ПИРШЕСТВО БОСЫХ (законченный вариант). Глава 20. День больших открытий
Новосибирск, Октябрьский район, МЖК Восточный. – Офис «O’K.Fun Agency»
Понедельник, вторник.
ИНТЕРМЕДИЯ С НАТАШЕЙ
В эти дни Наташке казалось, будто бы добрый волшебник принёс ей вдруг не только красивую раскраску, но и чудесный веер разноцветных, горящих радугой фломастеров… Но раскрасила она всё сама!
Разумеется, она всё прекрасно понимала. Она – убежала. Вера сообщит матери, мать будет её искать. Волноваться. И тут ею неожиданно злость овладела. Волноваться она будет! А то, что она её засунула в этот лагерь, как в тюрьму?! Она же не знала, что с Верой они договорятся… А то, что она её просто выбросила из жизни на часть лета?! Ну вот, и пусть побегает, на стенку лезет! А она явится, вся такая-растакая, свежая и отдохнувшая…
Дикарь этому, конечно, был не рад. Сказал строго:
– Наташа… Ты понимаешь, ты – несовершеннолетняя. Я уже не говорю, как сейчас будет тяжело твоей маме. Но ты простую вещь пойми: я тебе не папа и не дядя. И не старший брат! Ты должна – вернуться к маме. Ты это понимаешь?
– Да… Но я пока не хочу!
– Хочу, не хочу… а придётся, Наташа. Давай так: ещё пару дней я тебя у себя подержу. Ну, кое-что покажу, тебе понравится. А потом – безоговорочно домой. Пойдёт?!
Девчонка ощутила прилив злости и грусти – одновременно. Но спорить с этим большим человеком не могла. Голову опустила.
– Пойдёт… Слушай, всё-таки, как тебя зовут по-нормальному?
– Иваном.
Ну вот и познакомились наконец.
…На следующий день первым делом они заехали на «барахолку»; там он вёл её за собой на буксире мощной руки, как катер баржу тащит; босыми ногами оба, по липким тёмным пятнам, по какой-то шелухе, по чему-то разлитому… И бес с ним! Дикарь купил ей новую одежонку. Прелестнейшие джинсики «капри», расшитые бисером, с серебряными львами-висюльками; и голубой топик с летящим профилем какой-то танцовщицы.
– Это Айседора Дункан! – многозначительно сказал Дикарь, но она никак не отреагировала.
– Ой-й-я! А я… Я за всё это как заплачу? – пробормотала она, рассматривая ценник: сумма звучала в её голове бравурными, но тревожными аккордами.
– Отработаешь! – не совсем вежливо буркнул Дикарь, и топик едва не выскользнул из рук девочки на пол, а продавщицы за прилавком саркастически хмыкнули.
Поняв, что допустил досаднейшую неполиткорректность, Дикарь слегка обнял Наташку за худые плечи:
– Ты какой язык знаешь?
– Фра-а-анцузский…
– Вот будешь мне переводить. Интернет-материалы.
Видимо, работа эта была Дикарю так важна, что голую щиколотку украсила тонкая цепочка «жёлтого металла» – как тихо понадеялась Наташка, золотая.
После покупок они вернулись в эту уютную квартиру, и девочку сморил сон. Прикорнула она, не раздеваясь – в комнатке-спальне, почти «своей». Проснулась от щекотания пятки…
Дикарь стоял перед ней, протягивая чашку с ароматной чёрной жидкостью; совсем не такой, как заваривала ей мать – из баночек с полустёршимися названиями, купленными со скидкой у бабушек на базаре, цвета ржавой водопроводной воды и примерно такого же вкуса. Поэтому и пахло так, по-домашнему, совсем не кофе, а… а чем-то другим.
– Спасиб-а-а… – пробормотала очарованная Наташка.
– На здоровье. Чашку потом помоешь, хорошо? – вернул её к суровой реальности Дикарь.
Но всё равно, несмотря на это, совсем не привычное, обращение – не подчёркнуто «джентльменское», в котором уже виделось неоднозначное приглашение в постель, и не молодёжно-хамское, к которому Наташка уже привыкла; несмотря на это обращение, погружающее её то в жар, то в холод, ей было приятно.
Зажав в ладонях чашку с кофе, девочка выбралась из постели. Тут она поняла, что на ней, кроме трусиков, ничего нет, и, ойкнув, быстро поставила кружку на пол; лихорадочно прикрылась одеялом, посмотрела: как Дикарь? Но тот лишь мельком глянул на чашку, удерживаемую на ковре её голыми ступнями, и только чему-то усмехнулся.
– Иван… а чего ты делаешь? – промурлыкала она, закутанная в одеяло и уже успокоившаяся.
– Проверяю сайт… – медленно ответил он, не отрываясь взгляда от помаргивающего рекламой экрана компьютера.
Дикарь сидел на ковре в своих вечных шортах, сложив по-турецки ноги, покрытые густым золотистым волосом и напоминавшие свежеспиленные сучья баобаба, а на голове его стягивал светлые волосы красный хайратничек с иероглифами.
– Сайт? У тебя есть свой сайт?
– Да.
– А как называется?
– «Стёкла-и-угли»…
– А-а, ты же этому обучаешь! Не фига себе! Это…
– Ничего себе, – мягко подсказал он.
– Ну, так я и хотела сказать! Слушай, я ещё тогда подумала: а разве эта, по углям можно?
– Человеческий организм может всё.
– Круто! А меня научишь?
– Может быть…
Проходя из комнаты в коридор, по пути в коридор, Наташка заглянула в шкаф для одежды: весь нехитрый гардероб Дикаря умещался тут. Хм. Негусто. Ни одного пиджака или костюма! Наташка вернулась в комнату. Присела за спиной Дикаря; сложить ноги так же не удалось, и она просто разбросала их по ковру тонкими загорелыми спичками.
На экране монитора менялись квадратные окошки короткими текстами; Дикарь ловко перещёлкивал окошки, заставляя тексты становитmся то синими, то красными, то оранжевыми или вообще исчезать, оставляя пустой экран с надписью «СООБЩЕНИЕ СОХРАНЕНО».
– А это что?
– Это форум на narod.ru.
– Фор… а, такая штука, где все говорят? Чат?
– Нет, чат – это… – он поморщился. – Чат – это быстрое общение. Здесь поглубже. Здесь обсуждают.
– Что обсуждают?
– Как, кто, когда, где… ходит босиком. Что при этом испытывает. Нравится это ему или нет.
– Не фига себе!!! Неужели такой есть?!
– Наташ… Говори: «ничего себе».
– А, извини. Давай почитаем…. А ты тоже пишешь туда?
– Ну и я пишу. Но я модератор.
– Это как?
– Человек, который следит за наполнением форума… регулирует записи, удаляет грубые или оскорбительные.
– Не фиг… ничего себе! А разве нельзя просто писать… ну это же Интернет!
– Интернет – это прежде всего люди… – терпеливо объяснил Дикарь. – Много людей. Из которых никто не хочет чувствовать себя обиженным, оскорбленным.
Наташка помолчала. Сама идея поразила её; неужели кому-то интересно, как это – ходить босиком? И тут же поймала себя на мысли, что это ей так кажется – она просто привыкла к этому образу жизни. В памяти всплыли шепотки одноклассников и обсуждения за спиной, когда она первый раз вышла на крашеные рвотно-коричневые доски спортзала босой.
– А кто тут есть?
– Ну-у… – протянул Дикарь – Тут разные люди.
– А кто?
– Ну вот, например, FinnGak. Он очень хороший фотограф, у него даже персональная галерея в Москве есть… Снимает женщин без обуви. Очень красиво. Его снимки взял для себя календарь «Пирелли».
– Пирелли? А, итальянцы… Это как Версаче, Гуччи, да? А почему, как это… Фингак?
– Гекльберри Финн. «Тома Сойера» читала? Помнишь, там был такой мальчишка, Гекльберри Финн, который…
– …всегда ходил босиком! Как ты! Ура-а!!! Угадала, угадала! – девочка захлопала руками в ладоши, отставив пустую чашку. – Ой, я кофе выпила всё. Вкусное!
– ВкуснЫЙ. Сходи, налей ещё… В джезвее осталось.
Получив очередной раз по носу, Наташка не рискнула связываться с непонятным джезвеем: ага, будет она там эту джезвею искать, на кухне! – и лениво отказалась:
– Не, не хочу… Спасибо. А что он пишет, это ФиннГак?
Дикарь молча щёлкнул клавишей. На экране высветилась смешная рожица с лимонно-жёлтого цвета улыбкой, и засверкали солнечными зайчиками – умело наложенный эффект! – фразы:
«…Будем же последовательны. Вы – безусловно не философ, не Диоген, не буддист. То есть желания, от которых, по идее, нужно избавляться, – при вас. Вероятно, вы что-то вроде классического И. Обломова (есть генетические черты оного и у меня, ибо я – стопроцентно русский), которому главное – жить в мире с собой, в своём психологическом и при этом не очень устроенном физически уюте, но которого жизнь начала двадцать первого века – эдакий новый Штольц – выпихивает прочь из этого мирка… И вот тут-то противоречия и вылезают…»
– Это он про что?
