ПИРШЕСТВО БОСЫХ (законченный вариант). Глава 27. После ливня
Новосибирск, Советский р-н, Академгородок. РОВД. Понедельник, поздний вечер.
ЛИДИЕВ и СЫРОМЯТНИКОВ
В начале июля зарядили дожди – тёплые, по-настоящему летние, днём редкие, но мощные: с неба несло тугие струи, затапливало улицы с неработающей ливнёвкой, в образовавшихся водоёмах глохли машины и останавливались автобусы; а ближе к вечеру – моросящие, долбящие по жестяным подоконникам мелкой осторожной дробью.
Сыромятников, по расписанию дежуривший в эту ночь, несмотря на отгул, привычно зашёл к Лидиеву.
– Опять полуночничаешь, Генрихович?
– Да.
Следователь краем глаза глянул на опера, бросил:
– Сигарилл нет, Валера. Кончился запас.
– Эх, Генрихович! Знаешь, такой анекдот есть: мужику в дверь звонят, он спрашивает: кто там? А это соседка, говорят, за солью пришла… открывает, а там баба голая.
– Очень интересно, – буркнул Лидиев, – голая и босая.
– Да ты дослушай! Он на неё смотрит и думает: а, за солью! Картошку пожарить. Пожарит, потом угостит, водочки выставит. Потом я её трахну, она ребёнка родит, жениться заставит. Потом ещё нарожает, орать будут, она меня пилить будет… И как заорёт мужик: да пошла ты на х*й со свой солью!
И Сыромятников залился почти детским, свежим смехом.
– И к чему это ты рассказал? – уныло спросил следователь.
Опер посерьёзнел.
– Генрихович, я, эта… Там, говорят, у этой Поклонской новые улики нашли?
– Да. Плеер, принадлежавшей, судя по показаниям свидетелей, одной из убитых девочек, и зажим для волос. С сердечком.
– Во как! Ну, так я так и знал…
Лидиев начал шариться по столу, как обычно, забросанному бумагами, словно парковая аллея – опавшим листом, разыскивая сигареты. Опер протянул ему свои.
– Угощайся!
– Спасибо…
Глядя, как тот прикуривает, Сыромятников зевнул:
– Дура девка. Плеер наверняка от жадности у своего дружка-маньяка выпросила, и заколку тоже…
– Цена заколки – копеечная.
– Да они любят это, с сердечками!
– Валера… а вот скажи мне, откуда у тебя «Мальборо»? – вдруг нехорошим голосом спросил Лидиев. – Ты что, наследство от американской бабушки получил?
– Да ну тебя… А про это есть анек…
– Ша! Анекдоты потом. Я тебя спросил!
– Да блин, Генрихович! Курилыч угостил. Он всю дежурку угощает, между прочим!
– А у него откуда?!
– Рейд был по этим… которые нелегальный товар продают. На шлюзовском кольце. Ну, там хлопнули двоих, с товаром. А эта… – Сыромятников замялся. – Не, ну ты сам понимаешь, кому-чего… курить же хочется. Ну, он и подрезал пару блоков.
– Нехорошо это, Валера.
– А чё ты на меня-то! Вот ему и скажи!
– Скажу.
Сыромятников тоже закурил. Воздел глаза в потолок, давно не белённый, рассматривая его разводы.
– А ты, говорят, в командировку завтра?
– Да.
– Куда?
– Место такое есть. Элекмонар… – хмуро проговорил следователь, что-то помечая в своём блокноте. – Богом забытое место неподалёку от Усть-Семы.
– А, погоди… Это где наш подозреваемый разбился? Вроде на совещании говорили.
– Говорили.
Лидиев отложил карандаш. По-прежнему хмуря густые брови, он уставился на опера.
– Понимаешь, Валера… Тут вот какая картина складывается. Мы из чего исходим? Жил-был некий Нестеренко Виталий. Маньяк, судя по раскопкам Литовки, ещё тот. Все эти кнопки под босые ноги девочек, все эти наблюдения…
– Ну?
– Потом он смылся во Францию. А оттуда явился Астафьевым. Так?
– Ну, плюс-минус. В девяностые, сами знаете, что в нашей системе происходило. Документы новые мог прочумекать на раз.
– А реальный Астафьев на БАМе погиб…
– Хех. Ну, получается, да.
– Нестеренко – это Астафьев, Астафьев – это Нестеренко… Вот вокруг этого и крутимся! Беда вся в том, что… – Лидиев стал собирать бумаги, сигарету ворочал во рту, пепел сыпался, он досадливо его стряхивал. – В том, что фамилия очень русская, распространённая. Даже по году рождения я знаешь сколько таких Астафьевых, с таким именем-отчеством, обнаружил? Даже по одному нашему городу!
– Сколько?
– Человек двадцать. И все да – кто без вести пропал, кто умер скоропостижно, кто – как… Это проверять надо.
– Эх! Работёнка.
– Не переживай. Я алтайских ГИБДД-шников потрясу основательно… И вот, съезжу в этот Элекмонар. Если на трассе разбился Нестеренко, попал к ним с травмами, дошёл за пару дней, его же просто в морг – и всё! Но главное-то, что он как-то пропал… А потом – объявляется «умерший» Астафьев, как мы полагаем, тот самый, тоже умерший Нестеренко, получает паспорт, затем визу и летит во Францию! Тебе не кажется, что что-то тут не так?!
– Блин… кажется.
– Вот я поеду и всё узнаю.
Лидиев затушил окурок, стал собираться. Портфель достал, рыжей кожи, с жёлтыми медными замочками.
– Генрихович… ещё одна ведь закавыка, а?
– Излагай. Только без анекдотов.
– Лады, лады… Смотри: Ваниденко-Вано отравили этим, как Ларка докопалась, фосгеном…
– Фосваном.
– Да один чёрт. Химия! В крови Болта обнаружили тоже какое-то дерьмо химическое, примешанное к его традиционной анаше. Ларке под ноги… какой-то триебит… блин, ты сам знаешь что!
– Допустим.
– У нас маньяк-то в химии шарит. Значит, образование либо биологическое, либо химическое. Так?
– Возможно.
И тут Сыромятников выложил на стол последний козырь. Тоже гася сигарету, заявил:
– А тебе Светка с Синичкиным говорили, что они узнали, что мужик, из-за которого армянка, хозяйка кафе, сбежала, удостоверение показывал? Да? А, Светка сказала… И ты не удивился?! Да ладно… А может, это кто-то из наших, из ЭКО, безобразит?! У них тоже удостоверения есть!
Лидиев хмуро кивнул. Эта мысль и ему в голову приходила. Опер встал, подошёл к фотороботу на стене.
– Вот ведь, падла, какой он тут гладенький… А подозреваемый – с бородкой, все подтверждают. Наклеенная, как думаешь?
– Не знаю… Если уж ты решил блох половить, – следователь посмотрел ему в глаза, тяжело. – Ты вот скажи, как это с Гусём-Хрустальным было?! Ну, это ясно, что не он маньяк, но тот у него побывал и все-все улики-то – пух! Все улики обнулил. А потом – как визитная карточка: вот он я, коврик с кнопками.
Опер как-то нервно дёрнул щекой. Тоже встал.
– Ты что хочешь этим сказать?!
– Да особо ничего… – Лидиев потёр щёку. – Кажется мне, что он где-то рядом! Что он нас знает, как свои пять пальцев! Что Валентина точно в духоте квартиры обувь сбросит. Может, и Ларка тоже… И пойдут туда! В ванную! Понимаешь, он как… он среди нас был!
– Типун тебе на…
– Всё, Валера. Пойду домой. После Алтая – разберёмся.
– Конечно, разберёмся… Ценные указания на время твоего отсутствия будут?
Следователь возился с замочками. Один заедал, не хотел защёлкиваться.
– Вы с Куриловым сходите ещё на кладбище, разок. Молотки мне покоя не дают. Этот, с отпечатками, – просто как подарочек какой! Как нарочно…
– Во-во. Я тоже говорю: как странно у нас все улики главные обнаруживаются.
– И главное, ещё раз обслугу потрясите. Я понимаю – место глухое, ограды там нет… Но это же какой шум преступник наделал, с Шиловой с этой! Неужели никто ничего не видел подозрительного, не замечал… Ладно, пока!
– Удачи, Генрихович!
