди?! А чего дурочку из себя корчишь?
– Так проще.
Глупо, конечно, утверждать, что за две остановки босоногого пути от квартиры до магазина Христина «перековалась» и сбросила своё старое обличье, как змея – кожу. Но её узкие сухие ступни покрылись каёмочкой тёмной пыли по бокам, и шла она уверенно, и что-то такое, человеческое, начало проступать во всём её облике. Может, необходимость выбора «абоев» повлияла.
Они с Лукерьей проходили по ряду цветастых рулонов.
– Это хрень! – комментировала девушка. – И это тоже хрень! Это вообще отстой… Это, типа, ничо, но мрачно…
– А это, Христинушка?
– Ой! Это только толстозадой мамаше в спальню! Амурчики… Это… Не, это скучно как-то. Может, это?!
Тут уже Лукерья возмутилась:
– Да ты что?! За кого держишь-то меня?! Хотишь, чтобы люди говорили: избушка на курьих ножках, да вся в золоте?
Обои и правда отливали пересекающимися золотыми пластинами… В итоге остановились на коричневых, тоже с золотыми, но мелкими геометрическими фигурами, и на нежно-коричневых, с силуэтами осеннего листа, для кухни; в прихожую выбрали неяркую серую гамму, однако… Однако оказалось, что рулон «фальшивый», витринный: намотано на нём было всего метр с небольшим.
– Ну, не судьба… – вздохнула Лукерья.
– Нет, погодите! Короче! Эй, алё, на кассе! Где консультант?
Худая, даже в какой-то мере тощая Христина вмиг превратилась в могучего Савелия Мамонова. По крайней мере, Лукерье так показалось. Девушка глаза сузила, совсем как он, босые ноги расставила широко и крепко-крепко упёрла их в тёмный кафельный пол магазина – не сдвинуть. Подошедший, жующий что-то на ходу, увалистый продавец-консультант подошёл к ней.
– Что вы хотели?
– Что хотели, то расхотели! Вот это нужно!
Палец с ещё сохранившимся дорогим лаком ткнул в рулон.
– А этих нету, женщина… Последний был экземпляр.
– Точно?
– Не, ну я не знаю… Если на складе…
Это было его большой ошибкой. Зелёные глаза полыхнули так, что едва не испепелили бедолагу.
– Тогда подорвался, быстро, и на склад убежал! Ищи эти обои!
– А вы чего хамите?!
– Я тебе сейчас похамлю! Я щас такую жалобень накатаю, до Нового года без премиальных сидеть будешь! – она наступала на него. – Задницу подобрал и убежал, я говорю!
Лукерья Семёновна не вмешивалась. Пусть, пусть выплеснет агрессию…
Сломленный менеджер исчез. Появился ещё один, лощёный, в костюме с галстуком.
– Женщина! Вы что раскричались? Это витринный экземпляр…
– А как он среди нормальных тогда лежит, а? Чё за бардак в магазине?!
– Его, возможно, случайно положили!
– А я вот сейчас выйду и случайно на «Фламп» напишу! И вообще, в Интернет! Лукерья, где мой ноутбук… А, в машине?! Давай за ним, я щас эту фигню сфотографирую! Как они тут покупателей обслуживают.
Блефовала Христина: никаких девайсов Савелий предусмотрительно ей не оставил. Даже мобильного телефона у неё не было. Единственный телефонный аппарат – дома у Лукерьи. И машины нет. Но она успешно импровизировала. Менеджер изменился в лице, поспешно схватил злополучный «витринный» рулон.
– Вы не кричите только… Сейчас, сейчас всё сделаем.
На улице Христина хотела, очевидно, отпраздновать победу, начала хлопать себя по карманам.
– А, чёрт… курева-то нет.
– И не надо, доча. Отвыкай от этой гадости. Гриба, мож, дать?
Девушка поморщилась. Подумала.
– А… давайте!
Ого! Она назвала её на «вы». Пенсионерка опять благоразумно промолчала.
Магазин они «ограбили» хорошо. И обои для кухни, и побелка для потока, и новые дверные ручки, и туалетная бумага «с запахом», и супермощный стеклоочиститель… Тут пожилой женщине стало уже немного стыдно, и она предложила:
– Мож, того, такси найти? Вон там, недалеко, стоят они.
Худая, но цепкая рука девушки решительно взялась за ручку тележки.
– Не надо… довезём! – и спохватилась. – А камеры где, кстати?
Опять Лукерье Семёновне пришлось выкручиваться.
– Так они, доча, этого… скрытыя! Вон там, на деревах разных, и машина специальная ездиет… с ими!