– Да так… одному нехорошему человеку отвечает, – туманно ответил Дикарь, – а вообще, он философ, у него отличные мысли… и высказаны красиво.
– А вот это кто… Как тут пишется – «КолюЧЧий»?
Дикарь рассмеялся.
– Нет, он не колючий… Он на самом деле белый и пушистый. Он очень солидный программист и работает на компанию «Джонсон и Джонсон».
– Это которая прокладки…
– И не только. Обожает путешествовать, но у него времени в обрез вообще. Вот тебе, пожалуйста, что пишет Сергей Каверин… Тоже очень интересный человек. Слушай, я тебе прочитаю: «Мне стукнуло тридцать четыре. И знаете, очень грустно, что не двадцать пять. Потому что уже есть мозги – но понимаешь, что уже некогда ими воспользоваться. То есть, оглядываясь назад, я вижу, как много бесценного времени ушло напрасно, на борьбу с миражами, комплексами, вообще – напрасно; я совершенно точно знаю, как я ДОЛЖЕН БЫЛ вести себя в свои двадцать пять – например, всюду ходить босиком…», так, значок смайлика… Дальше: «Но понимаю, что теперь у меня другая работа, и того, чем я теперь так здорово распорядился бы, у меня уже нет и не будет. А смысл в том, что это правильно. Ты растёшь – и у тебя появляются другие задачи. Вернее, меняется их структура!» Сильно сказано, правда?!
Наташка кивнула. Этот жест не был ни правдив, ни лжив – ей самой казалось, что хотя тайный смысл высказывания, завораживающе-грустного и плавного, до неё не дошел, но она услышала музыку – тонкую музыку мысли, сравнимую с симфонией.
– Гениально сочиняет танку… – задумчиво сказал Дикарь, водя курсором по глади экрана, как будто перебирая клавиши пианино. – Он вообще-то известнейший переводчик с японского. Один из первых в России… Последнее время он даже сюда пишет как бы танку.
– А что это тан…
– Танка, дословно с японского, – короткая песня. Нерифмованное пятистишие, состоящее ровно из 31 слога. Ну вот, например:
Краткий срок шелковичного червя,
Я забыл, зачем этот сад;
Всё изменил прилив.
Он замолчал, а Наташка покраснела. Ей надоедало всё время оказываться дурой, но – странно! – она готова была слушать Дикаря бесконечно, внимать ему и даже не стыдиться переспрашивать; собственно, от этой, внезапно нахлынувшей, волны нежности к нему, странно смешавшей мотивы поиска Отца и безумной, юношеской жажды обрести Настоящего Друга, с примесью ожидания первой, чистой и обязательно узнаваемой – без этого нельзя – Первой Любви, – от этого коктейля, внезапно закружившего ей голову, она и зарделась.
Между тем Дикарь нахмурился и что-то, видимо, удалял с экрана, отрезая текст жирными, чёрными полосами – выделяя его и одним ударом по клавишам превращая в Ничто. Она успела лишь увидать: «…Свобода».
– А это кого тут удаляешь?
– Professor Freedom, – буркнул Дикарь.
— Это… «Свободный учитель»?
– Нет. «Профессор Свобода». Мы его, правда, называем диктатором Свободы.
– Почему? Погоди, ну погоди… А он что пишет?
Она всмотрелась в текст, придвинувшись к Дикарю и неосознанно коснувшись его тела, прислонившись своей крохотной грудкой к каменному плечу под футболкой.
– Ми-ло-сти-вый го-су-дарь! – прочла она по слогам. – Хм… смешно как-то! Не откажу себе в удовольствии сказать, что племени дерьмоедов прибыло и ханжеская мораль у нас тут цветёт уродливым цветком. Это заметно, если прочесть ту великолепную мозговую жвачку, которую преподнёс нам любезнейший… Ничего не поняла!
– А тебе и не надо… – грустно сказал Дикарь. – Это, понимаешь, человек, который, по его собственному признанию, р-революционер. Очень любит бить рукой в лайковой перчатке вежливости в зубы… Видишь, цитирует? «Я – террорист, я Иван Помидоров, хватит трепаться, наш козырь – террор!» Безупречно вежливое хамство.
– А он кто?
– Какой-то циничный журналюга. В общем, он… недобрый человек. Злой. К тому же фанатик. Ну вот, представь себе: ты пришла на свадьбу к лучшей подруге, надела лучшее платье, чулки, туфли… Бывает ведь так?
– Конечно! Я к Аньке в июле пойду, я уже платье приготовила. Суперно оденусь!
Дикарь сделал вид, что не обратил внимание на резанувший ухо сленг.
– Ты веселишься, танцуешь, и тут к тебе подбегает этот вот… и начинает говорить: девушка, вы должны немедленно разуться! Немедленно снимайте туфли! Вы должны быть босиком, а иначе вы – мещанка, ханжа… В общем, вы круглая идиотка. Ты как к такому человеку отнесёшься?
– Фу-у-у… – Наташка подняла брови. – Маньяк какой-то!
– Вот и я так думаю. Ладно, хватит о нём.
– А это вот кто? Сергей какой-то…
– А-а… Это потрясающе интересный человек! – Дикарь заметно оживился. – Он создал в Интернете самый настоящий виртуальный город. С законами, жителями… Вот, смотри: «ЭкоСити создан для людей, которым небезразлична природа и окружающая среда, в которой они живут. Жители и гости нашего города смогут обмениваться информацией и своими взглядами на экологию городов, о том, как устроить жизнь в городах будущего, чтобы наше поколение, поколение наших детей и все последующие могли жить в чистых городах, дышать чистым воздухом и не ходить в обуви по грязи, мусору и химикатам…»
– А как этот город… ну, живёт?
– В нём есть места для общения, фотогалереи, творческие кружки… В общем, этот Сергей, он там, в Москве, директор большого издательства, но вот и такой увлекающийся человек. Он недавно получил огромный грант от Экологической Хартии Европы на развитие проекта.
– Ну да. Нам бы наш город чистым сделать!
– Может, с его помощью – сделаем! – твёрдо заявил Дикарь и приготовился закрыть окно, но Наташка остановила его:
– Погоди ещё! Одни мужики. А вон девушка! Яна… Погоди, не убирай!
– Это, что ли? «Меня зовут Яна, мне восемнадцать лет, и я очень люблю ходить босиком. Особенно когда мне грустно…».
Дикарь замолчал и нахмурил лоб; складки на коже получились глубокие, как пустынные барханы.
– Здорово! Давай этой Яне что-нибудь напишем?
– Видишь ли… – он помедлил. – Я это сообщение сейчас удалю. Мне кажется, что это совсем не Яна. Более того, никакой Яны не существует!
– Как это?!
– А так! Это приманка для тех, кто хочет получить вирус по почте. Может, за этим адресом сидит какой-нибудь хакер… А скорее всего, это просто замаскированный вход на футфетиш-сайт.
– Какой сайт?
Опять незнакомое слово. Она даже спрашивать боялась, что оно значит.
– Футфетиш. Патологическая любовь к босым женским ногам. Их обнюхиванию, облиз… — Дикарь внезапно осёкся и решительно погасил экран. – Всё! Хорош на сегодня. Пойдём чай пить и перекусывать.
– Обнюхивать?! – с круглыми глазами спросила девочка и посмотрела на свои голые, отмытые до нежной розовости ступни. – А их… не фига себе!!!
– Пойдём, пойдём!
Он снова не сделал ей замечания.
Но толком почаёвничать с подогретыми Дикарём ароматными круассанами им не удалось. Зазвонил телефон; отставив чашку с зелёным напитком, Дикарь долго угукал в телефонную трубку, а потом отключил связь и посмотрел на Наташку внимательно:
– Со мной поедешь? В фирму? Меня вызывают.
– А можно?!
– Конечно… У тебя документ какой-нибудь есть? Ах, чёрт! Я забыл. Какие у тебя документы…
Он ушёл в комнату; Наташка с булкой во рту и кружкой в руках пошла за ним. Экран компьютера снова горел, и Дикарь колдовал над небольшим аппаратом размером с тостер; а вокруг были рассыпаны разноцветные карточки. Вот он вставил одну в прорезь, прогнал на экране столбики цифр.
– Тебя как по отчеству? А, неважно… Будешь, в общем, Наталией Степановной Борисовой. Идёт?
– Идёт! – ответила она с набиты ртом. – А зачем?
Он улыбнулся озорно, и желтоватые зрачки его сверкнули ободряюще.
– В фирму вход только по пластиковым электронным пропускам. Вот я тебе и сделал один… лишний. Пароль ввёл.
– А как ты…
– Меня зовут Бонд. Джеймс Бонд. А ты не знала? Допивай чай давай, сейчас за нами машину пришлют…
Наташа ушла в белоснежную кухню. Поставила чашку в раковину и заметила: Дикарь уже в прихожей.
– А мы так и пойдем? Босиком? – спросила она машинально и тут же поняла, что сморозила очередную глупость.
Но Дикарь ей снова всё простил.