Лидиев вышел из райотдела под крапающий дождь. Тёплый, ласковый. Разуться бы, побродить по лужам, отпустить всё, омыться, что ли, в этой небесной влаге… нет. Это точно – не сейчас.
По прогнозам синоптиков, начиная со следующего дня в Новосибирске и окрестностях должна была установиться сухая, в меру жаркая погода.
Новосибирск, Центральный р-н, ул. Вокзальная магистраль. Вторник.
ВАЛЕНТИНА и СВИДЕТЕЛЬНИЦА
Валентина чувствовала, что Горина её мягко оттёрла от следственного процесса. Рамишвили вызвал, сердито поручил дело каких-то квартирных аферистов – ну ясно же было как день, что оно не в приоритете! Ой, якобы на контроле у мэра… Женщина всё поняла. Но вида показывать не стала.
Она продолжила идти своей дорогой.
И по-прежнему яростно «копала» Нестеренко – как будто он приходился ей родным и близким человеком, пропавшим без вести!
…Она уже знала – и от Курганской, и от Лидиева, который сообщил об эффектном появлении эф-эс-бэшницы, красотки Талицкой, вместо мрачного Бобко, что её «герой» – ну ладно, теперь и она так будет его называть, чёрт с ним! – попал в ДТП где-то на Чуйском тракте, в его горной части. Потом побывал в больнице; так, это выясним, больниц там явно негусто! Травму получил, видимо, очень незначительную, потому что 17 июля уже обращается в ОВИР Алтайского края, в Барнауле. Визу ему делают удивительно легко, за два дня, но это не удивляет: девяносто шестой, первый год существования Шенгенской зоны, эта виза необычайно популярна, её сам Запад раскручивает: приезжайте, товарищи, добро пожаловать! За день или два до этого продаёт квартиру через барнаульского риэлтера; ну, выяснить это можно, конечно, только Валентине это ничего не даст, а возни много!
Надо сосредоточиться на другом. По дате подачи заявки на визу можно установить дату ДТП. Ну, отмотать от неё назад. Это проще: база данных ГИБДД ей, работнику прокуратуры, доступна. Включи компьютер и действуй!
Клавиши щёлкали, будто женщина сидела в окопе и молотила из пулемёта «Максим» по наступающей орде; разве что гильзы не сыпались. Она быстро выяснила, что в интересующий её период между семнадцатым и двадцать вторым километрами трассы Чуйского тракта, недалеко от посёлка Усть-Сема, произошло аж пять ДТП! Да что же это за место такое проклятое? Так, кто? Легковые две машины отметаем, Нестеренко поехал на микроавтобусе; грузовик исключаем тоже… Вот – УАЗ-452 и «Тойота Таун-Эйс», госномера такие-то… Фамилии хозяев машин в деле были, и водителей, но они ничего Валентине не говорили. А среди фамилий пострадавших Нестеренко почему-то не значился!
Она замерла в кресле. Позвонить Курганской? Он же её приглашал в то путешествие, та отказалась; наверняка упоминали и машину… Но вряд ли она в такое ранее время, в первой половине дня, в клубе была. Валя вздохнула и позвонила. На удачу… трубку взяла сама Курганская!
– Ой… – Валентина даже растерялась. – Вы так рано пришли…
– Я ещё не уходила! – огрызнулась женщина довольно пьяным голосом. – Корпоратив затянулся… А это, бл*дь, кто?!
Валентина назвалась.
– Ну что вам от меня надо ещё? Отвали, козёл… Отвали, щас оденусь! Это я тут одному…
– Ничего, ничего… – не в положении Валентины было обращать внимание на такие мелочи диалога. – Вы не помните… Когда Виталий вас приглашал на Алтай, то о каком транспорте речь шла? Вы же почему-то не захотели?
В трубке явственно послышался шлепок – и Валентина представила, что это шлепок по голому тугому заду её собеседницы; затем кавказское бормотание; потом и Татьяна ожила. Фыркнула:
– Не захотела, конечно! Я же вам говорю: палатки сраные, костёр, грязь… и ехать, пыль глотать… на какой-то «лоханке»…
– Как вы сказали? А какая марка машины?
– Да не помню я! «Лоханка», что ли, как её называют. Для лохов. Как у военных, вот.
– То есть… Всё, поняла! Спасибо!
– Пажалста!
Сошлось! УАЗ-452, в народе за форму называемый «буханкой»! Та-ак, кому принадлежал? Анцифиренко Олег Анатольевич… Ну-ка, так, другая база.
Валентина пахала, как заведённая. Её не беспокоили; правда, один раз в кабинет кто-то заглянул, женщина так остервенело рявкнула, не отрывая глаза от экрана, что посетитель ретировался; но она всё-таки подняла их, увидела краешек кителя со знакомым погоном и с ужасом поняла, что наорала на самого Рамишвили! Ничего, победителей не судят.
Анцифиренко она нашла по рабочему телефону. Крупная строительная фирма. Как обычно – сначала секретарша, потом вальяжный, мягко рокочущий баритон.
– Да, слушаю вас…
Он слегка удивился, конечно. Объяснил: в том месте подъём длинный и некрутой, на автомобильном языке называется «тягун», двигатели на таких «тягунах» часто захлёбываются, это с ними и случилось. Задняя часть машины была перегружена, её потянуло назад. Тормоза не сработали из-за обрыва тормозного шланга, а «ручник»… А рычаг ручного тормоза не дала дёрнуть сидящая рядом девчонка: начала орать и пытаться выпрыгнуть из машины, он её удерживал. Покатились назад и быстро опрокинулись под откос…
Ну и самое главное – девушка Виталия. Он её назвал, даже фамилию! И то, где она работала. Валентина не верила своим ушам. Вот это удача!
Напоследок спросила:
– А вы, вообще, Виталия Нестеренко хорошо знали?
– Нет! – спокойно ответил невидимый Анцифиренко. – Он вообще в нашей компании левый был… Его Лейла более-менее знала, такая девочка казахская у нас была, она его и пригласила. Только она с нашим Мишкой была, а ему сказала пару искать. Вот он эту Тамару и привёл.
– А Лейла…
– Она утонула лет пять назад, на сплаве.
– Хорошо. То есть извините… А про эту Тамару вы откуда знаете?
Баритон, до этого совершенно оперный, переливчатый, вдруг заскрипел ржавчиной:
– Да я её не знаю, Тамару! Мы так… ну, дело молодое, вы же сами понимаете? Поехали – трое на трое. Мы, так сказать, веселились. Девчонками менялись… Мы раскованные были. А эти двое – особняком. Оба очкарики. Он – нудный, умник весь из себя… Она – медичка, недотрога. Мы всю дорогу их обсуждали.
– Они как общались между собой? Так же… м-м, душевно?
– Не-е, что-то у них там не заладилось. Я видел, как он водяры бутылку прихватил из своего рюкзака и ушёл на берег – бухать. Это ровно накануне нашего падения было.
– Спасибо! – снова с чувством проговорила женщина. – Боже мой, какое вам спасибо!
Анциферов только кашлянул. Удивлённо.
…Валентину сорвало с места, как ураганом. В тех самых войлочных тапочках, в которых ходила по прокуратуре. Слава Богу, не в форме; в сиреневом платье была. И через полчаса она сидела в очереди к врачу-травматологу Тамаре Семёновне Вишняковой, сотруднице двенадцатой городской поликлиники.
Дождавшись своей очереди – а она, как у многих узких специалистов, была «живой», –насмотревшись на конечности в белой обмотке бинтов и гипса, Валентина зашла. С некоторым удивлением на неё посмотрели врач и медсестра:
– Присаживайтесь… У вас талончик на какое время? Как ваша фамилия?
– У меня не талончик! У меня – дело…
Через несколько минут Тамара, отослав медсестру, отодвинувшись на вертящемся стуле, спокойно, размеренно рассказывала.
– С Виталием Нестеренко я познакомилась на занятиях ЛФК. Я была тогда там ассистентом врача, заканчивала медицинский. У него сильный сколиоз, который потом, в юношеские годы, начал сильно прогрессировать. Мы занимались лечебной физкультурой. Я, как ассистент, показывала группе упражнения, работала со многими… ну и с ним, индивидуально. Упражнения отрабатывали.
– Какие?
– Вас это так интересует?! – усмехнулась женщина.
Она была красива и выглядела даже моложе своих лет, считая, что с Нестеренко они должны быть примерно одногодки. Правильной формы лицо в тонких дорогих очках. Воронье крыло густых волос. Изящно выточенные природой, немного надменные губы, красивый нос… Столь же красивое гибкое тело под белым халатом.