– А-а… – рассеянно протянула девушка. – Ну, пойдём… те тогда!
Что ж, Лукерья могла поздравить себя с первой, хоть и маленькой, победой.
Новосибирск, Академгородок, Верхняя жилая зона.
СИНИЧКИН, КНЯЗЬЕВА и ФИЗИК
Синичкин и Князьева гуляли. Да, просто гуляли – впрочем, так, как и уговорились. На девушке – тёмно-зелёное платье, ровно до её круглых коленок, на опере – рубаха навыпуск и широкие бледно-серые джинсы, почти клёши. Шли, загребая ногами полуденную пыль, болтали о пустяках. Сосны, которые росли по краям улицы, будто на лесной просеке, опустили лапы; фасады домов, строившихся в пятидесятые, с вафельной штамповкой над окнами, краснели кармином и желтели охрой; навстречу попадались традиционные для этих мест парочки: старушка, едва передвигающая ноги, с дёргающейся седой головой, заботливо под руку ведомая таким же древним старичком, морщинистым и дряблым, в пятнах стариковского пигмента на лысине, но во всём чистом, хоть и неглаженом…
Опер, вдыхая свежий воздух – тут он не пропитан выхлопными газами, как в городе, даром что улица центральная – протянул:
– Эх! Погодка! На пляж бы…
– Синичкин, не расслабляйся!
– Блин, Светка, ну чего ты меня по фамилии всё время?! Я Алексей, между прочим.
– Хорошо, Лёша. Мы девчонку должны найти. У нас спецзадание!
– Да знаю… А вот Валера наш на рыбалку вырвался, кстати. Недавно.
– Рыбак?
– Да. Заядлый. Нечасто это у него получается. А вон, новенький, который с города переехал…
– «Из города», Лёша. Из!
– Да хорошо, ладно… Как его? Слава. Который Курилов. Тоже с удочками видел его.
– Ну тоже рыбак, наверное…
– Ага. Его, когда эта, девчонок убитых на барже нашли, прямо с рыбалки и выдернули. С удочками был. Ну, он Малаю оставил, а тот их куда-то сунул… найти не может.
– Разгильдяи вы все. Ми-ли-ца-не-ры!
– Ой-ой-ой! А ты-то кто?!
– А я девушка. Аккуратная, в отличие от вас, мужиков. Я вот ничего не теряю.
– Да ну тебя… – обиделся опер, но быстро отошёл. – Светка!
– А?
– Не пойму я тебя…
– Чего не поймёшь?!
– Не, ну ты это предложила… босиком гулять. Типа маньяка провоцировать. Но это только по работе или так, нравится?
– Нравится!
– Не пойму, чего тут нравится… Под ноги постоянно какая-то хрень лезет.
– А ты иди и под ноги смотри!
– Вот мне больше делать нечего, да?!
Синичкин подумал, помолчал, а потом изрёк:
– А вообще… реально, сейчас как-то, эта… живее себя ощущать стал. Ясность мысли появилась.
– Ну видишь, как хорошо.
Они дошли до Торгового. Чёрная облицовка продуктового корпуса сверкала на солнце, разбрасывая блики. Из магазина выходили люди, другие втягивались в него – по-прежнему самое бойкое торговое место. Где-то тут вот Лариса с Куриловым вроде видели Наташку – или им сказали, что она тут была, но драка смешала все карты. В этой мясорубке пострадали и пластиковые столики – два, разломанных, валялись грудой, а три уцелевших стула насажены один на другой.
Парочка остановилась, осматриваясь. Синичкин глянул на поломанную мебель кафе.
– Валерка анекдот рассказывал: бабка входит в автобус и орёт на весь салон: «Мужики-и-и! Не поколите яйца!» Её спрашивают: а что, бабуля, везёшь, яйца? Нет, говорит, гвозди!
Вместо смеха Светлана нахмурилась.
– Ох, Синичкин! То есть Лёша… Твой Валера, может, и умный, но анекдоты у него дурацкие!
– Да это я просто так…
В этот момент зелёная металлическая дверь с глазком открылась, вышел низенький усатый человечек в засаленной робе, взялся за горку стульев… Похоже, инцидент произошёл именно тут.
– Эй! Уважаемый! – крикнул опер.
Реакция оказалась странной: человечек тотчас отшвырнул стулья и бросился к двери. Прежде, чем Синичкин допрыгнул до неё, она закрылась с грохотом. Постучали – бесполезно.
– А он и не откроет… – негромко подсказали сзади.