…Даже автомобиль, который за ними приехал, был необычен: не гробообразный «мерседес», не чёрная параноидальная «Волга ка-ге-бе» – Наташка, как, впрочем, и большинство её сверстниц, эти машины, воплощение престижа даже в их детском наивном кругу, прекрасно знала. Во двор грязно-голубой девятиэтажки на МЖК заехала почти игрушечная машинка, раскрашенная в ярко-желтый и нежно-бордовый цвета, с какими-то китайскими, узкими и раскосыми фонарями, с колёсами в серебристую шахматку дисков. Пока Дикарь и Наташка подходили к машине, девочка успела лишь увидеть эмблему: синий овал с белой надписью и написанное латиницей слово focus; улыбнулась про себя – всё было у Дикаря такое, фокусное, удивительное и таинственное. Внутри автомобиль казался больше, чем снаружи. Молодой серьёзный парень-водитель в сером костюме и неброском галстуке тронул с места, машина начала объезжать воронкообразные дыры в асфальте этого района.
Они с Дикарём, не сговариваясь, сели назад. Места для ног было предостаточно: Наташка поставила босые ступни на покрытый синим велюром пол с опаской – боялась испачкать эту обивку, виденную ею всего один раз, когда их с матерью подвозил какой-то очень большой начальник, материн знакомый, из областной администрации. И, глядя в окно, затосковала.
Наташка уже была пару раз с Валентиной на каких-то таких “работах”, как у Дикаря. И поэтому примерно представляла, что она сейчас увидит. Картина могла быть двух типов – либо госучереждение со столами светлого дерева, в пятнах от кружек с чаем, столами, под которыми обязательно стоит пара пахнущих тленом “служебных” туфель; с уродливыми урнами на шершавом холодном полу курилок и косыми, но полными показного равнодушия – мол, не до этого! – взглядами на босую девчонку, робко жмущуюся к матери. Мир мёртвых бумаг, тёток с искалеченными артритом ступнями, вжатыми в порыжевшую обувь середины восьмидесятых, и пузатых мужиков с голосами прожжённых пройдох-снабженцев. Второй вариант представлялся более красочным: такой же велюр под ногами, мебель со сверкающими алюминиевыми выпуклостями и непонятными загогулинами, переливные трели мобильных телефонов, стрекот каблуков лощёных секретарш, тонконогие девицы со вздернутыми носиками, лениво передвигающиеся по коридорам с охапками дорогих канцпринадлежностей в руках с непомерно длинными ногтями – это тоже всё было знакомо, как и не менее мёртвый, безликий дух современных офисов, где за предложенной чашкой кофе сквозило отвращение к этой босой дурочке и её толстой мамаше, а атмосфера была спёрта от запаха перебитого парфюмом пота, украдкой снятых под столом туфель и мертвящей, выморочной политкорректности.
Наверняка Дикарь работал в одном из таких мест!
Её подозрения начали оправдываться, как только машина, отпрыгав свое на ухабах улицы Никитина, пронеслась по Кирова – мимо здания-кораблика ТЮЗа – и углубилась в узкие улочки городского центра. За фасадами зданий сталинского ампира, расхватанных давно под различные управления и комитеты, вырастал ослепительно-синий небоскрёб, построенный причудливо, с башенкой, и отделанный исключительно синими, отсвечивающими блоками стекла. Таких зданий в городе, новоделов, стремительно поднявшихся в последние три года, было несколько – и они ехали к одному из них. В гармонии домов с псевдоколоннами, лип, впаянных в квадратные гнезда у тротуаров, этот небоскрёб казался яркой полоской галстука с полуобнажённой девицей, внезапно украсившей жилистую шею и мятую рубашку спившегося пенсионера.
Автомобиль нырнул в арку, находившуюся прямо в здании, и, миновав поднятый полосатый шлагбаум, остановился во внутреннем дворике. Даже не присматриваясь, девочка вышла из машины, осторожно толкнув упругую дверцу, и ахнула.
…Здание оказалось с “дуплом” внутри: оно четырьмя стенами вздымалось вверх над внутренним двориком, и отсюда, от подножия этой синей скалы, было видно, что башенка вверху распадается на четыре части, создавая удивительный оптический эффект; сам же дворик выложен мозаичными плитками – разноцветными, неправильной формы, но точнёхонько прилегающими друг к дружке – это девочка ощутила голыми ногами, когда сделала несколько шагов, и шла она будто бы по тёплому гладкому льду. Четыре дорожки, вымощенные этим льдом, сходились в центре, образованном четырьмя же голубыми елями, под которыми белели тонкие и изящные скамейки. В середине же возвышалась каменная чаша, из которой вверх рвалось голубоватое, трепещущее пламя.
– Это Сквер Желаний… – негромко подсказал стоящий сзади Дикарь. – Любимое место отдыха сотрудников.
– А… а зачем это пламя? Как этот… вечный огонь!
– По системе фен-шуй, – Дикарь увлек её к входу, объясняя на ходу по-отечески ласково, – этот огонь символизирует устремлённость дел нашей компании к Небу, к высшим и благородным целям… А также постоянное единение всех людей, которые здесь работают. Общие и негаснущие усилия… Сюда любят приходить во время перерыва, загадывать желания и кидать монетку в это пламя… Такие дела. Вот сюда.
Они вошли в здание, в просторный холл, оканчивавшийся с обеих сторон входными дверьми и диковинными растениями в каменных кадках; Наташка с испугом оглядела его –поразительный просто; в почти пустом помещении находилось всего лишь человек пять-шесть, посреди зала стояла круглая тумба-столик. Наташа остановилась, не зная куда идти; смотрела на посетителей, ждущих у двух окошечек: две молодых девушки с папками в руках, мужик солидного вида, в жёлтых мокасинах, и… ничего себе! Метрах в тридцати от неё стояла девчонка – немного забавная, с короткой стрижкой, но очень загорелая и хрупкая, изящная, будто статуэтка. Девчонка, как и Наташка, оказалась боса, её удивительно точёные, цепкие ступни нежно-золотистого цвета были словно произведение талантливого резчика по кости: безупречность формы каждой фаланги пальца, барельеф косточки на щиколотке, обведённая нежным овалом пятка… Девочка несмело пошла навстречу этой второй босоножке здесь, в холле с чёрными плитами пола; та, словно угадав её намерения, тоже двинулась навстречу с неумелой улыбкой… и, не дойдя до незнакомки шагов семь, Наташа остановилась.
Это была она сама. Отражение.
Холл перегораживала абсолютно зеркальная стена, и круглая тумба посередине оказалась всего лишь выступом в стене полукруглой формы, с прорезями и клавиатурой для набора кода. Наташа оторопело оглядела себя и нескольких человек, скучающих у закрытого окошка.
Всё понятно. Не шесть их было, а всего трое; мужик в жёлтых мокасинах прохаживался по холлу, нервно поглядывая на часы, девушка с папкой рассеянно листала журнал, прислонившись к стене…
– Бюро пропусков, – услышала она сзади голос Дикаря. – Но нам туда не надо.
Выступив из-за её спины – рослый, ступающий бесшумно огромными своими ногами цвета недозрелого каштана, – он подошел к тумбе и сунул в прорезь карточку. Сначала свою, потом, нажав какую-то кнопку, Наташкину карточку.
В зеркальной стене обозначилась дверь, панели разъехались, и Дикарь с Наташкой вступили в холл. Ожидавшие у бюро пропусков глянули им вслед с лёгкой завистью.
В этом холле Наташа снова замерла как вкопанная.
Вверх на пять-шесть этажей уходили галереи, освещённые матовым; потолок терялся вверху, но видно было, что он стеклянный и тоже струит дневной свет. Справа от них располагался пульт охраны, внушительный, как Брестская крепость, за которым Наташа заметила фигуры троих охранников – одинаковых, с ничего не выражающими лицами, но с буграми мускулов под тёмно-синей формой с серебристыми нашивками и металлическими эмблемами, обутых в кажущиеся маленькими танками массивные боты.
Но поразило её всё-таки не это. Холл был наполнен журчащей тишиной: ни одного постороннего звука, ни звонков, ни звука шагов. Посреди холла возвышалась большая, в пару человеческих ростов, хрустальная скала, из вершины которой извергался фонтан. Струи воды падали на скалу, разбивались об острые грани и текли по извивам хрусталя, распадаясь на множество ручейков. Причем эта скала пульсировала, каждый ручеёк мерцал, меняя цвет – от ярко-оранжевого до тёмно-фиолетового! Всё это сооружение было укрыто стеклянным колпаком, а колпак сверху – металлической сетью неправильной формы, которая словно бы укрывала этот кокон, нависая ажурным покрывалом над мягкими креслами по окружности фонтана.
– Это тоже… фен… ху… ну, это? – оторопело пробормотала девочка.
– Да. Фэн-Шуй, древнекитайское искусство ландшафта… – Дикарь остановился рядом, положил ей руку на плечо, тяжёлую и тёплую. – Это у нас Фонтан Встреч. Около него обычно встречаются.
– А он тоже… что-нибудь обозначает?