– Да!
– Я садилась на его стопы, фиксируя их, а он делал упражнения сгибания-разгибания. Ну, ложился и поднимался, проще говоря.
– Садились на стопы… – внезапно повторила Валентина.
Врач не то что бы покраснела – какая-то тень румянца по её щекам пробежала.
– Я что-то не так сказала, простите?
– Нет… То есть мы до этого дойдём. Э-э…, а как вы садились на стопы?!
– Послушайте, это… Ну ладно! – она сдалась. – Я, кажется, понимаю, о чём вы думаете. Можно я пальцами покажу? Вот так. Вот…
Валентина кивала и… и сама краснела.
А врач устало пояснила:
– Вот только об этом я точно не думала! Понимаете, поговорка есть такая: у кого ума нет, иди в пед, у кого стыда нет – иди в мед… Вот стыда и не было. Да, я потом начала понимать, что ему это нравится. И что он нарочно шевелит пальцами стоп, так как они, ну иначе невозможно, были прижаты к моим… половым органам. Конечно, он в носках, я в спортивном трико, но это всё равно ощущается. А говорить об этом пациенту было некорректно.
– И у вас… с ним потом… возник роман? – одними губами прошелестела Валентина.
– Ну… можно сказать, да. Понимаете, он был очень стеснительный и вежливый. Не вахлак. Меня это подкупило. И я даже жалеть его начала.
Валентина решилась. Она навалилась на стол, посмотрела на врача жадно:
– Послушайте… Ну, только не удивляйтесь, пожалуйста, хорошо?!
– Да хорошо…
– Покажите мне ваши ступни! Просто разуйтесь!
Нет, она не желала убедиться в наличии мизинца, как в случае с тренершей. И молила Бога, чтобы эта врач её с такой дурацкой просьбой не выгнала из кабинета!
Та не выгнала. Усмехнулась мрачно, вышла из за стола и вышагнула из аккуратных серых тапочек.
Валентина смотрела.
Да. Теперь всё понятно… Почти всё.
Это были восхитительные ступни. Женственные, гибкие, продолговатые. С хорошо прочерченными линиями сухожилий. С изящными пальцами, расширяющимися к кончикам, мягкими такими вишенками; с красивыми, широкими ногтями. Достаточно длинные и, видимо, ловкие.
– Всё?
– Д-да…
– Я полью цветы, можно? – спросила она. – А то вот вспомнила. Вы спрашивайте.
И пошла, не обуваясь, к подоконнику. Мягко ступала, как кошка, невообразимо красивой походкой. А Валентина пробормотала:
– Вот он и присох к вам…
Тамара, уже от окна, спокойно поливая горшки, ответила:
– Вы об этом… его увлечении?
– Да!
– Знаете… Я сначала значения не придала. Ну да, он дома у меня побывал. Тапочек я не ношу… Ну, видел он мои ноги. И начал рассказывать про это. Даже… скажем так, намекать.
– А вы?
Зелёный пупырчатый кувшин замер в смуглых тонких руках Тамары.
– Понимаете… Я же говорила: «стыда нет». Дело даже не в том, позволить мужчине целовать твои стопы или нет. Дело в том, что последует дальше. Первое: я не была готова к продолжению этого. Я родителями воспитана… так сказать, очень строго, для меня «это» – только после свадьбы. Как положено, в первую брачную ночь. А он хотел с этого начать! А потом… Я как-то интуитивно поняла, что ему от меня только это и будет нужно. А после меня он пойдёт по другим, по подругам, по знакомым… Нет, я этого не хотела.
Эти роскошные, ни капельки не пострадавшие от обуви ступни переступили ещё раз на полу – и вернулись за стол, скрылись в серых туфлях.
– Я вас понимаю… И это было…
– Ну, за пять лет до его отъезда, если так говорить. Поцелуи в подъезде, какое-то кафе. Ну, я не сдавалась, и он понял, что бесперспективно. А тогда внезапно пригласил меня в эту алтайскую поездку.
– Почему вы согласились?! – молниеносно выпустила вопрос-торпеду Валентина.
– Я сама не знаю. Не знаю, почему он меня пригласил, на что надеялся… Не знаю, почему я решилась. У меня тоже… Может, из-за моей такой, простите, твердокаменности с мужчинами тоже особо ничего не получалось. В общем, молодая компания, почему бы и нет? Развеяться захотелось… Алтай, лето.
Разговор катился, как тот УАЗ-«буханка». Неминуемо и неостановимо – к краю! Край этот было не миновать.
Тамара сгибала-разгибала листики из блокнота врача, с эмблемой какой-то фармацевтической компании. Серые глаза с длинными ресницами за линзами очков казались сонными.
– …честно говоря, мне на первой же стоянке всё это немного опротивело. Одно дело – когда у тебя нет комплексов в общении с любимым человеком, но когда это вот так, открыто… Ну, вы меня поняли. Они расположились у костра прямо, место-то безлюдное. И – друг на друге скачут. И меняются. Визги, стоны. Я ушла в машину. Виталий приходит. Он, конечно, надеялся на что-то…
– Вы выпили?
– Разве что сухого вина бокал. То есть стаканчик, какие там бокалы. Я вообще малопьющая… – Тамара поморщилась. – Ну, и он опять. Твои ноги, твои ноги…
Валентина кивнула и стала ждать, что Тамара скажет ещё. Что там, в этой «буханке», происходило, она уже себе представляла.
– Я сдалась, да… От-вра-ти-тель-но! – по складам проговорила врач. – Неприятно до мерзости. Особенно, когда он достал… свой аппарат и коснулся им моих стоп. Меня аж передёрнуло! И я резко прекратила, так сказать, наш «интимный вечер». Просто гадостно было!
Вот как. Вот! И тогда отвергнутый любовник, даже не любовник, а воздыхатель…
– Он припас бутылку водки, он жадный был… Ни с кем не делился. Достал её и пошёл на берег реки. Пил там и орал.
– Что?
– Я плохо слышала. Эти, наши спутники, тоже, наверное… Собой были увлечены. Что-то про Бога, что-то про смерть, что-то про месть… Я заснула всё-таки. Утром мы встали, собрались, поехали. И эта катастрофа…
– Я понимаю, вам тяжело рассказывать… но всё-таки.
– Да уже не тяжело. – Тамара хмыкнула, нарванные, скрученные бумажки в урну смахнула. – Я даже понять ничего не успела… машина едет назад, опрокидывается, переворачивается сколько-то раз… Она крепкая, кстати, оказалась, бывшая армейская. Когда легла боком на самом-самом берегу Катуни, то фары горели ещё! Но, видите ли, там сиденья были переставленные… мягкие. И вот они с креплений сорвались, напрочь. Мне таким сиденьем сломало бедро, Виталию – ключицу. Остальные царапинами отделались. Но просто все наши рюкзаки, абсолютно, – они из машины-то в реку вывалились! И их унесло.
– Получается, в Элекмонар вы приехали без документов? – догадалась Валентина.
– Элек… точно! О да, я это название запомнила. Жуткая совершенно больница. Кажется, районная. Строили федералы, потом Горный Алтай независимость объявил, и сами строители ободрали её подчистую. Верите-нет, даже косяки дверные с мясом вырвали! Краны в туалетах сняли… Света в половине палат нет, сортир только на первом этаже, мужской и женский одновременно. Я, как медик, была просто в ужасе. Лекарств тоже практически нет: аспирин, йод и валерьянка! Медсёстры – алтайки коренные, по-русски плохо говорят… Вообще, мне очень плохо было, больно, я сознание постоянно теряла, на капельницах всё время. И не до того, чтобы думать, что там с Нестеренко.
– А потом?
– Потом… потом нас растаскали. Кого в Горно-Алтайск, в госпиталь, кого – в Барнаул. Меня именно в Барнаул, да, там нашёлся хороший специалист, быстро операцию сделал – видите, хожу. Да!
Она вдруг вспоминала. Лицо её побледнело.
–Там же и трупы были…
– Трупы?
– Да. Понимаете, за два дня до этого «мероприятия» с сексом на берегу мы повстречались на привале с компанией. На таком японском микроавтобусе, не чета нашему… Ну, я в марках не разбираюсь.
– «Тойота Таун-Эйс»?!
