ПИРШЕСТВО БОСЫХ (законченный вариант). Глава 12. Французские фантазии

Академгородок, центр. Воскресенье.

КАТЯ и БОРИС

– Насилие иногда тоже – способ… – медленно протянул Борис, рассматривая пену тёмного «Гиннеса». – Интересно только… Ты сама до этого додумалась? Я ведь тебе не говорил.

Катя кивнула. Они сидели с «патроном» на веранде знаменитой «Поганки» – то есть почти что там, где они познакомились. Девушка – в чёрном брючном костюме на футболку с неярким принтом, штанины короткие и расширяющиеся книзу, обматывающиеся вокруг её тонких щиколоток; Борис – в белых брюках, «гавайской» рубахе с райскими птицами и соломенном «стетсоне». И, естественно, оба босы. И если ногти на крупных ступнях мужчины просто хорошо подстрижены, то на ножках девушки они сверкают нежно-голубым лаком, который идёт её серо-голубым глазам.

– Я не знаю, что на меня нашло… – тихо проговорила Катя, водя ложечкой по остаткам кофейной гущи на дне чашки; пила уже второй «капуччино». – Но я решила, что не смогу так, если сама не… сама не пройду это!

Документы из папки она прочитала ещё в электричке, куда пересела из трамвая. Спокойно. И поразилась. Здесь было всё о дочке Ираиды, об Алёне. Её полное психологическое описание: физические данные, даже размер обуви – он-то зачем? Данные об её увлечениях, интересах, определённые посты из соцсетей, какие-то справки из поликлиники… Как он это всё собрал? Но самое главное, что начало угнетать Катю уже после девятой-десятой страницы, так это ощущение явной суицидальной направленности незнакомой ей Алёны. Девчонка явно шла к попытке самоубийства, возможно, не первой…

Приехала к себе – но спать не стала. Зашла в соседнюю общагу, там обитала одна из знакомых, которая, в отличие от «подработки» Кати, каждое лето устраивалась просто торговать на рынок – неважно чем. Китайской обувью, овощами или пивом.

Та, большая, грубая, с рябым от оспы лицом, от просьбы, изложенной знакомой, ошалела не меньше – она была просто в шоке. Но озадачилась. Потом долго-долго мялась, выдавила наконец:

– Ну, эта…, короче! У меня знакомая баба есть… она, вообще, на микрорынке нашем рыбой торгует. В «деревяшках» живёт. Ну, короче… Она может…

– Почему именно она?

– Она того… Ей бабы своих алкашей отправляют. На эта, переплавку.

– Чего? На «перековку», может быть?!

– Ну, что-то типа этого. Чтобы от бухла хоть на время отучить. Она им концлагерь устраивает. Гоняет, как козлов. Они, типа, в норму приходят. Она железная, ваще.

– Пойдёт…

– Ну, пошли на остановку.

– Обижаешь, подруга. Для езды такси есть.

Катя могла себе это позволить. Сейчас. И когда они с этой девчонкой садились перед общагой в недорогую, но вполне презентабельную, сверкающую «Ауди», водитель которой по каким-то причинам «таксовал», двое студентов, куривших на скамейке, их, конечно, заметили.

Один, зло выплюнув окурок мимо урны, заметил:

– Вот шлюха… которая тёмная. Катька, кажется.

– Почему «шлюха»?! А эта вторая, страшная, я её знаю, в туалете минет делает.

– Ну, бля, какая разница! Но не шариться же босой… а эта вот…

– Так она с какой-то сектой связалась. Типа босоногих-прошаренных.

– А прикид, видал? Джинсы фирмовые, не Китай тебе.

– Ну, так за это башляют… За босоножество.

– Вот и говорю – шлюха.

И он сплюнул себе под ноги. Как раз в доказательство того, что ходить босиком – это ходить по «плевкам и харчкам».