– Конечно. Вода – быстротекущее время, вот эти ручейки – множественность идей и форм существования. Колпак не только защищает от сырости, но и показывает, что время под нашим контролем, ни одна его частица не теряется зря… Ну, фонтан в центре – так что время в нас, мы равноудалены от сюрпризов Времени. Сеть – это то, что нас спасает, защита… вообще, у этой фирмы офисы по всему миру. То есть вот она, сеть. Налево, Наташа.
Он подтолкнул её к лифтам слева, на одном из которых было написано “СЛУЖЕБНЫЙ”. Так же вставил карточки в прорезь – что-то там, в шахте, за дверями полированного алюминия, ожило и с мягким шорохом поехало к ним.
– А почему оно… она так вот, разного цвета?
– В воду введены микрочастицы, которые при действии магнитных полей меняют цвет, – усмехнулся Дикарь. – Разработка одного из первых сотрудников компании… Ну а миганием управляет компьютер.
Лифт оказался таким же сверкающе-алюминиевым, с зеркалом во всю стену. Абсолютная, стерильная чистота. Закрывшиеся двери салютовали мелодичным звоном. Наташа нервно рассмеялась.
– Да-а… Я до сих пор не могу поверить, что…
Она не закончила фразу; хотела сказать – не фига себе, в такой вот крутизне, среди таких наворотов мы с тобой вдвоём, как дети малые, босиком, ноги в пыли – хотя как раз этого и не было! – но она ощущала себя какой-то дурочкой, нищенкой, пришедшей на богатую свадьбу. Но так и не смогла сформулировать это, проговорив вместо этого:
– А почему ты всё время говоришь “мы”, “наша”… Ты тут работаешь?
– Любое место работы, где я консультирую, я считаю своим домом… – туманно ответил Дикарь. – Без духовного слияния с людьми, которые здесь работают, креатива не будет.
Дверцы лифта раскрылись на каком-то очень высоком этаже. Светлый коридор уходил в обе стороны, а прямо перед ними светились мягким светом две двери, украшенные понятными всем картинками – дама в юбке и мужчина в костюме с широкими плечами треугольником. Дикарь потянул девочку к этим дверям.
– Я не хочу в туалет! – пробормотала Наташка.
– Это не туалеты… Ты, кажется, переживала в лифте насчет грязных ног? Там душевые кабины и свежие полотенца. Советую тебе принять душ.
– А… а можно? – не веря своим ушам, выдавила девочка. – Просто так вот… на работе?
– Даже нужно, – он пожал плечами, – я раза два в день принимаю душ. Здорово бодрит… Да и почему бы на работе гигиену не соблюдать? У нас все сотрудники это делают. Иди, иди.
За этими дверями открылись сияющие чистотой туалетные комнаты, зеркала с полочками перед парой вертящихся кресел – для того чтобы макияж наводить; а потом, действительно, блистающие белизной душевые. Наташка заперлась в кабинке, быстро сдёрнула одежду и начала вертеть никелированные краны, повизгивая от того, что не сразу смогла найти нужный вариант смеси горячей и холодной воды.
Сказка. Просто сказка.
Боже, как ужасно у них там на работе, у матери! Потные тётки ходят в прилипших к ногам чулках, потные мужики киснут в этих своих кабинетах, в папках с делами, деловито шуршат тараканы… Запах пота, чая, выпитой вчера водки, бумаги, дешёвого курева, лука-закуски, носков, кожаных ремней кобуры – Наташка видела оперов с пистолетами! – и всего этого человеческого варева. И горячая вода в единственном туалете на третьем этаже, через раз…
Она насухо вытерлась полотенцем, хрустящим, как пергаментная бумага. Мысль, которая пришла ей в голову, была дика и холодила сознание: а может… может… Помедлив буквально пару секунд, девочка стремглав выскочила из душевой в тот самый предбанник с зеркалами. Её успокаивало только то, что это отделение женское; и, дрожа от стыда, от не испытанного никогда раньше чувства необычной смелости, она встала перед зеркалом, со страхом и наслаждение рассматривая себя ГОЛУЮ.
В первый раз в жизни.
Она смотрела на себя с жадным любопытством, и образ в зеркале, освещённый мягким светом где-то скрытых светильников – бело-золотистый на белом, словно отделённый от мира, от земли и неба, – мерцал. Тонкая шея и узкие, хрупкие плечи. Уже изрядно оформившаяся грудка – с торчащими в разные стороны кругленькими, как пятачки, розовыми сосками. Худой, но подтянутый и довольно мускулистый живот, низ которого еще только покрывался мохнатой рыжиной, шелковистой, как мох на сосне; прямые ноги, подтянутый зад… Хорошие, аппетитные коленки, стройные, как по линейке, икры и босые ступни уже отмеченной точёности – она встала на цыпочки, пальцы напряглись, ступня завибрировала мышцами, и Наташка ахнула, любуясь сама собой, своим телом.
В двери там, у выхода, деликатно постучали – она ойкнула и метнулась назад, поскальзываясь мокрыми босыми ногами на кафеле.
Это Дикарь.
Но она ЭТО сделала.
Уже выйдя к нему в коридор, одетой, она не могла унять легкую дрожь. И смутная мысль крутилась в её голове, не в силах быть оформленной и осознанной, а содержа в себе лишь смутную догадку, робкую и интуитивную: она впервые ощутила себя не десятиклассницей, не девчонкой и не дочкой маминой, а – Женщиной.
Дикарь отметил блеск, появившийся в её карих глазах, но… ничего не сказал.
За душевой начинался широкий коридор, застеленный все тем же ковролином. Здесь уже ощущалось биение пульса большой работы – лёгкий гул, состоявший из приглушённых разговоров, телефонных звонков и шума работающих принтеров, попискивания компьютеров. Несколько человек стояли посреди коридора – двое мужчин и женщина, что-то оживлённо обсуждали; Наташа даже не успела их рассмотреть – Дикарь увлек её в одну из дверей, сказав:
– Давай-ка, родная, перекусим… А то ты с утра только кофе дула. Давай, давай!
Столовая, куда он её почти втолкнул, была заполнена народом; “Ланч. Первый!” – объяснил Дикарь. Он подвел её к пластиковому столику, а сам отошёл. А девочка жадно рассматривала людей вокруг…
Она уже избавилась от щемящего чувства несоответствия “деловой” обстановке и уже не боялась взглядов – на смену этому чувству пришло желание стать своей и вместе с тем робость от сознания того, что она что-то сделает неправильно. Но на неё никто не обращал внимания, да и мало кто здесь разительно отличался от неё самой!
В этой лёгкой, перетекающей от автомата к автомату толпе было всего лишь два-три человека в традиционных «офисных» костюмах с галстуками и белоснежными сорочками, всего лишь одна женщина в брючном одеянии. Большая часть носила шорты, короткие юбки; на девушках колыхались блузки, легчайшие топики, большинство, как сообразила Наташка, были без лифчиков. Босых не было, конечно, но это и глупо было бы ожидать, хотя пару человек в пляжных «вьетнамках» она увидела! Джинсы с белыми полосами и бахромой, вельветовые брючки и майки с английскими надписями мелькали то тут, то там; люди подходили к автоматам, щёлкали кнопками, получая кофе, бутерброды, кипяток в пластиковые кружечки, какие-то булочки. Пахло выпечкой, вишнёвым джемом, кофе и улыбками – да, именно пахло, потому что самым дружелюбным тоном приветствий и лёгкой болтовни была пропитана эта столовая. Ни одного резкого жеста, ни одного нервного водоворота, который мог бы закрутить в очереди у автомата. Дикарь вырос перед ней – на тарелке два румяных рогалика и две чашки с пакетиками чая – чёрные для неё, зелёный для Дикаря.
– А что, у вас тут все обедают бесплатно? – начала было Наташка, но тут Дикаря окликнули.
– Иван! Привет… А зелёный есть сегодня?
Он обернулся, кивнул кому-то.
– Есть, Люба… Сядешь к нам?
– Да-да, сейчас.
К их столику, улыбаясь, от кофейного автомата подходила женщина. На тарелке стакан апельсинового сока и чашечка кофе с напёрсток. Улыбка освещала её загорелое лицо изнутри: чёрные волосы собраны в оригинальную причёску с наклоном влево, отчего казалось, что на ней сдвинутый набок каштановый берет. Женщина была одета в синюю шёлковую блузку без рукавов и светлую плиссированную юбку; на ногах её горели белым огнём босоножки с ажурными ремешками – горели, так как ровный, густой золотистый загар покрывал эти ноги, от самых краешков пятки до края юбки, – и такой же загар лежал на улыбающемся, без единой морщины, немного скуластом лице. Только по чуть видным морщинкам у глаз да рукам, всегда предательски выдающем возраст, можно было определить, что эта ухоженная дама уже перешагнула сорокалетний рубеж.
– Вот здорово… – сказала она весело, придвигая к себе пластиковый стульчик. – Когда я уезжала, зелёного еще не давали. А финики ты не берешь?
– Ух, чёрт! – спохватился Дикарь. – Я и забыл.
– Я сейчас возьму, сиди.
Она уже отошла от столика на пару шагов, потом бросила взгляд на Дикаря – под стол – и усмехнулась:
– Ты, как всегда, босиком? Слушай, я тоже хочу… Я же на Кипре весь месяц босой прошлёпала. Там жара!