– Да, кажется, «Тойота». Так вот, они ведь тоже, только через несколько километров от нас, разбились. Все! Там машина вообще рухнула отвесно, с трассы, в лепёшку превратилась. По крайней мере, медики так говорили, врач… и эти медсёстры.
– И они тоже… с вами?
– Фактически – да. В дальнем углу палаты. В мешках. Морг в Элекмонаре почему-то не работал, ну, нам сказали – это временно. Так вот, там как раз оказался какой-то профессор… Шамир… Шемиха… не помню! Он ходил, мешки раскрывал, трупы эти осматривал. И вроде как одного забрал. Зачем, не знаю. Это их, эленкмонарская, тайна!
– А Виталий?
– А… Ну, его отправили как раз в Горно-Алтайск, уж не знаю почему. С какой-то попуткой. У него частичный паралич был, ему срочная помощь нужна была! А у меня полегче, я дорогу худо-бедно вынесла. Ну вот, собственно, всё, что я могла вам рассказать.
Врач бросила взгляд на часы на стене – чёрные усики стрелок на белом.
– Вы меня простите… у меня время приёма заканчивается. А ещё два пациента на участке, лежачих.
– Хорошо, да, конечно… – Валентина заторопилась. – Скажите, а Нестеренко, он… он какой был? Например, сильно пил или курил?
– Да нет. Виталий очень тихий, говорю – закомплексованный. Химией увлекался, дома опыты проводил… Но говорил, что хотел бы юристом стать, жуликов ловить, детективы читал. Не курил, точно!
– Уверены?
– Абсолютно. Я при нём побаловалась, был у меня такой… период, он меня отчитал. Говорит: целоваться с курящей женщиной – как с пепельницей! Пил… нет. Только вот в ту ночь его… прорвало. Он очень, очень положительный такой был. И знаете… – вдруг произнесла она. – Он стариков не любил. Говорил, пахнет от них гнилью.
– Вы это откуда знаете?
– А он рассказывал, что в детстве… ну, у него родители по зарубежным командировкам мотались. Минатоммаш, или как это называется? АЭС строили по всему миру. В общем, он жил в семье то ли дагестанцев, то ли чеченцев… И их отец, он ездил к какой-то бабке в город. Там ещё большой храм рядом. Она ему массаж делала, какую-то мазь втирала. Так вот, Виталий к этой бабке наотрез отказывался ходить. Дескать, «дома нехорошо пахнет». Пока мужчина массаж принимал, он там по окрестным дворам болтался. Часа два. Вот это, я помню, он мне рассказывал.
Валентина сидела, словно окаменевшая. Как всё сходилось… Чёрт, как это сходилось! Габибовы. Лукерья Шац – хоть и не старуха совсем тогда ещё, но пожилая. Улица Советская. Храм Александра Невского. Так. В этих перипетиях с Наташкой она забыла про «трудника» храма, Колю-Сударя. Надо навестить.
– Благодарю вас! – она поднялась. – Вы помогли!
– Чем? – и она внезапно догадалась. – Неужели… Я тут читала… Убивают… девчонок! Вы думаете, это он?
– Ничего пока не знаю! Но если что… я вас вызову, хорошо?
– Конечно! – пылко проговорила врач, тоже встала. – Я его узнаю! У него явно шрам на ключице, а если нет… То ведь рентген покажет!
– Спасибо. Спасибо вам… и до свидания!
– Успехов вам!
От поликлиники она взяла такси. Чёрт с ними, с деньгами. Её переполняла полученная сегодня информация. Вот как… вот он, толчок! Толчок. К маньяку. Его отвергли – и он решил мстить. Что он там, во Франции делал? Кем работал? Зарабатывал на пластическую операцию? То, что на новые документы – тут даже сомневаться не надо. Вернулся другим человеком. Но кем? Сейчас Ансар Лидиев и Сыромятников охотятся за неким Астафьевым, который в это же время, оттуда же вернулся. Это она знала. Один и тот же человек?
Ладно, стоп, спокойно. Вот тебе и разгадка, почему он слал письма Лукерье Семёновне. Тогда во всех дворах в «резиночку» играли. Два часа он гулял – и глазел.
А сейчас решил: ха, а я всех обману. И буду этой бабке, «гнилой», письма слать! Пусть пороется в памяти, припомнит. А припоминать нечего. Он ведь никогда не жил в одном доме с Лукерьей, а потом даже в одном районе с ней не жил. Где же он жил? Соседи ведь так и не вспомнили фамилию: «Военная какая-то»! А это «Петля Нестерова» – вот тебе и Нестеренко! Но почему этой фамилии нет в домовой книге, которую она изучила вдоль и поперёк? А может быть, семья Нестеренко никогда и не жила в этом доме? И в 14-летнем возрасте он наблюдал за девочками, играющими в «резиночку», с балкона не своей квартиры, а квартиры Габибовых, которую тоже привык считать «своей» и, наверное, проводил в ней больше времени, чем у себя, фактически жил там постоянно, когда родители были в командировке? Вот, Курганская говорила о каком-то доме, в котором соседствовали четырёхкомнатные квартиры и однушки, – это же явно не здесь! За несколько лет до того, как Габибовы уехали на родину, «Шайба», которая его наиболее интересовала, переехала на Российскую, Люба Широкова повзрослела и перестала ходить босиком, вот он и не появлялся больше во дворе дома на Иванова, 27а. Всё окончательно сложилось в её голове.
В машине она разулась. Водитель, нерусский, покосился:
– Жарка, да?
– Жарко. Ноги преют.
– А зачём такой тёплый туфля?
– Забыла переобуться!
– Вах! Эта плоха. Такой маладой, и такой забывачий!
Слово «маладой» порадовало.
Дом с «хлебным магазином» на первом этаже стоял ещё. Живёхонек. Правда, никакого магазина нет, заколочены его окна. На втором – кое-где пластиковые. Валентина не верила, что найдёт «Шайбу». Но верила в Удачу, в принципе. Начало везти. Ну, не может Небо не заметить её кропотливых усилий!
Как теперь она делала не реже чем два раза в день, она позвонила Наташке в ту самую фирму, куда её устроил Дикарь и телефон которой, конечно, дал. Очень вежливый, выдержанный голос какого-то мужчины: «Да, конечно, сейчас позову вашу девочку!» Потом в трубку застонала Наташка:
– Мам, тут так кайфово-о-о! Тут такие полы! Тут, блин, так всё круто-о-о…
– Так! Ты хоть там работаешь, или что?
– Я? Ну, мне вот дали на компьютере поиграть… На круто-о-ом…
– Бросай это дело и давай, делай, что там от тебя требуется! Тебя не играть туда взяли!
– Ну, ма-а-ам!
– Я тебе сказала, слышишь! Я вечером у твоего начальника спрошу, проверю!
– Ну ла-а-адно…
От сердца немного отлегло.
…День, сырой после вчерашнего дождя, терпко пах мокрой землёй, а здесь ещё и мокрым деревом и прелой травой. Стоял «КАМАЗ», ободранный, как и та больница: и фары, и двери сняли. Бродила собачонка, явно когда-то домашняя, но обросшая – брошенная, кусты обнюхивала. Со второго этажа, из одного окошка, раздавался надрывный младенческий плач.
Из подъезда вышла женщина. Было ей лет под сорок; при этом чувствовалось, что она выглядит гораздо старше своего биологического возраста. Располневшие бёдра, неряшливые, почти свалявшиеся светло-русые волосы на голове; синеватые мешки под глазами. Одета – в мешковатое и много раз стиранное ситцевое платье, серое, с каким-то давно поблёкшим рисунком. На ногах – тёплые, не для этой жары, носки и комнатные тапки. И главное, на что обратила внимание Валентина, – веснушки на лице.
В руках эта, вышедшая, держала бутылку пива.
Когда Валентина подходила, женщина подняла глаза к кричащему окну, воскликнула:
– Мать! Таньке соску дай наконец, или не слышишь? Анька пусть за музыку свою садится! Тимофея из кухни прогони, он сожрёт сейчас котлеты ещё сырые!
И, сковырнув пробку, припала губами к горлышку пивной бутылки.
– Здравствуйте…
– Драсьте.
– Простите, мне нужно вопрос вам задать…
– Не знаю я, кто у нас сцыт в подъезде! – раздражённо отозвалась женщина. – Не наблюдала! И говорила вашим… Выставьте дежурных от вашего ЖЭУ или камеры повесьте!