Борис сейчас не спеша набивал трубку. Золотистые нити табака погружались в чашку её, придавливаемые посеребрённой «пяточкой». Потом задержал трубку в руках, произнёс задумчиво:

– С того времени, как я тебя встретил, утекло очень много воды, образно говоря… А вода – самая совершенная энергетическая субстанция в мире. Кстати… больно было?

– Очень! Девушка, можно ещё апельсинового сока? Свежевыжатого? Спасибо.

 

…Торговка оказалась ошеломлена предложением не меньше, чем её знакомая; Катя слышала их разговор, нервно переступая голыми ногами на холодных и липких половицах лестничной площадки, ощущая всю их гниль и напластования пыли, табачного пепла и тех самых «харчков». Диалог был очень понятен: «Она чё, ё*нутая? Да ты ох*ела… Да ну, на х*й! Да, бля, чё за х*йня?! Не… А чо? И бабло? Не, бля, вы обе точно п*зданутые! И чо, месить её, что ли? Бля! А она в ментовку не побежит?! А синяки?!»

Рябая выскочила из этой квартиры, мокрая от пота. Скороговоркой выпалила:

– Добазарилась, короче, бабки отдала, а мне чо за это будет?!

Катя молча сунула ей в руки двадцатидолларовую бумажку.

А дальше началась жесть.

Торговка рыбой — ширококостая баба огромного размера, в засаленном халате; с неприбранной головой и грубыми, как топором рубленными чертами лица. Оглядела Катерину с ног, босых, до головы. Ухмыльнулась:

– Ну, понятно, е*анутая всю голову… точно хотишь?

– Точно!

– Раздевайся.

– Что?

– Заголяйся, говорю! Полностью!

Слегка подрагивая от неожиданного приказа, девушка разделась. Донага. Баба забрала её одежду. Протопала куда-то вглубь квартиры – сырой, тёмной, прокисшей – в резиновых галошах на босу ногу; вынесла таз, вонючую лохматую тряпку и  маленький обмылок.

– Вот. Чтоб хата через час блестела, как у кота яйцы! Поняла?

– Да. А почему…

– А чтоб те, сука, жисть мёдом не казалась!

Совершенно голая Катя начала убираться. Это было страшно. Босые ноги разъезжались в грязи, покрывавшей эти полы – вот почему хозяйка ходила в калошах!  В большой комнате спал очередной «клиент», на боку; около тахты – большая лужа его блевотины. По углам, по щелям бегали жирные, откормленные тараканы, посверкивая коричневыми спинками.

А ещё хозяйка, периодически заходя в комнату и наблюдая за уборкой, лупила девушку полотенцем, смотанным на конце в тягучий жгут. По спине, по голым ягодицам. Приговаривая: «Давай, сука! Ты у меня жрать это будешь! Давай, работай!»

Борис раскурил трубку. Усмехнулся.

– Ну, что ж… Через «дно» ты прошла. Вот, пожалуйста, наблюдай. Там нет этой парадигмы – босиком или нет. Там чистой воды насилие.

– И они об этом не думают?!

– Нет. Насилие, это… это бить морду. Ну, условно говоря. То есть просто грубая сила. Для пыток нужен более утончённый аппарат восприятия. В своё время Святая инквизиция очень этим отличалась – туда брали именно хороших «пыточников». Испытывающих наслаждение от ощущения боли их жертв.

– Так можно?!

– Можно. Для каждого. Инстинкт доставления страданий ближнему зашифрован в самых глубинах нашей психики, это от первобытности… Но он редко выходит наружу. И более того, если он выходит, то редко кто с ним может справляться. Дай ногу.

– Что?

– Ногу дай! Положи на стульчик.

Катя усмехнулась. Она уже знала руки Бориса, прикасавшиеся к её голым ступням. Она уже знала то наслаждение, которое охватывало её от такого «массажа»… и она положила ступню на коричневый велюр кресла. Узкую, длинную, с хорошей выпуклой пяткой.