И эта женщина, яркая и спелая, как крымское яблоко, одним движением, с каким-то звериным кокетством сдёрнула с ног эти самые ажурные босоножки. Оставила их на стуле и направилась к одному из автоматов.
У Наташки кусок застрял в горле. Никто не обратил внимание на эту босоногую даму, никто не оглянулся; через четверть минуты она вернулась с бумажной тарелочкой сушёных фиников, о которых ей еще вчера рассказывал Дикарь!
– Ну, давайте знакомиться! – женщина показала в улыбке полный рот белоснежных зубов. – Люба. А как твою спутницу зовут, Иван?
– А это Наташа… – он слегка поперхнулся. – Наверно, следует сразу сказать, э-э, что это наш новый стажер. В отдел креативных разработок.
– Ну, отлично! Я думаю, ей понравится.
Разговаривая, она успевала отпивать кофе, бросать в рот финики и незаметно, словно фокусница, оставлять на тарелке продолговатые косточки. Наташка смотрела на неё зачарованно.
– …ты зайди к Георгию, там от коммунальщиков заявка пришла. Я вчера в секретариате смотрела. Дед-лайн – через неделю. Очень просили… А с муравьями как?
– Если честно, Люба, ещё руки не доходили.
– Ну смотри, мы можем тут и потянуть… Ты так отпуска и не брал?
– Нет. Всё в городе.
– Надо бы наших на корпоративку вывезти. А то закисают. Девчонки в бухгалтерии уже кроссворды разгадывают.
– Да. Хорошего мало.
– Я тут кипрского вина привезла. На релакс принесу… А что с заказом по линии ТАСИСа?
– Почти готово, Люба.
– А, это хорошо. Я факс уже отсылала, обнадёжила…
Всё это, от загадочного «Тасиса» до не менее таинственного Дед-Лайна, было Наташке совершенно непонятно. Но разговор закончился быстро: женщине позвонили про мобильному. Крутой аппарат оказался LG – сдвижной, золотистого цвета. Она извинилась, прижала его к уху; потом ещё раз извинилась, одной улыбкой – мол, дела! – и, подхватив босоножки, отошла. И исчезла в коридоре. Босая, загорелая, цветущая.
– Ива-ан… – жалобно спросила девочка – А это кто был?
Дикарь доедал круассан – румяный рогалик. Дожёвывая последний кусочек, рассеянно ответил:
– Барменева Любовь Викторовна. Вице-президент фирмы по кадрам.
Наташка открыла рот, да так и ничего и не смогла сказать. От испуга. Ничего себе… Люба… Я на Кипре босиком… Во дают!
Они покинули столовую; Дикарь как-то странно посмотрел на неё и сказал:
– Та-ак… Культурный шок ты сегодня уже получила, похоже? Ну, давай тогда усугубим. Пойдем через Верхний музей.
– Это куда?
– Сейчас увидишь.
Они поднялись по лестнице, облицованной красноватым мрамором. Открывшийся перед ними коридор изгибался полукругом; по обе стороны из пола вырастали стеклянные колонны с водой, в которой, мелькая, неслись вверх сверкающие пузырьки. Девочка засмотрелась на это великолепие, пока Дикарь легонько не пихнул её локтем:
– Вот, смотри.
Наташка посмотрела. В нише, зачем-то облицованной под кирпичную кладку, стояла обыкновенная мусорная урна; конечно, не совсем обыкновенная – с закрытым верхом, напоминающим сжатую диафрагму фотокамеры, и сверкающая надраенными боками из полированного алюминия. Дикарь приблизился к урне. Взял из коробки, укреплённой здесь же, окурок – их было там полно! – пояснил: «Пластиковые!» И, отступив на метр, швырнул в урну.
Окурок не успел долететь до этой блестящей поверхности сантиметров пять – диафрагма молниеносно раздвинулась, и муляж провалился в тёмное нутро. Затем створки урны, словно раковина хищного моллюска снова, сдвинулись…
– Вот так… – пробормотал мужчина. – Ни вони, ни переполнения. А теперь ещё смотри!
Он взял второй окурок и нарочно бросил его мимо урны. Желто-белый огрызок остался лежать на серых плитах вокруг урны, имитирующих тротуар.
– Промахнулся! – радостно воскликнула девочка, но замолчала.
Пятисантиметровый квадратик под лежащим окурком внезапно распустился крохотным бутоном, принял в появившееся углубление окурок и тотчас закрылся – как не было его! Только маленькое, незаметное облачко дыма поднялось с этого места.
– Ячеистый уловитель мусора… – сообщил Дикарь. – За пять секунд анализирует, что это упало: силу давления, материал, консистенцию. Если бумага, что-то сжигаемое – тут же утилизует. Если, допустим, это битая бутылка, загружает в подземный контейнер. Фольга, банка из-под пива – то же самое… Одна из последних наших разработок. «УУ» – Умная Урна.
– А-а… – пробормотала ошалевшая Наташка. – А если босой ногой?! Случайно? Я тоже сгорю?
– Нет, конечно. Анализ определит, что это органическое тело, и даст отбой. Даже если это крыса… Вот поэтому и стоит пока. В разработке. Пойдем дальше.
На следующем стенде, также прятавшемся в нише этого коридора, зеленел квадрат обыкновенного газона. Мягкая травка, какие-то жёлтенькие цветочки; Дикарь оглянулся и, шагнув, встал на траву босыми ногами. Его мускулистые ступни жестоко примяли травяную причёску… А потом он достал из коробки рядом – такой, как с окурками – что-то напоминавшее по виду подгоревший пирог и бросил рядом. Почти под ноги.
Прошло еще секунд пять – десять; Наташка ждала сюрпризов, напряглась. Но ничего никуда не провалилось, кусок этой чёрной – резины? –остался лежать.
– Ну-и-чо? – разочарованная отсутствием эффекта, протянула девочка.
Дикарь молча нагнулся, поднял с травы кусок: он слегка шипел, и видно было, что его сторона, соприкасавшаяся с газоном, пузырится и спускается к траве склизкими каплями.
– Автомобильная резина! – брезгливо пояснил он. – Покрышки. Трава-охранник… На основе высоких генных технологий и южноамериканского растения-хищника пузырчатки. Это чтоб автомобили по газонам не ездили, траву не вытаптывали… Всё бы хорошо, но нам запретили.
– Кто?
– Кто? Известно кто… Тот, кто не представляет свою жизнь без машин, вот кто! Как видишь, людям эта трава вреда не причиняет… – Дикарь брезгливо отбросил начавший распадаться кусок покрышки куда-то в нишу. – Ладно, пойдем.
Потом он показал ей ещё пару экспонатов – бегло, уже явно торопясь. Противовандальную скамейку, начинавшую сворачиваться при попытке разрушения; самоочищающуюся посуду; одноразовый биотуалет, надувное кресло и много чего, о чём Наташка, как она помнила, читала в далеком детстве в фантастических романах. Все это были текущие разработки консалтингово-инжиниринговой компании «O’K.Fun Agency», смысл названия которой Дикарь перевёл просто:
– Просто тут работают фанаты, и у них все о-кей! – сказал он, распахивая перед Наташкой дверь кабинета, открытого посредством такой же карточки. – У нас и вице-президент может босиком ходить, и простой креативщик… Главное, чтоб работали. Располагайся!
После всего увиденного Наташка уже ничему не удивлялась.
…Это была абсолютно круглая комната со сферическим потолком; стены, начинавшиеся цветом кромки Обского моря на закате – наливного, румяно-багрового – плавно переходили через белый промельк в голубизну, так же сгущающуюся в самом центре сферы и мерцающую приятным пятном, уводящим взгляд вдаль. Под этим импровизированным небом стоял снежно-белый стол «подкова» – такой белизны, что чистый лист бумаги безнадёжно потерялся бы на нём; да и не было ничего на этой глади. В «подкове» под рукой Дикаря бесшумно повернулось кресло на тонкой блестящей ножке и таких же невероятно тонких, паучьих лапках с колесиками. В другой стороне комнаты на ковролине лежал огромный прозрачный водный матрас, плоский телевизор SONY на стойке, а у окна, прорезавшего линию «заката» – низенькие, разной величины, полки с журналами, книгами в толстых переплетах с золочёными корешками, стопки компакт-дисков…
Наташка стояла посреди всего этого, задрав голову.
Не водяной матрас, казавшийся тут небольшим бассейном, и не стол-подкова привлекли её внимание; по этому «небу» плыли цветные картины в металлических рамках – разбросанные беспорядочно, но со вкусом. Вот тоненькая, хрупкая девушка со смешно распадающимися в движении волосами подпрыгивает на дорожке сада, смешно разбросав хрупкие голые ступни с тонюсенькой щиколоткой… Вот какая-то очень знакомая блондинка бежит впереди группы таких же смеющихся босоногих женщин по мокрой росе мохнатого парка; раскрасневшиеся лица, высоко закинутые, чуть полноватые икры… Ещё одна блондинка лежит на животе, кокетливо подставив фотографу босые подошвы, испачканные серым… Были тут великолепные съёмки фрагментов обнажённого тела – части бедра, плеча, самой ступни и коленки. На серии удивительно нежных, пастельно-серых тонов, фото были видны лишь тени на белом экране; и Наташка не сразу догадалась, что это привычное развлечение: теневые фигурки зайца и злой собаки – изображают в свете свечи не руки, а босые ноги. Пластика чьих-то изумительно гибких, жилистых ступней рисовала на стене то томный поцелуй, то агрессию нападения, то расслабленные объятия… Девочка застыла с открытым ртом.