– Подождите… я не из ЖЭУ.
– Откуда? Экологи?! Так, блин, это дерево давно спилили…
– Не экологи.
Вздохнув, Валентина достала удостоверение. Женщина глянула на него тускло; пьяной она не казалась – скорее, замотанной. Плач вверху прекратился: неизвестной Таньке дали соску. Тимофея, наверное, тоже с кухни прогнали…
Валентина спросила участливо:
– Простите, вы давно в этом доме живёте?
– А вас это почему колышет? – обозлилась женщина. – Давно! Как в восемьдесят четвёртом матушка моя квартиру просрала, так и живу! Вот уже двадцать лет расселить обещают.
– Подождите… А раньше вы разве не здесь жили?
– На Иванова я жила, в девятиэтажке. С мамкой. А тут папаня обитал. Ну вот, мамуля моя ввязалась в афёру, и всё. Трёхкомнатная – досвиданья! Сюда вот переехали.
– Так… так… – Валентину потряхивало от нарастающего волнения. – Я одним гражданином интересуюсь. Точнее, нет. Одной девочкой, возможно, из дома по Иванова. У неё прозвище было «Шайба».
Да, Небо было милостиво к Валентине. Бутылка выпала из рук женщины и рухнула на скамейку. Пенящееся пиво залило не её собственные, а Валентинины голые ступни.
– Вы… – откуда меня знаете? – хрипло выпалила эта женщина.
Она казалась совершенно ошеломлённой; Валентина подняла со скамейки лежавшую на боку бутылку, оросившую её ноги пивным душем, поставила. Примерно половина там ещё была… И сказала чётко, спокойно, так спокойно, будто в алхимическом тигле только вот сейчас, на этой шелушащейся краской старой скамейке, перед хилым «садиком» дома, заросшим бледными мальвами и сорняком, она выварила, наконец, философский камень… Дошла до самых последних запертых дверей и держала в руках ключик от них.
– Шайба! Шай-ба! Вы играли в «резиночку» босой. Худой очкарик Нестеренко наблюдал за этим. Вы встретились в лифте, он спросил, почему вы так делаете, вы сказали «бЫсаком», случайно, смеялись, а потом под вашими ногами в коврике оказались кнопки…
Она вывалила это всё сразу, кучей, и не потому, что хотела огорошить ещё больше эту женщину. Просто накипело внутри, и весь этот ком надо было выплюнуть, исторгнуть из себя в самом начале разговора.
– Я знаю только ваше детское прозвище. И даже не знаю, как вас зовут!
– Василиса я. Василиса Ивановна…
Она встала. Подняла голову к окнам, закричала:
– Тимофей! Тимка, собака такая! Опять в кухне толчёшься? Ну-ка, уйди оттуда!
Потом пожаловалась:
– Двенадцать лет, а ума нету. Жрёт всё подряд. Как с голодного края. Сырое, полусырое… Желудок как лужёный!
Конечно, она достала сигареты. Из выреза платья, с засунутой туда зажигалкой. В мягкой пачке, дешёвые. Очевидно, прятала в лифчике. От кого? От «мамани»?
Валентина смотрела на свою собеседницу и старалась представить её маленькой. От того образа, что нарисовал маньяк: светлой, именно светлой, солнечной – что бесило его больше всего! – девочки остались только веснушки на щеках и на лбу. Лицо отекло вниз, губы сложены в усталую гримасу и давно не тронуты помадой; морщины собрались у глаз складками. Плохо мытые волосы кое-как собраны на голове, скреплены заколкой с трещиной. Взгляд тусклый. И ноги… Ну конечно, у неё-то самой не лучше, но сквозь ремешки тапок были видны вывороченные артритом суставы.
Василина глянула на неё и… обо всём догадалась, конечно. Вставила сигарету в угол рта, жёстко, по-мужски, придавила зубами, щёлкнула зажигалкой. Со злостью проговорила:
– А чего ждали-то? Да. Трое спиногрызов! Да, впятером в «двушке»… Крыша течёт, мокрицы лазают. На двух работах пашу! Полы в ЖЭУ мою и потом в прачечной чужое говно полощу! Ну?! Чего хотели-то от меня?!
А Валентине внезапно пришло в голову, что, по большому счёту, и спросить-то ей у этой рано постаревшей бабы не о чем. Помнит ли она Нестеренко? Даже если помнит, какой из этого прок?! Какой он был? Да разве она знает. Они не общались, кроме этого случая в лифте. Мальчишек играть в «резиночку» не берут… Родителей она его не знает.
Всё, что Валентине пришло в голову, это спросить:
– Больно было тогда… когда на кнопки наступили?
Она сразу вспомнила свои ощущения – в ванной у Гуся.
– А вы как думаете? Я, правда, сначала ничего не поняла… Ору, тарабаню в дверь, маманя открывает… она уже тогда попивала у меня; в общем, я пробежала в ванную, следы кровавые. Сижу, из пяток это дерьмо выколупываю. Кнопки в ванную сыпятся. Так это он подстроил?
– Неужели вы не догадались?!
– Да ну вас! Мне бы и в голову не пришло! – огрызнулась Василиса. – Нет… ну, была мысль, что он, дурак такой, но… но чтобы придумать такое!
– Он ведь и лампочку потом вам разбил.
– Да. Заноз стеклянных мелких тоже понасажала. Мне подруга говорит: напишите на него заявление! А маманя моя… Ей всё фиолетово. А знаете… – вдруг заявила она, – меня это разозлило только! Кому там не нравится?! Да пошли вы на хер. Я тогда до осени так и не обувалась почти. Ну, до школы… Это вот подружайке моей, Любке, родители запретили. А моей мамане было по барабану.
– Он, наверное, видел вас потом… не раз.
– Хрен его знает. Я не следила за ним. Зимой, помню, нарочно босиком в хлебный бегала. Тут спуститься-то, из подъезда в подъезд. Видите окна заколоченные? Там он и был.
– Знаю.
Из окна снова послышался детский плач. Василиса чертыхнулась; потом из той кухни, где безобразил не виденный Валентиной обжора Тимофей, высунулось лицо соседки – не менее помятое и усталое, чем лицо Василисы.
– Вась… Мож, детским питанием покормить её? У меня есть. А то ведь орёт она у тебя постоянно!
– Вот и покорми!
Женщина помолчала, потом спросила, со злым интересом:
– А что, бандитом стал, да? Раз прокуратура интересуется?!
– Почти.
– Жаль…
– Жаль?!
– Ну да. Я потом уже, в училище когда поступила, с парнями гулять начала, такого хотела. Типа умного. А вон – не сложилось. Первый вроде приличный был, а как обрюхатил меня, сразу с другой девкой обженился, москвичкой, и свалил. Тимошка вон – от него… Второй – козёл. Пил без просыпу, от цирроза и сгорел. От него у меня Анька. Каз-за! И третий раз… – тут она приложилась к бутылке, высасывая остатки пива, и призналась: – Да не помню от кого.
Валентина молчала, ссутулившись на лавочке. О чём было спрашивать? Почему эта женщина так глупо растратила свою жизнь?! Даже не попытавшись за неё побороться…
Но одно было ясно: именно то, что девчонка, тогда, по крайней мере, не сдалась – и, явно испытывая боль в заживающих порезанных подошвах, ПРОДОЛЖАЛА это, его и выбесило. Правда, так же было ясно и другое: эта женщина точно не станет новой жертвой маньяка. Кроме презрения, она у него ничего вызвать не сможет.
– Вы его больше… никогда не видели? – только и смогла спросить Валентина.
Веснушчатая скривилась. Махнула рукой, неопределённо: дескать, да пошло оно всё…
Оставалась какая-то пауза ещё, недосказанность, незаданный вопрос. Обтирая ступни – те уже высохли и казались на ощупь липковатыми от пива, – Валентина поинтересовалась:
– Кстати, простите, а почему «Шайба»? Это не от фамилии?
– Нет. Девичья – Шулякова, потом – Кочкина, потом – Малявко… Да я с семи лет, эта, в секции была! Вот тебе и «шайба».
Она отшвырнула окурок в сторону высохших мальв. Бутылку поставила под скамейку – заберут. И направилась к старым, много раз обитым-перебитым жестяными заплатами дверям подъезда.
Прощаться было бессмысленно, но Валентина всё-таки сказала ей в спину:
– До свидания… Извините.