Книзьева и Синичкин обернулись. В тени дерева, на ветхой скамейке сидел дед – такой же ветхий, в пиджаке, побелевшем на швах от старости, лохматящемся нитками, трико и тапочках. Растрёпанная борода, облысевший яйцевидный череп. Рядом – коричневый магазинный пакет, который старик периодически подносит ко рту…
– Бухает! – определил опер. – А там у него, судя по размерам, точно «четушка»…
Девушка дёрнула напарника за рукав рубашки:
– Не заедайся! Давай поговорим нормально…
Подошли. Дед ласково смотрел на них глазами, испорченными пятнами бельма; что-то ещё видел, конечно, но явно – очень нечётко.
– А почему не откроет, дедушка? – осторожно спросила Князьева.
– Напугали их. С утра.
– Кто напугал?
– Не знаю. Человек приходил. Ну, они не открыли. Потом хозяйка выскочила как ошпаренная. В такси – и всё! – дед махнул рукой, приложился к пакету и простодушно предложил. – Будете?
– Алё, дедуля! Ты в курсе, что распитие спиртных напитков в общественном…
Девушка так пнула Синичкина голой ногой, что тот взвыл и отскочил, потирая ушибленную голень.
– Спасибо, дедушка! Нет, не надо. А кто напугал-то?
– Мужик. Приходил с утра.
– Ага. Так… что же делать? Поговорить бы с ними…
– Ну, дочка, помоги подняться.
Свелана помогла, дед с кряхтеньем поплёлся к двери. По пути заявил:
– А я, кстати… физик-ядерщик! Герой Соцтруда, вот!
И, оказавшись у металла с глазком, неожиданно зычно забасил:
– Армен, открывай! Добавки надо!
В двери заскрежетал ключ.
…От сотрудника кожевенного цеха ИП Розалии Марутян, некоего Армена, они добились только одного: около десяти постучались, хозяйка посмотрела в глазок, отчего сильно перепугалась и не открыла. Быстро собралась, через час вызвала такси и буквально пулей вылетела из цеха, приказав: «Незнакомым не открывать!»
Информация не открывала никаких возможностей для анализа.
– Может, «крыша» наехала? – предположил Синичкин.
– Ну да! «Крыше» бы она не открыла, ещё чего!
– Не, ну странно как-то… Вчера тут такой кипеш. Их же Лариска с Куриловым опрашивали.
– Ну да. А этот – кто был?
И тут опять, негромкое:
– …так он удостоверение показал.
Светлана Князьева и Алексей Синичкин развернулись как по команде в сторону старика. Тот улыбнулся, сделал ещё глоток.
– А вот так… Подошёл, постучался. Потом удостоверение – фык! – старик показал, как незнакомец это сделал. – А ему всё равно не открыли-то.
– Дедуля… – неожиданно елейным тоном сказал опер. – Ты ничо не путаешь? Точно так было? И хватит пить, поговорить надо… Как он выглядел-то?
– Да разве я вижу? Это вот видел. Как удостоверение-то… А как… ну, рубашка у него, брюки.
– Ясно, что не в трусах! Ну?
– Я – Герой Соцтруда! Физик-ядерщик! – важно произнёс старик и, выронив пакет, повалился на скамейку.
Ловко так. Даже ноги успел подобрать.
Откуда ни возьмись, появилась седая женщина в старом, застиранном платье. Причитая, выбросила пакет с пустой бутылкой в урну, начала взваливать старика не плечи. Князьева вмешалась:
– Лёша, помоги ей! Скажите, а он правда у вас физик-ядерщик?
– А тово! – злобно ответила женщина. – Сторожем он там работал, в Институте ядерной физики. Почти сорок лет. С перестройкой этой ё*аной уволили. Вот и бухает.
– С ним всё в порядке?!
– Всё. Приходит, чуток выпивает и в отключке. До обеда дрыхнуть будет.
Синичкин помог женщине отволочь старика в ближайший дом – жил тут рядом, на Цветном, – а Лариса надела на его ноги свалившиеся домашние тапочки. Опер вернулся. Руки отряхивал. Сказал ошеломлённо:
– Прикинь, да? Удостоверение предъявил… Ну это же мент! А чего баба-хозяйка тогда так намылилась убежать?!
– Ну, проверка, наверное. Они все этого боятся. Вон, спиртное продают…
– Хм. Слушай, Свет, чё-то тут не так. Нюхом чую. Валера такой анекдот рассказывал… Про чукчу и «тям».
– Ой, даже слышать не хочу! – Князьева посмотрела на часики. – Лёша, давай в прокуратуру. Там совещание скоро закончится. Может, Горину застанем, расскажем.
– В таком виде?!
–- Мы при исполнении! Особого задания!
– В том-то и дело, что при исполнении…
Светлана уже торопилась к машинам частных таксистов.