Метаморфоза, начавшаяся в её сознании всего лишь полчаса назад: глоток свободы, чувство единения с большой и дружной семьёй, где вице-президент может позволить себе эту шалость – скинуть в столовой туфли, где не думают об «одёжках» и, вероятнее всего, цепко ценят сразу же по уму… эта метаморфоза продолжалась. Наташка ощущала себя Женщиной, избавившейся от родительского диктата, а сейчас – и вдвойне ею. Она раньше никогда не задумывалась об этом. Она раньше знала только три измерения красоты: «как у фотомодели», «титьки большие» и «вот стерва». Первое оживлённо обсуждалось подружками, пополняющими знания из журнальчиков «Лиза» и летом, на пляже, с тоской осматривающими свои худые, голенастые ноги, сетующими на то, что «пятки всё равно шершавые, а я материн крем уже весь извела!» Второе было критерием пацанов в классе, мусолящих в раздевалках затёртые до дыр «Плейбои». И наконец, третье высказывание она постоянно слышала от матери – когда по телевизору показывали хотя бы одну особь женского пола моложе тридцати на пляже в откровенном купальнике. Всё её существо было выдрессировано, было выучено: ноги красивыми быть не могут! Они могут быть стройными или некрасивыми; восхищаться можно грудью, задом, общей худобой фигуры – и только, вне этих границ Красота умирает, скукоживаясь. И только вот сейчас она наблюдала, как может быть прекрасен рисунок овальных подушечек пальцев на ногах, напряжённый изгиб большого пальца и натянутый, как струна, взьём ступни. Дикарь собрал восхитительную коллекцию!
Она оглянулась. Он колдовал у стола, по-прежнему чистого.
– А где твой… компьютер? – удивилась девочка.
Он не ответил, только с усмешкой вставил в невидимую прорезь всю ту же карточку, и стол ожил. Столешница с жужжанием приподняла из своих недр плоский экран, ложе с телефонной трубкой, появилась клавиатура с горящими слабым зеленоватым огоньком клавишами. А больше, похоже, Дикарю было ничего и не надо.
Она осторожно приблизилась к мужчине. И неосознанно ласковым жестом положила руку на его твёрдое плечо, обтянутое майкой.
– Это всё… ну, эти фотки… это чьё?
– Моё.
– Нет, я поняла… Ну, то есть, там кто?
– Разные люди, – туманно ответил Дикарь, легко касаясь клавиш огромной своей рукой-клешнёй с аккуратно подровненными твёрдыми ногтями и металлическим браслетом часов на коричневом массивном запястье.
На экране тем временем плясал какой-то чёртик, беззвучно выкрикивая приветствия. Наташка прочитала: «КОРПОРАТИВНАЯ ПОЧТА. ПРИЯТНОГО ВАМ ДНЯ!» Курсор компьютерной мыши на компьютере Дикаря имел форму яркой, причудливо раскрашенной бабочки, постоянно махавшей своими переливающимися крылышками.
– Ну эта вот… – Наташка нетерпеливо ткнула пальцем в ближайшую к ним картинку. – Которая прыгает.
Дикарь даже не посмотрел вверх – жёлтые его глаза были прикованы к экрану; там уже появлялись в окнах длинные эшелоны английских слов, и Дикарь выстреливал в виртуальное пространство не менее длинными, трассирующими полосами английского текста.
– Это Одри Хепберн… – медленно ответил он. – Культовая актриса Голливуда семидесятых годов. Исторический снимок Энди Капиллана… Он фотографировал звёзд в каких-то необычных, смешных ситуациях. Во время вечеринки он вывел Хепберн и попросил подпрыгнуть. До этого от прыжка отказались телезвезда Джулиан Манстроу и певец Патрик Сибел. А Одри скинула босоножки и начала прыгать… Когда её сфотографировали, они вернулись в дом. А туфли забыла на дорожке.
– Почему?
– Потому что ей было всё равно – вернётся она к гостям босиком или обутой. Понимаешь?
– А-а! Ну да! Крутая девчонка… как ваша, эта, вице…
– Вице-президент.
– Да! А вот эта вот, которая по парку бежит. Слушай, так вон там в плащах стоят… Холодно, наверно, бр-р!
– Это леди Ди.
– Кто?!
– Принцесса Диана. Ты разве не узнала?!
– А, точно! А что, она тоже босиком бегала?! – с изумлением пробормотала девочка. – Ей же нельзя, она же королева!
– Принцесса… – деликатно поправил Дикарь. – В Вестминстерском дворце устраивается такой «Забег молодых мам»… В начале сентября. На лужайках ставят столики, чай, печенье раздают. И женщины, недавно родившие, соревнуются между собой. В лёгких упражнениях – хула-хуп крутят…
– Кого крутят?!
– Обруч! – Дикарь слегка поморщился. – Обруч на талии. В лапту играют. Через скакалку прыгают… И бегают. Так вот, примерно года за два до своей смерти принцесса Диана во время забега вдруг засмеялась, сбросила туфли… и побежала в забег с женщинами. И прибежала первой. Ты, кстати, права: это Англия, сентябрь, холодная роса.
– Она туфли сняла… а… колготки? – изумленно спросила девочка. – При всех, что ли, снимала?!
– Во-первых, на Западе практически не знают, что такое «колготки». Там носят чулки… А во-вторых, в Англии в высшем свете принято носить элитную обувь на босу ногу.
– Так мозоли же натрёшь!
– Нет. Это у нас – натрёшь… Потому что у нас обувь, – и Дикарь первый раз произнес грубое слово, очень удивив Наташку, – дерьмовая!
Наташка ходила, заворожённо рассматривая фото, от постоянного задирания головы начала ныть шея. Вот молодая женщина, американка, судя по виду, в тренировочном костюме и коротких велосипедных трексах, вышагивает босиком по асфальту среди какой-то демонстрации… ведет за руку маленькую девочку. Кто это, где?
– Патриция Хернс-Смит! – тут же заметил Дикарь, удивительным образом следивший за всеми её перемещениями. – Активистка антивоенного движения. В восьмидесятые она начала ходить в Марши мира босиком и протестовать таким образом, против глобализации и американского «благополучия»… Сейчас она директор крупного психологического центра в Иллинойсе.
– Ну, а это-то что… Девка вон, по телефону звонит. Ой, ноги-то грязные, как у меня, когда я весь день по улице бегаю! И вот ещё две девчонки на улице…
– Это работы киевского фотохудожника Андрея Реброва. Альбом «Киев босоногий». Человек фотографировал таких вот, как ты… – Дикарь повернулся к ней и улыбнулся деревянным своим лицом, что делал нечасто, – таких вот, босоногих. Он получил Гран-При за эти снимки на Венецианской фотобиеннале.
– Фото…би… чего?
– Твоя слабая сторона, Наташ… – вдруг сказал он серьёзно, – в том, что ты МАЛО знаешь. Но сильная – в том, что всё стараешься немедленно узнать. Фо-то-би-ен-на-ле. Двухнедельная фотовыставка.
Ему пришлось ещё многое ей объяснить. Про ноги Кейт Мосс, застрахованные на тридцать миллионов долларов от ступни до коленки; про фотосерию французского мастера Ардама, создавшего «Тени ног»; про голливудских актрис, обожающих разгуливать босиком на вечеринках и охотно снимающихся в эпизодах, где им приходится всё время бродить босыми; про единственный в Европе элитный виноградник, вина которого славятся тем, что виноград для них до сих пор давит не механический пресс, а голые ноги молодых пиренейских крестьянок…
Наконец Наташка поняла, что она его попросту отвлекает. Со вздохом плюхнулась на матрас – водяная его основа тут же закачала её на волнах.
– А зачем ты всё это собираешь? – внезапно спросила она и прикусила язык: чуть не добавила «как маньяк!»
– Мне просто нравится. Ты заметила: все эти люди улыбаются? Смеются. Им хорошо, свободно. Это очень позитивные кадры. Они заряжают меня… каждый день.
Наташка зевнула. В окно лился солнечный свет дня мощным потоком, расшибаемый на узкие полоски створками жалюзи; матрас расслаблял, хотелось ещё подремать… Такое ощущение, что он её чем-то спаивает… Почему ей все время хочется спать?! Девочка поёрзала на матраце, и тут рядом с ней шлёпнулся журнал в глянцевой обложке; она подняла голову:
– Что?
– Если ты хочешь мне помочь… – проговорил Дикарь, водя мышкой по экрану, – то займись вот… в порядке тренировки.
– Чем? А… «Тренировка умения мыслить логически», – прочитала она. – Блин! Красивый журнальчик…
– Там в конце, задачи. Попробуй решить хотя бы три, хорошо?
– Ага… А ручка?
– Возьми на полке в коробке.