Тоже встала, пошла. Дом этот находился на самой середине улицы, переходить её можно было по нерегулируемым переходам, расположенным – и тот, и другой – метрах в двухстах. А машин вроде и не было. И только Валентина подошла к поребрику, как услышала:
– Стойте! Вы тапки забыли!
Василиса торопливо шла к ней с тапочками – ну да, конечно, от всех переживаний она снова забыла об этой детали своего туалета. Но самое страшное заключалось в том, что, отдавая Валентине эти чёртовы тапочки – пропади они пропадом! – веснушчатая обронила:
– Вы спрашивали… Да, чёрт. Видела я его, похоже, совсем недавно. Уже, правда, без очков и не такой худой. Но узнала. Шёл с какой-то девчонкой малолетней.
– Что?! Где?!
Принявшая тапочки из рук женщины и уже сделавшая пару шагов прочь, Валентина Литовка застыла примерно на середине проезжей части. Слова Василисы нагнали её именно там, ударили в сердце охотничьей дробью, чуть не разнесли его…
Но больше она ни сделать, ни спросить не успела.
Раздалось рычание заведённого мотора, потом скрип тормозов – потом удар, шлепок грузного тела об асфальт и заполошный крик выскочившего водителя:
– Ё* твою мать, какого ж х*я ты, бл*дь, тут образовалась-то?
Новосибирск, Центральный р-н, прокуратура НСО.
ВАЙДЁНОК и ГОРИНА
Раиса Максимовна Горина поднималась на второй этаж городской прокуратуры в приподнятом настроении. Загоревшая на даче, попарившаяся в баньке – жаль, нет снега, чтобы тут же в него нырнуть! – цветущая, с макияжем, с ухоженными ногами в великолепных испанских полубосоножках, в отглаженной форме… Если бабе сорок пять, баба ягодка опять! Она наслаждалась свой сорокапятилетней красотой и в душе при этом каждый раз вспоминала разбухшую тётку-прокуроршу из Центрального, с её уродливыми тапками, очками безобразными и секущимися волосами в пучке на затылке. Такую же неприбранную, в форме – сущим мешком! – девку из ПДН. Из женской части следственной группы только, пожалуй, эта дочка прокурорского работника, блондиночка, на уровне была, а остальные… Коровы в форме!
Вайдёнок тем не менее, похоже, в таком же расположении духа не находился. Глянул на Горину – не очень приветливо. Так как он сам её вызвал, зашла без стука, без формального «разрешите…», сразу – быка за рога:
– Пётр Антонович, доброго здоровья! Докладываю: все улики по делу подозреваемого Астафьева собраны! Улики великолепнейшие, «неубиваемые», я бы сказала…
– Вы присаживайтесь, присаживайтесь…
– Да, спасибо. Так вот, в настоящий момент подозреваемый Борис Астафьев скрылся, но я подала в федеральный розыск, и, так как, по нашим данным, он направился в сторону Горного Алтая, этот регион и станет его ловушкой. Мышеловка уже захлопнулась, и…
– Вы чаю будете? – перебил прокурор, сразу уничтожив её боевой настрой.
– Н-нет… спасибо.
– А зря! Я – буду. Сонечка! – это в интерком. – Чаю для меня. Так вот, разговор долгий будет. Давайте, по всем уликам, подробненько.
Горина чуть-чуть растерялась. Холёные руки раскрыли папочку.
– В каком порядке, Пётр Антонович?
– В любом. Как говорят в картах: «ходи по одной, не ошибёшься!»
– А… хорошо. Ну, начну с главной. Итак, сотрудник ПДН Советского РОВД Антонина Морозова обнаружила подпольную порностудию, оборудованную в частной квартире на Шлюзовой. Затем, в ходе оперативных мероприятий, задержали некоего Таращука, Дениса, с рядом материалов…
– Стоп, стоп. Каких материалов?
– Которые у подозреваемого были в его кабинете, в поликлинике, обнаружены. Также гражданин Таращук признал, что по его заказу делал для него другие фотосъёмки того же, развратного характера… Более того, подозреваемый тоже, вероятно, имел доступ к студии и производил там фотосъёмки с несовершеннолетней, например Людмилой Венериной, которая…
– Вы мне конкретизируйте, Раиса Максимовна, что за фотосъёмки?
– С голыми стопами… Пётр Антонович, но там такие подробности, что, простите…
– Ну, ну, ладно! Мы с вами оба профессионалы, нас «подробностями» не напугаешь.
Горина, чуть пунцовея – сама она весь видео- и фотоматериал и с этой «студии», и из кабинета просмотрела и с профессиональным цинизмом в глубине души признала, что некоторые фото… весьма художественны! – так вот, показывая своё смущение, детально и рассказала. Вайдёнок слушал. И нехорошее предчувствие закрадывалось в душу женщины: городской прокурор много знает. Слишком много и по делу, и вне его. И гораздо больше, чем предполагает Горина. Вот слово «со стопами» его не удивило, и дальнейшие детали особого впечатления, похоже, не производят…
– Раиса Максимовна! – снова прервал он её. – Вы юрист. Мы на процесс с этими голыми пятками выходить будем? Половые органы, гениталии на фото и видео фигурируют? Нет. Ну, грудь есть, но это тоже не криминал. Облизывают, и что дальше? По этой анкете «ножной» вы мне даже и не говорите ничего! Скачал из Интернета, поди докажи! Так, ладно… И что этот… вытаращенный?
– Таращук. Он опознал заказчика этих материалов по фоторо… то есть по фото, оставшемуся в архиве ОВИРа. Подозреваемый в конце девяностых в Горном Алтае получил паспорт взамен утерянного и сразу же женился, а через короткое время выехал с женой, Еленой Павловной Астафьевой, во Францию. Вернулся через год. Гражданка Астафьева ныне проживает в Швейцарии, кажется… Ну, пока как-то так. Следователь Лидиев поехал в Горный Алтай, разбираться на месте.
Вайдёнок морщился, словно его больной зуб донимал. Массировал ладонью лысеющий затылок.
– Опознал ваш Таращук подозреваемого по фото из ОВИРа?
– Так точно.
– А по другим фотографиям? Этого Астафьева?!
Горина внезапно ощутила, как под ней трещит паркет – который по требованию Вайдёнка оставили специально в кабинете этого старинного особняка. Трещит так, что в любой момент она провалится в тар-тарары…
– А… видите ли, Пётр Антонович, его фотографий… Ну, в общем, не удалось обнаружить.
– Как?
Прокурор вытаращил свои немного рачьи, навыкате, круглые глаза на Горину.
– Как – не обнаружили? Жил-был человек, где-то учился… Родители…
– Ну, родители умерли, они очень старенькие были, поздний ребёнок. А школа, м-м… Я проверила в бывшей школе сто восемьдесят, в Дзержинском. Там по году обучения такой Астафьев есть, но ни одной фотографии… Ну, если это прямо всех одноклассников на уши поставить, но нам что это даст? Что касается фото из военкомата, то такой Астафьев, этого года рождения, в армию не призывался. Ну, и дела там тоже в таком беспорядке, они в аварийном здании находились. Это целая экспертиза нужна…
Пол уже не трещал – он грохотал. Руки Гориной, побледневшие, судорожно тискали папку.
– Кр-р-асота-а-а! – выдохнул прокурор. – Стало быть, мы человека-невидимку ищем. Точнее, которого как будто не было, и вот – бац! – в каком, получается, возрасте? А, в двадцатисемилетнем, вдруг объявившемуся во плоти. Потрясающе, Раиса Максимовна.
– Пётр Антонович, ну что я могу сделать?! Таковы реалии. В картотеке МВД Астафьева нет. Но у нас есть его отпечатки… Правда, в квартире на улице Учёных отпечатки все стёрты. А из кабинета его пальчики мы всё-таки сняли. И главное, в кабинете этой поликлиники, где он работал, мы обнаружили некоторые улики… например, курительную трубку, совершенно точно, там те же крошки табака, что и на одежде убитой Шиловой, чиновницы.
Похоже, и на этот раз полученная информация прокурора почему-то не устраивала. Давно принесённый чай он долго-долго помешивал ложечкой, к двум кускам рафинада на блюдце так и не притронулся; пил мелкими глотками.
– Табака, говорите?
– Ну да…
– Так. Это прямо чудесно… Прямо шерлокхолмство! По пеплу табачному… Не маньяк, а картинка!