А он прижал к ней трубку. Между пяткой и взъёмом, в самое нежное место; в трубке горел табак – горел жарко, как в домне, раскалял её. Через три секунды девушке стало нехорошо, через пять ей захотелось орать, несмотря на его суровое: «Терпи!», через семь она отдёрнула голую ступню.

Борис с ухмылкой засунул трубку в рот.

– Чёрт! Блин, больно, капец! – пожаловалась девушка. – Это точно нужно было, патрон?!

– Ну, ожога у тебя не будет. Термическое воздействие минимально.

– Да? Да мне показалось, у меня кожа слезла! Хм… ладно… Ну и что это было? С вашей точки зрения психологии?!

– Я наслаждался твоей болью… – спокойно проговорил Борис, выпуская клуб дыма. – Нет, ты правильно пойми: не ТВОЕЙ болью именно. Ну, допустим, была бы на твоём месте… да та же Селена. Градус наслаждения был бы тот же.

– Почему?!

– Гормоны. Ты испытываешь адскую боль. В твою кровь выводится дофамин, серотонин и окситоцин – чтобы её приглушить. Учёные ещё не исследовали этот процесс… Ну, потому что лабораторные опыты такого уровня немного выходят за рамки этики. Но есть предположение, что выброс гормонов, условно говоря, у жертвы провоцирует выброс таких же у палача. То есть… Жертве больно, а ему приятно.

– Жуть какая-то…

Девушка ещё рассматривала свою подошву. Нет, ожога нет. И её по-прежнему удивляло то, с каким спокойствием её патрон рассуждает о таких страшных вещах.

– Да, жуть… Из древних времён. Когда казнь собирала толпы. Люди собирались смотреть, как жертвы варят в кипятке, как им выламывают суставы на дыбе, как их раздирают на части хищные звери… всё это в генетической памяти человечества.

Он показал чубуком трубки на ступни девушки.

– Красивые пальцы ног… Я давно тебе хотел сказать. Так вот, представь, что я ломаю их. Эти твои суставы. Молотком, например. Больно?!

– Страшно представить!

– А я получаю удовольствие. Твои гормоны передаются мне. Вот и смысл этой пытки. Это двигательная основа всех маньяков.

– Блин… хорошо. То есть совсем не хорошо. Ну и когда меня по заднице мокрым полотенцем лупили, это что было?!

– Катя… Ты уже взрослая и опытная. Тут не о ней разговор. О той, которая лупила. О тебе разговор… Ты прошла через это, выдержала и получила возможность, силу и право самой доставлять боль другому. Неважно, физическую и моральную. Это – сила. Среднестатистический человек двадцать первого века её лишён. А у тебя она есть. Признаться, я с нетерпением ждал этого момента.

Девушка внимательно посмотрела на своего визави. В глазах Бориса сейчас светилось какое-то странное выражение: и гордость – видимо, за неё, и неброский оттенок боли, сожаления…

Катя хмыкнула. Закинула ногу на ногу и чуть приподняла штанину. На белой, матовой коже её ног отчётливо выделялись свежие кровоподтёки. Так обновка, купленная ей в бутике совсем недавно, оказалась кстати. Борис проследил за этим движением взглядом, усмехнулся – немного цинично.

– И ты, как я догадываюсь, всё молча терпела?

– Да. Я ж на четвереньках ползала, когда полы драила… А она сзади меня по ногам – раз, раз! Ужас, как хотелось орать.

– Знакомая ситуация. Две вещи особенно распаляют насильника: оказываемое сопротивление и полное его отсутствие. Твоя специалистка явно знает толк в этом деле!

…Под конец тётка расчувствовалась и даже подобрела. Она и сама устала не меньше Кати; щеточка чёрных усов над мясистой верхней губой намокла от пота. Бросила: «Кончай давай. И помойся иди, я тебе там титан воды согрела!» Ванная комната у неё на удивление оказалась чистой, а когда Катя помылась и, одевшись, вышла на кухню, стол был застелен дешёвой, но новой клеёнкой. Хозяйка достала из холодильника початую бутылку водки.

– Будешь чуток?

– Нет, спасибо.