Он сказал это и как отключился – янтарные глаза устремлены в экран, босые ступни под стулом сплетены в какой-то напряженный замок, массивные коричневые руки срослись с компьютером. В комнате наступила тишина, прерываемая только шелестом страниц, бормотанием Наташки и отрывистым щёлканьем клавиш компьютера.
Девочка вздохнула. Раскрыла журнал.
Конечно, она попробовала решить хотя бы одну задачу. И, конечно, оказалась в этом весьма самонадеянна. Хотя читать было интересно!
– Все крокодилы могут летать. Все великаны являются крокодилами. Следовательно, все великаны умет летать… Правильно ли это утверждение? – прочитала девочка вслух. – Хм. Не фига себе! Иван, а как, правильно?
– Неправильно, – не отрываясь от своей работы, сказал тот.
– А вот ещё: некоторые кочаны капусты являются паровозами… – она прыснула. – Вот умора! Некоторые паровозы играют на рояле. Следовательно, некоторые кочаны капусты играют на рояле… Правильно-неправильно? Конечно, неправильно!
– Почему? – с интересом обронил Дикарь.
– Так ясно же! Так, что там ещё? Ага, вот! Никто не может стать президентом, если у него красный нос. У всех людей нос красный. Следовательно, никто не может быть президентом… Неправильно! У нас же есть президент. И у американцев. А красный нос – только у старых алкашей.
– Правильно.
– Вот я и говорю: прави…
– Нет, ты ошиблась в ответе. Ты считаешь, что это утверждение неправильное. А оно логически правильное.
– Но почему? – протянула Наташка, недоумевая – Ведь…
– Если есть лемма один, которая навязывает нам исключающее правило, и есть подлемма, которая дает глобализующее понятие, то… короче, Наташка, если не можешь понять сама, не отвлекай!
– Ладно, ладно… Я молчу.
И она действительно замолчала, коря себя, что надоедает Ивану. Книгу она ещё полистала и… отложила. Тем более что за матрасом обнаружилась еще одна – с цветными фото. Сара и Уэсли Грейвз, «ВСЁ О БАРЕФУТИНГЕ». С трудом Наташка поняла, что таким мудреным словом – но красивым, как «скейтборд» или «сёрфинг» – называется обыкновенное шлёпание босыми пятками везде, где вздумается, и открыла наугад. Книга, как оказалось, состояла из статей «босиком по…» и содержала массу интересных сведений.
То место, которое открыла девочка, было украшено фото целой семьи, молодой пары и сынишки, идущих босиком, с лыжными суперными ботинками в руках по снегу нерусских гор. Дальше Наташка прочла:
«…первыми оценили положительное действие холода на организм хирурги.
В официальную медицину понятие «криотерапия» (лечение холодом) более ста лет назад ввёл немецкий врач Себастьян Кнайп. Он, тяжело заболев пневмонией, сиганул в ледяные воды Дуная и… стал поправляться. Этот экстремальный опыт положил начало целому направлению в медицине. Сначала босиком по снегу ходили отдельные чудаки, потом – любители шаманских психотехник, а сегодня клиники с включением криотерапевтического барефутинга есть в Швейцарии, Австрии, Франции и Италии.
Известно, что разумно используемый холод «замораживает» боль, снимает отёки, ослабляет воспаления и помогает обновлению тканей. Также им можно точечно воздействовать на больное место, не затрагивая другие ткани и органы. При кожных или суставных воспалениях, ушибах нарастает отёк. Чем больше отёк, тем труднее двигаться, мышцы теряют тонус. При охлаждении сосуды суживаются, опухоль спадает, в повреждённом участке восстанавливаются кровообращение и способность к движению.
Криотерапию, лечение холодом и ходьбу босиком по снегу или льду используют в лечении травм и болезней суставов – для обезболивания и снятия воспаления. В косметологии – для снятия отёков, стимуляции обновления клеток кожи, удаления мелких воспалений (прыщиков и пр.). В дерматологии – для снятия кожного зуда. Криодеструкция помогает избавиться от ороговевших мозолей, папиллом.
Канадские ученые из Университета Торонто проводили исследования влияния холода на организм человека. И выяснили, что дозированное действие низких температур повышает выработку серотонина и эндорфинов («гормонов счастья»). Ученые считают, что криотерапия даст хороший эффект при лечении неврозов и депрессий.
По снегу босиком – не только известный способ закаливания. И кстати, далеко не такой опасный, как «моржевание». Дело в том, что пушистый снежок за счет рыхлости структуры и воздушной прослойки оказывает мягкое действие. Когда вы топаете по снегу, улучшается кровообращение – волнообразно, от конечностей к внутренним органам, активизируются биологические точки на поверхности стопы.
Но не стоит без подготовки нырять в сугроб с головой. Как и при любом методе закаливания, важны последовательность и регулярность.
В первый раз просто умойтесь снегом и оботрите руки до локтей. На следующий день разуйтесь и походите по снегу 15 – 20 секунд. Каждый раз увеличивайте время на 5 – 10 секунд – до 2,5 – 3 минут. Дольше путешествовать по снегу не стоит – начнётся переохлаждение, что приведёт не к оздоровлению, а к банальной простуде.
Физиологи считают, что с помощью регулярного хождения босиком можно укрепить дыхательную, нервную, сердечно-сосудистую системы, повысить сопротивляемость инфекциям.
Известно, что холод подавляет выработку организмом гистаминов – веществ, которые в числе прочего способствуют развитию воспалений…»
Наташка отметила про себя, что обязательно надо будет поговорить с Дикарём об этом – ей всегда зимой хотелось выйти босиком на заснеженный балкон! – и продолжила чтение. Из книги она узнала, что люди ходят босиком по стеклу и углям, по еловым шишкам и раскалённым камням, по коровьему навозу и птичьему помёту, по живым змеям – правда, лишенным ядовитых зубов, по иголкам, по скошенной траве, по хлебным мякишам, вымоченным в моче – верблюжьей и даже человеческой! – и по многому, многому другому. Каждый вид «барефутинга» был подробно, подробно разобран. Эти знания легко усваивались, и Наташка переполнялась гордостью за себя: в её маленькой головке начинала вырастать целая энциклопедия того, что она больше всего любила.
…Она не заметила, как рабочие часы Дикаря истекли. Когда он пощекотал её голую пятку, которой она болтала в воздухе, в панорамных окнах уже пылало красноватое закатное солнце! Дикарь усмехался; его компьютер был уже упрятан в столешницу, словно исчез.
– Пойдём, Натка… Надо еще к Герману зайти!
– К Деду Лайну?
– Ох… Нет. «Дедлайн» – это такое понятие. Означает: «крайний срок изготовления, сдачи продукта». Нет. К нашему президенту компании. Он этажом ниже.
– А меня пустят?!
– Всех пустят. У нас тут так… принято.
Конечно же, Наташке было дико интересно увидать президента всей этой конторы, где сотрудники запросто могут ходить босыми, где принимают на работе душ и где питаются почти даром! Она успела представить себе дорогую приёмную, как показывают в фильмах, секретаршу в туфлях на тончайших «шпильках», сурового дядьку в дорогом костюме… И не ошиблась только в одном: костюм и вправду оказался дорогой – ярко-синий, с искрой.
А вошли они к нему просто: Дикарь толкнул дверь из приятного, толстого синего стекла. И очутился вместе с девочкой в просторном кабинете. Мебель невесомая, лёгонькая – кожа и металлические ножки-усики, никаких портретов, только загадочный знак на стене – иероглиф; не прямоугольный узкий, а круглый стол – для заседаний. Наташка крутила головой, пытаясь увидеть хозяина, но его голос раздался откуда-то сбоку:
– Ну, как у нас с коммунальным заказом, Иван? Работа идет?
– Идёт, Герман Маркович.
Она посмотрела туда, куда обращался Иван. То, что она принял поначалу за деревья в кадках, оказалось причудливо сооружённой прямо посреди кабинета дорожкой, на которой перемежались разные участки: какие-то плоские камни, галечные участки, песок, еловые шишки, ощетинившиеся чешуйками, поблескивали даже стёкла… и журчали фонтанчики, опадая в ручейки. Всё это, обсаженное диковинными растениями, функционировало, а по этой дорожке методично ходил высокий сухощавый человек в том самом дорогом костюме с искрой и в белоснежной – так, что белизна резала глаз! – футболке под пиджак. Естественно, он был бос, и аккуратно закатанные выше щиколоток штанины открывали ступни, которыми девочка инстинктивно залюбовалась: здоровые, сильные, прекрасно развитые ноги мужчины с ровными безукоризненными ногтями и цепкими, прямыми пальцами.
– Разрешите представить… – Дикарь мельком глянул на девочку: помнит ли свои «данные»? – Наш стажёр. Наталия Борисова.
Человек улыбнулся, продолжая ходить. Покачал головой:
– Вы уж меня извините, я моцион делаю… Задержался сегодня. Значит, Наталия? Это хорошо. Молодец, что привёл.