– Пётр Антонович… ну мало ли… у маньяков такое бывает – они же привязаны… к своим привязанностям… то есть я хотела сказать, что…
Сбилось всё внутри у Гориной – как часовой механизм сломался, шестерёнки вышли из повиновения.
– Хорошо. И только его там отпечатки?
– Н-нет… ну, там, ещё других людей… Но их тоже в картотеке… нет…
Что-то случилось с голосом Раисы Гориной – какой-то песок туда просыпался, шестерёнки начали заедать, слова выскакивали с паузами напряжённого дыхания. Она торопилась.
– В комнате этой студентки, Екатерины Полонской, также вещи убитых в Ельцовке девчонок! Плеер и заколка для волос! – Раиса едва ли не кричала. – А по эпизоду с Евсеевой… Скальпель, которым была ампутирована часть конечности Евсеевой, а именно мизинец, с её кровью, обнаружена в цветочном горшке подруги Поклонской, Гимаутдиновой, при обыске комнаты в её общежитии! То есть и с ней – он побывал вместе. И там ещё игла от шприца с усыпляющим…
– А там чьи отпечатки? На скальпеле?
– А там… там никаких. Подождите, подождите немного! Оперуполномоченный лейтенант Курилов установил, что Астафьев год назад водил принадлежащую ему автомашину «Хонда-Сивик», белого цвета, госномер… – спотыкаясь, женщина назвала цифры и буквы. – А по эпизоду с Евсеевой фигурировала такая автомашина, приезжавшая на место её гибели за двое суток до обнаружения тела! Оперативным путём товарищи Сыромятников и Курилов установили гараж, он оказался в кооперативе «ГЭСстроевец-4» в районе микрорайона Шлюзы, произвели вскрытие. Там, в этой машине, «Хонде», обнаружена кровь Евсеевой, также кровь Шиловой, в багажнике, и отпечатки пальцев Астафьева!
Вайдёнок вздохнул: хрипло, рычаще. Так, отступая в заросли, рычит амурский тигр – отказавшись от нападения, но предостерегая. Потянулся всем бочкообразным телом.
– Одним словом так, Раиса Максимовна… Если вы из этой кучи говёшек слепите обвинительное – я вас поддержу. Если нет – пеняйте сами на себя. Меня в Генпрокуратуре предупредили уже: никаких ошибок. Они губернатору дорого обойдутся.
– Да мы вот, когда найдём Астафьева…
– Вот когда найдёте – и поговорим. Смотрите, как бы «конторские» его не нашли раньше вас! – предупредил он, имея в виду ФСБ. – У них это дело на контроле. Особенно после того, как мы с одним «железно виновным», Сухомлиновым, обгадились!
– Я понимаю всё, Пётр…
– Группа у вас нормально работает?
– Ну, как… Тут сейчас пока, пока не поймали… Работаем, связи нащупываем. В этом направлении. Вот эта Гимаутдинова, она тоже пропала. У которой в комнате скальпель и…
– Людей хватает?!
– Справляемся. Правда, Курилова придётся отпустить, у него мать с тяжёлым переломом попала в травму, шейка бедра… Ставится вопрос о том, чтобы он повёз её в Курган, к Илизарову. Сыромятников отгулы взял, ну там просто уже некуда ездить на человеке… Лидиев в Горном. Ну вот, товарищи Синичкин, Князьева и советник юстиции Литовка работают.
Про Валентину Горина ещё ничего не знала. Хмурый Вайдёнок, даже не пообещав людей, отпустил её. По коридорам прокуратуры, которые она только что прошла, задорно цокая каблуками, сейчас тащилась, как старая кляча. И странным образом, до ужаса хотелось скинуть босоножки, казавшиеся сейчас кандалами…
Новосибирск, Советский р-н, Студгородок НГУ.
СЛЕДСТВЕННАЯ ГРУППА
Примерно за полсуток до разговора Гориной и Вайдёнка, утром, на четвёртом этаже студенческого общежития НГУ Света Князьева разговаривала с новым персонажем. До этого она долго пыталась выудить что-либо осмысленное из речей заведующей общежитием, но комендантша долго рассусоливала на тему, что-де, Катька-то, и нахалка была, каких свет не видывал, но вот чистоту в общагу-то она принесла, да! И ничего из этого разговора, из сбивчивых описаний комендантши Света Князьева не почерпнула. Для рыхлой сорокавосьмилетней женщины все были на одно лицо: и студенты, и студентки, и никаких особенных привычек она за ними не замечала, кроме одной: жрут, пьют, сношаются и дверь постоянно входную не закрывают. И всё.
Видимо, этот разговор утомил и саму заведующую. Она постоянно оглядывалась и вдруг, заметив проскользнувшую через холл фигуру – а сидели они в крохотной крепостце вахтёрши, – заголосила:
– Светланапална! Светланапална! Тута к вам человек…
И запоздало представила:
– Светланапална. Наш культмассовый сектор. Она с ними и возюкалась-то… Может, она чего знает?
«Культмассовый сектор» оказалась рыженькой тщедушной девушкой в джинсовом костюмчике, стареньких кедах – теперь Князьева всегда обращала внимание на ноги! – и в больших роговых очках. Работала она аспиранткой на кафедре русской литературы и первым делом, покраснев, предложила зайти к ней «на чашку чая», а потом, когда Света зашла, – покурить.
В коридорчике своего общежитского блока аспирантка скинула кеды; взяла сигареты да так и вышла на холодные, в серую крапинку, бетонные полы общаги; когда поймала взгляд лейтенанта милиции, снова залилась краской, объяснила:
– Ой… а ничего, что так? Привыкла уже… да у нас тут так чисто!
– Ничего! Я бы тоже, но я на работе! – через силу улыбнулась девушка, наблюдая, как неестественно худые, прозрачные почти, с фиолетовыми жилками, ноги «культмассовички» храбро ступают по безжалостному бетону.
…Оставаясь в джинсах, курточке и босой, Светлана Шкирдягова, культмассовик, отвела её в рекреацию на этаже, пробитую с двух сторон солнечным светом через широкие окна; присела на подоконник, закурила, аккуратно стряхивая пепел в затейливые красные банки-пепельницы, деликатно укреплённые на стенах, с вполне политкорректными надписями: «ВЫ МОЖЕТЕ КУРИТЬ, НО ЭТО ОЧЕНЬ ВРЕДИТ ВАШЕМУ ЗДОРОВЬЮ! МЫ БЕСПОКОИМСЯ ЗА ВАС!» Светлана с завистью оглядела эти баночки, опорожнявшиеся, видимо, достаточно регулярно, заметила:
– Как у вас чисто… Действительно! В других общагах банку из-под кофе на пол поставят – и пока она не переполнится, не убирают!
– Катеринина заслуга! – с гордостью сообщила тёзка Князьевой. – Как она «Босоногий патруль» завела, всё… всё скотство исчезло!
Далее культмассовичка рассказала много чего интересного. Обо всей эпопее с «босоногой жизнью», которой девушка заразила своё общежитие, как некоторые заражают чем похуже – быстро и наверняка.
– …понимаете, она ведь всех убедила! – с жаром говорила молодая женщина, упираясь голыми ногами в погнутую временем и вандалами батарею. – Я сама руковожу экологическим клубом… Такае, понимаете, была у неё… внутренняя сила!
Оказывается, Екатерина Поклонская организовала в честь завершения сессии «босоногую дискотеку». Такого рода мероприятия обычно происходят в пристройке к общаге, так называемом «Студцентре» – большом помещении с цветомузыкой под потолком, допотопными колонками и щелястым деревянным полом. Комендантша всегда была резко против дискотек, ибо после них помещение Студцентра приходилось убирать силами всех трёх имеющихся техничек. А прибыль, с учетом самого дорогого билета ценой в тридцать рублей и массы человек, проходящих «на халяву», оказывалась смехотворной даже для ди-джея, соглашавшегося работать только за водку… Катерина поставила вопрос наоборот: если ты приходишь обутый – двести рублей вход, если приходишь босой – ноль рублей. Бесплатно. И билеты распространяла только она.
Светлана добросовестно записывала, изредка перебивая молодую женщину вопросами. Например, про ухажёров Кати. Аспирантка кафедры русской литературы честно ответила: вились много, но толковых не было.
– …хотя нет! – спохватилась она, гася сигарету в красной банке. – Был один… Кажется, Борис? Или Игорь?! Он странный такой… Знаете: «Как Чайльд-Гарольд, угрюмый, томный, в гостиных появлялся он!»