– Ну и хер с тобой. А я выпью.

Она, видимо, до конца не верила, что «клиентка» расплатится. Скривилась, глядя на зелёные иностранные бумажки:

– Не фальшак? Ладно… Слушай, всё-таки не пойму, девка, за каким лядом тебе это надо было?

Катя, как могла, простыми словами объяснила. Тётка залпом опрокинула в свой большой, с золотыми зубами, рот, полстакана сразу, привычно, занюхала тоже привычно – рукавом засаленного халата – и сообщила:

– Да уж… Ну, может, оно и так. Меня вон мой мужик поначалу метелил, как собаку какую. Живого места не было. Зато я теперь каменная…

Собственно, то, что Катя хотела, она получила. Теперь надо было переходить к основной части задания.

Да, на белокурой, причём натурально белокурой худышке, пристроившейся за столиком у каменной чаши фонтана, всё было чёрным: кроссовки, джинсы, кофточка и даже ветровка. От этого бледная кожа её рук, с просвечивающими венами, казалась почти прозрачной, а выражение лица – страдающим. И Катя тут же вспомнила то, что написал ей Борис в качестве инструкции… Пирсинг в обеих выбритых бровях, чёрный лак на ногтях, бритвочка на тонкой шее, синим подведённые глаза кричали: я не хочу жить, помогите мне умереть.

Эмо? Да, похоже, они именно так называются. Вечная чёрная тоска, мрачные ритуалы, интерес к смерти…

Катя по дороге купила в киоске молочный коктейль; отпила пару раз на ходу. Побалтывая содержимое в руке, подошла. Нагло отодвинула второй стул и хлопнулась на него:

– Здорово!

Каким образом Борис заманил сюда, на встречу, дочку Ираиды, Катя не знала. Да и неважно было. Сейчас Алёна смотрела на неё удивлённо и чуть испуганно – на её голые, запылённые ступни, художественно порванные джинсы и футболку, уляпанную пятнами масляной краски.

– Это… ты?

– Это – я! Чё, кайфово тебе так?

– В смысле?

– В чёрных тонах.

Алёна пожала плечами. Ну да, это её зона комфорта. Катя сделала ещё глоток, а потом, придвинувшись к девчонке – благо, что села именно так, специально для этого движения, – вылила остатки коктейля её на грудь. Прямо на эту бритвочку.

Та даже вскрикнуть не успела. Белёсая жидкость потекла на джинсы, забрызгала ветровку.

– А так?!

– Ты… ты что? Ты…

– Не ори. А то я тебе лицо сейчас разобью, нос поломаю. Я хулиганка. Сиди на попе ровно.

Именно так – напролом. Играть на подавление. Поломать сразу! Алёна ещё не могла прийти в себя, пыталась отряхиваться. И Кате пришлось пойти ещё дальше. Она мимолётно оглянулась: не наблюдает ли кто за ними пристально, но несколько обретавшихся неподалёку карапузов были увлечены голубями, а родители – ими, бегающими, и поэтому… Поэтому, когда Катя схватила прядки светлых волос Алёны, намотала их на кулак и, рванув вниз, прижала голову той к столу, со стороны выглядело, как будто две подружки летним вечерком мило секретничают, шепчутся.

– Не ори! – хрипло выдохнула Катя в бледное ухо, тоже опирсингованное. – Вон пацан на скамейке, видишь? Это кореш мой. Он вообще сидел. Будешь орать, он тебя ножиком пырнёт и дальше пойдёт.

Несчастная Алёна только всхлипнула. А Катя продолжила, отпустив её, медленно:

– Ну чо сидишь, как обоссалась? Снимай кроссовки.

– За… чем…

– Снимай, сука!

Из этих кроссовок явились узкие, как и у Кати, ступни, обтянутые носочками – конечно, чёрными, только ещё более худые и костлявые. Не давая Алёне опомниться, девушка содрала их с этих ступней, грубо, причём один при этом лопнул. А потом ещё движение прихваченным из дома швейцарским перочинным ножичком, был у Кати такой, – и штанина джинсов распалась надвое.