– Я только хотел выяснить, Герман Маркович…
На фоне удивлений всего этого дня явление босого президента могучей фирмы, шлёпающего так вот запросто по камням и шишкам перед простым дизайнером – или как там, креатором? – не столько изумило Наташку, сколько добавило ощущения праздника. Было бы хуже, если бы она увидела что-то обыденное. Она просто откровенно кайфовала от этого ощущения постоянных открытий.
Дикарь спросил ещё что-то свое, профессиональное. Президент мелькал между этими кустами-деревьями, чьи сетчатые кроны уходили под потолок в тёмную нишу; Наташа не слушала, о чем они говорят.
Наконец Герман Маркович остановился – он встал босыми ногами в журчащее озерцо, потоптался; сложил руки на груди, напутствовал:
– Постарайся, Иван, побыстрее с ними. Коммунальный заказ. Им нужны экологически чистые способы сбора мусора в старой зоне домов – тех, которые без мусоропроводов. Хороший заказ, приятный…
Дикарь кивнул.
– И стажёрку привлеки! – посоветовал президент.
Дикарь улыбнулся.
– Привлеку обязательно!
– Ну вот и здорово. Звони!
Они покидали эту компанию, и Наташке было безумно жалко. Видно, Дикарь уходил в положенный час окончания смен – как он сказал, тут у всех свой график работы, есть и ночные служащие, но у них рабочий день начинается в восемь вечера, а в середине ночи они могут отдохнуть, принять контрастный душ, сходить в сауну, разогнать сонливость в тренажёрном зале, – и навстречу им без конца попадались молодые улыбающиеся лица. Большинство было в футболках разных расцветок, джинсах, шортах; на ногах мелькали кроссовки, чистые ременные сандалии. Наташка увидела уже одну девушку босиком – приятную блондиночку в таких же, как и на ней, голубых «капри», босого парня в шортах, похожего на Дикаря, мужчину солидных лет, в полотняных брюках. Важно было, что никто людей не заставляет это делать – но и не запрещает – и что здесь выработалась своя корпоративная мода: мода открытости, чистоты и свободы.
Иван рассказал ей по дороге о президенте – Наташка слушала, открыв рот.
Герман Маркович Вайчиче по происхождению был наполовину немец, наполовину, как это ни странно, эвенк. Родители поселились в Томске, когда ему было три года, – после войны, в 49-м; окончил школу с золотой медалью, поступил в университет… и ушёл из него через неделю, поняв, что английский знает лучше преподавателя, а другие знания, которые дают там, неглубоки. Завербовался на крайний Север, был геологоразведчиком, нефтяником; был арестован по обвинению в антисоветской пропаганде в семьдесят шестом, благодаря какому-то заступничеству не сел, но был выслан из страны, окончил Оксфорд, затем уехал в тибетский дацан, добравшись туда нелегально, и шесть лет учился в духовном центре Далай-ламы, выучил двенадцать языков, был принят в члены Британской Академии, основал фирму, строящую нефтеналивные танкеры нового поколения, продал её; создал компанию по производству трансгенных продуктов – развил до уровня консорциума, продал… Нынешняя, «O’K.Fun Agency», – его шестое по счету детище, живёт между Россией, США и Австралией, гражданин четырех государств, академик… и большой поклонник фэн-шуй. «Дорожка бодрости» в его кабинете, которая состоит из самых разных по температуре и качеству покрытий, – это тибетская штучка; и вообще, в фэн-шуе главное – «Не плачь и не плюй на Север!»
– Почему только на Север?! – удивилась девочка. – Плевать вообще не надо, а плакать…
Дикарь пожал плечами.
– Север – колыбель цивилизации. Отец народов… Наверно, нехорошо ему слёзы показывать. А если честно, то я не знаю.
– Ты – и чего-то не знаешь?!
– Да, и такое бывает.
И несмотря на то, что машина несла их в ливне последних солнечных лучей к району Шлюза – Дикарь собрался там что-то показать ей – и было вокруг радостно, ярко, беззаботно, несмотря на это, настроение Дикаря ощутимо менялось. Причем Наташка догадывалась: начало этому процессу положило что-то происшедшее в его рабочем кабинете. И не связанное напрямую с девочкой. Что-то такое, отчего он стал рассеян и временами на большой лоб наползала какая-то мрачная хмурость, как он ни старался себя контролировать. Объяснения этому Наташка дать не могла, но её маленькое сердечко тоже сжималось от необъяснимой тревоги. И ещё от чего-то. Наверное, от того, что в ней впервые за эти три дня проклюнулась тоска по дому, по матери, по своему в одночасье покинутому миру.
Машина домчала их до района Шлюза плотины ГЭС, по левобережному шоссе, минут за пятнадцать. Высадила на остановке, за затихающим рынком; даже отсюда было видно, как солнце падало в Обское море, расплавляясь в его воде свечечкой из багрового воска. Здания шлюзовых ворот стояли, как крепости вдоль Луары, ловя на кирпичные стены последний солнечный обстрел.
В маленьком магазинчике, который, казалось, состоял только из прилавка и кассы, Дикарь набрал в рюкзачок продуктов. Брал он вещи, Наташке попросту неведомые: взглянув на ценник одной только рыбы – свежей, с золотистой чешуёй (продавец сказал доверительно: «только вчера в Байкале плавала!») – девочка ужаснулась количеству нолей и больше даже ничего считать не стала. А Иван складывал в рюкзачок какие-то пакетики, брикетики, кулёчки… Потом они покинули магазин, перешли дорогу и спустились на насыпь: здесь из района бетонного завода шла ветка. Наташка с удовольствием забралась босыми ступнями на тусклый, ненаезженный рельс и пошла, балансируя, потом перешла на деревянные шпалы и с наслаждением ступала по ним, щербатым, мохнатым от пыли и нагретым. Линия уходила вправо – к берегу.
– Ноги запачкать не боишься? – усмехнулся Дикарь. – Мы через угольный дебаркадер сейчас пройдем…
– Не-а!
– Ну и хорошо.
– Откуда ты все знаешь тут, Иван?! Ты же в городе живешь…
– Я, как и Герман Маркович, гражданин мира.
– А это как?
– Ну-у… это когда в любой стране чувствуешь себя своим. Всё знаешь. Везде бывал…
Под ногами вскоре действительно оказался уголь. Чёрный, колющий пятки особо крупными комками и обволакивающий ноги чернотой. Наташка задорно смеялась, смотря на свои антрацитовые пятки. Угольные отгрузочные платформы тянулись по левую сторону, отгораживая от них лес и микрорайон Шлюза, а по правую началось корабельное кладбище. На этом участке дикого пляжа ржавели суда, некогда, возможно, бороздившие просторы Обского моря, – включая катера институтов и буксиры шлюзового хозяйства. Навалившись друг на друга буро-чёрными бортами, угрюмо смотря на берег пустыми глазницами якорных клюзов и молясь небу крестами мачт, корабли застыли в зеленоватой воде. Купаться здесь не хотелось, да и Наташка полагала, что Дикарь подберет им другое место для омовения.
Но Дикарь начал с костра. Они уже покинули рельсы, уголь остался позади; Дикарь привел её на симпатичную полянку на взгорке, у светло-коричневого обрывчика, покрытого шапочкой зеленой травы. Сосны росли тут великанские, высоченные, образуя полукруг, словно зал в храме. Что-то такое виднелось за ними – тоже похожее на сосну-мачту, ещё более высокую, но девочка не разобрала; да и не приглядывалась, наблюдая за манипуляциями своего друга. На песочном участке Дикарь расчистил место. Легко принёс из леса сушняк – ничего не пришлось ломать: ельника, включая давно сломанные ветром молодые сосенки, оказалось достаточно. Потом, ловко управляясь с ножом, настрогал несколько тонких и острых, как спицы, палочек. Достал из пакета рыбу.
Каждая рыбина оказалась надетой на палочки и обернутой в серебряную фольгу. Эти остроконечные «ракеты» окружили костёр, и только тогда Дикарь зажёг огонь. Наташка стояла в воде почти по колено, шевеля пальцами ног, – оказалось, в этом месте, несмотря на нависший метрах в ста ржавый буксир, вода была на удивление прозрачной и… очень холодной.
– А зачем ты так… с рыбой?
– Это омуль, – пояснил Дикарь. – Помнишь, я тебе говорил?
– М-м! Конечно! Прикольно! Это ты его жарить будешь?
– Не совсем. Это называется «омуль на рожнах». Рожны – это вот эти палки… он печёный, скорее, получается. Печёно-копчёный. Ты из воды выходи-то…
– А чего? Нельзя тут? Тут холодно, кстати…
– Выход подземных ключей… – коротко пояснил Дикарь.
Он стоял на песке, огромный, какой-то суровый. И разматывал в руках моток веревки, в упор глядя на Наташку.
– Связывать будешь? – спросила девочка в шутку, но голос у неё почему-то странно дрогнул.
– Ага. Свяжу, изнасилую и утоплю… Иди сюда.
Нетвёрдо переступая мокрыми ногами по песку, девочка подошла. Раз! – и он приподнял на ней топик, обнажив худой живот со смешным, выпуклым пупком, и затянул на нём веревку – она облегла его два раза, скрепленная хитрым узлом.
– Ну, поехали… – услышала Наташка его пугающе хриплый голос.