– А почему «странный»?
– Он никогда в глаза не смотрел! – тонко заметила её собеседница. – Всё время мимо. Или в тёмных очках ходил. Знаете, мы на этой дискотеке такую энергетику получили… чудовищное было ощущение открытости, дружбы! А этот… он так высокомерно разговаривал, будто каждого по плечу похлопывал… но сама Катя к нему хорошо относилась.
Между прочим, Светлана Павловна рассказала, что в общаге Екатерина и её загадочный приятель в этот день устроили в общежитии «перформанс». Вот как это выглядело…
– О! Это была такая штука! Мы даже проректора по науке пригласили… Он у нас журфак и филфак курирует! Представьте: в зале, посредине, расположена груда газетных листов. Неделю макулатуру из дома таскали! Люди становятся в круг, выбирают из груды газет листы и передают по кругу… А круг устроен спиралью… Два последних аккуратно укладывают листы один к одному. Таким образом на сцене строится Башня. Звуковым фоном этой сцены стало такое… знаете, только шуршание газет, щелканье стиплеров. А диктор у нас монотонным голосом зачитывал «Алфавитный указатель газет и журналов». Подписочный… в ритме рэпа! Там такие издания есть, умора! Как же… «Объединённый бюллетень известий мелиораторов Адыгейской области»! Одеты они были в чёрные джинсы и в простыни, накинутые наподобие пончо, с такой трафаретной надписью: «ВНИМАНИЕ! ИНФОРМАЦИОННАЯ ОПАСНОСТЬ!» и стилизованным знаком… знаете, как у антиглобалистов «Радиоопасность». Конечно, все босиком были – чёрный педикюр, помню, тушью чертёжной наносили. А на головах – хайратнички со свисающими элементами: гильзами от автоматных патронов на веревочках. Катя мне сказала, что они в военном училище это всё набрали. И вот, когда Башня достигла приличной величины, акция закончилась. Главный Жрец объявил им о том, что теперь каждый может потанцевать под информационным дождём. Вы не представляете, что началось! Все бросились на сцену, разворошили кучу, рвут газеты, подбрасывают вверх, кидаются бумажными шариками… Это был просто, понимаете, катарсис! Вроде как строили Информационную Башню, строили, зомбированные, а потом всё… революция!
От полноты чувств Светлана Павловна захлебнулась сигаретным дымом. Потушила третью по счёту сигарету, спустила бледные босые ступни на пол и, поправив очки с толстыми стеклами, виновато спросила:
– Я… не слишком сложно рассказала?!
– Всё хорошо… Опишите, пожалуйста, этого Бориса, – попросила Князьева.
Ей, мучающейся в туфлях на невысоких, но всё же каблуках, было невыносимо завидно.
Дверь комнаты, с многозначительной надписью на английском «ЗДЕСЬ ЛЮБЯТ ВСЕХ!», открыли нормальным ключом: в отличие от ключа от комнаты Екатерины, этот дубликат у заведующей был. Второй обыск попросил провести Лидиев, задержав свой отъезд на Алтай: хотя и первый принёс результаты, следователь был недоволен. К этому моменту подошёл запыхавшийся Наливайко, с большим старомодным портфелем, на чёрной истёртой коже которого хищно поблёскивали латунные замочки, – и так же хищно они щёлкнули, когда Лидиев переступил порог комнатки и криминалист цепко схватил его за локоть:
– Артур Генрихович! Стойте!
Следователь, ничего не понимая, но повиновавшись, остановился на пороге. Комнатка Селены, такая же угловая «однёшка», сияла чистотой. Стол, тумбочка, трюмо; тщательно заправленная кровать, постер Леонардо ди Каприо на стене; шкафчик, облезло-белый, полосатый забавный линолеум… На окне с кремовыми шторками – цветок. Какой – Лидиев определить бы не смог, не силён он был в этом! – но издали понял: засох. Окончательно засох цветок, изломился своим стебельком, уронил чешуйки листиков на подоконник. Недели две-три он, наверно, жил в нежданно случившейся пустыне…
Криминалист склонился над этим линолеумом. И вытаскивал из портфеля колбочки и коробочки. Поняв, что Лидиев и Шкарбан за его спиной с изумлением наблюдают за этими манипуляциями в чистой и, казалось бы, никем не потревоженной комнате, криминалист пояснил:
– На полу отпечаточков-то – море! Кто-то лак тута разлил… и босой топтался. Погодите-ка, я щас вам их миллион соберу!
И правда, на квадратах света линолеум лоснился и переливался странными узорами.
…С этого пола они собрали много отпечатков – эксперт только успевал сметать белый порошок и щелкать фотоаппаратом. На цыпочках опер и следователь прошли в комнатку, бегло осмотрели: точно – всё сохранялось в идеальном порядке. Книг тут было на порядок меньше, зато нарядов, аудиокассет и женских журналов – целое море. Искать в нём что-то было бессмысленно – можно было бы утонуть. Но Лидиева интересовал цветок. Он попросил Наливайко:
– Журнальчик мне дайте какой-нибудь… ну, самый старый.
– Сейчас…
Расстелил на подоконнике. На развороте сверкала красавица в алых «лабутенах». Выдернул стебель умершего растения из горшка, сам горшок опрокинул на журнал, стукнул…
В сером пепле земли селёдкой сверкнул скальпель. С лезвием, испачканным тёмным.
Селену Гимаутдинову, обитательницу комнаты, действительно не видели тут уже больше двух недель – это Синичкин с Князьевой выяснили, доложили. Лидиев опустился на застеленную кровать. И в его ягодицу что-то вонзилось комариным, злым и тонким укусом.
– Оу!
Лидиев вскочил. Что-то ужалило его через плавки и светло-серые брюки… Откинув синее байковое одеяло, он увидел: в истерзанной, местами разорванной простыне постели торчит иголка.
Иголка от одноразового шприца.
А Наливайко, о чём-то балагуря со Шкарбаном, сеял порошок на зеркало. Держа в руке иголку, Лидиев очумело посмотрел на это зеркало и увидел: специальная взвесь нарисовала на зеркале след, повторяющий когда-то нарисованный на нём помадой, а затем наскоро стёртый номер: 66-76-80.
Через час они покинули общагу. Лидиев позвонил в отдел, за ними прислали ГНР-ку. Пока водитель отлучился в соседний магазин – за кефиром и творогом, которые заказала ему жена и которые он так и не мог купить в суете разъездов, стояли, курили у бело-голубой дверцы. Лидиев был мрачен, Шкарбан – молчалив, Князьева – ещё напугана, Синичкина отправили на поиски подруг Селены. А Наливайко – как всегда, казался весёлым. Он боролся не на живот, а на смерть с замками своего портфеля и бормотал:
– Лак. Понимаешь ли, для этих, как его? Ногтей! Видать, разлили. И потоптались, не заметили. Слышь, Генрихович, а у нас в дактилокартотеке Центра отпечатки босых ног есть? Хрен там… нету! А сейчас надо бы.
Шкарбан уже успел поговорить с двумя парнями, которые сидели на скамеечке перед общагой и лениво обсуждали, где бы достать денег и куда идти за пивом; милицейская машина их спугнула, но в дверях они налетели на Синичкина, который поймал одного, поднял за шкирку, встряхнул… и вытряхнул из него любопытную информацию. Оказывается, Селена четыре недели назад была привезена сюда на милицейском «УАЗике» поздно ночью и довольно пьяная. И выгружена в непотребном состоянии, причём с трусиками в руках – что немало позабавило пившую пиво на скамеечке компанию. Они попробовали к ней привязаться, но девушка невнятно послала их куда подальше и поднялась на этаж. А дней через десять её вынес, тоже пьяную в драбадан, из общаги под вечер какой-то хорошо сложённый мужик в тёмных очках. Вынес и усадил в какую-то белую машину, кажется, «Хонду». Номер они не запомнили, но в память им врезалось, что в урну рядом с общагой кто-то точным швырком выбросил пустую пачку сигарет «Мальборо». Круто!
Уже в машине, когда сели, Лидиев выдохнул:
– Божешки мой… Как я устал от этого дела, ребята!
– Ничего, Аснар Генрихович! – попыталась подбодрить Князьева. – У нас вон сколько чего… И даже номер телефонный есть.
Следователь прикрыл глаза.
– Да. Будем думать. Очень хорошо думать.