– Вот теперь норм! – довольно заметила Катя.

Пара движений, и исполосованные тем же ножиком кроссовки полетели в ближайшую урну.

И вот тут Алёна наконец заплакала. Тихо, почти беззвучно, устрашённая и совершенно раздавленная…

Сейчас, слушая Катю, Борис меланхолично курил. Официантка принесла им апельсиновый сок и двести граммов коньяка. Мужчина помолчал, сонно посмотрел на ровные ряды пятиэтажек, весело крашенных в разные цвета по сторонам зданий, спросил:

– Тебе было её жалко?

– Да. Но ты же написал: это было ей нужно.

– Да. Продуктивная жалость – это хорошо. Помогает сохранить голову. И потом ты её повела, так?

Катя встала. Отошла к перилам веранды; несколько мужиков, бизнесменского вида, сидевшие метрах в десяти, озадаченно смотрели на неё, не в силах мысленно соединить её босые ноги и элегантный наряд. А девушка ещё и шаркнула голой подошвой по бетонному полу.

Пусть любуются. И ужасаются.

– Если быть точным, я её потащила… – призналась Катя. – Как буксир.

– Правильно. По всякому дерьму, верно?

– Не то слово. Ты же знаешь, там через дорогу – мини-рынок. Так вот, потащила по его задам. Там на асфальте и помидоры гнилые, и окурки, и шкурки банановые… Ну и, само собой, это самое!

– Что?

– Какашки! – Катя счастливо рассмеялась. – Ты бы видел, как она шла.

– На цыпочках?

– Нет. Она просто не верила, что идёт по всему этому голыми ногами. Не успевала отфиксировать, поэтому шла.

– Отлично. Что дальше?

– Потом – «Чернобыль».

 

…Да, Катя знала это место. Болтушка Селена как-то говорила ей о недостроенном корпусе института – совсем рядом с университетом; о том, что у них на курсе есть сатанисты и там собираются. Катя тогда из чистого интереса туда пошла: правда, обутая, конечно, ибо она тогда не знала Бориса и не работала с ним. Увидела на полу первого этажа нарисованную мелом пентаграмму, остатки свечей и тёмные пятна. Впрочем, по остаткам перьев тут можно было не переживать за людей – в жертву, похоже, приносили обыкновенных голубей.

Вот туда она повела Алёну. Босые ноги той после грязного асфальта мини-рынка искупались в липкой болотистой грязи – тут тропинка проходила через низину, и всегда тут хлюпало под ногами; протащила по щебню, остро кусающему подошвы, по какой-то стихийной свалке, явно изобилующей и стёклами, и чем-нибудь ещё.

Маленькая аптечка при Кате была, конечно. Борис всё предусмотрел.

Алёна между тем от первого шока отошла. Слёзы, расплавившие декоративную «эмовскую» раскраску, высохли и испятнали личико разводами. Она в какой-то момент выдавила:

– Зачем… ты так со мной?!

– Ты же хотела умереть, дура? – грубо бросила Катя.

Об этом было красноречиво написано в дневнике Алёны, который случайно обнаружила Ираида, прибирая её комнату. И похоже, это и стало причиной её обращения к Борису.

– Да… но…

– На хрен твои «но». Ты думаешь, это красиво будет?! Нет, это будет в говне. Смерть всегда в говне!

 

Сейчас Борис, выколотив трубку о край урны, – встал, отошёл, деликатно заметил:

– А ты сильно изменилась, Катерина. Когда я тебя встретил тут… в первый раз, ты была очень… мягкая.

– Конечно. Девочка-припевочка. Я думала, что всё в шоколаде.

– А сейчас?

– А сейчас я знаю, что шоколад может быть и горьким… – Катя усмехнулась. – Патрон, не надо только меня жалеть. За этот месяц, ну там полмесяца… с тобой я, считай, год прожила. Совершенно новый. Кстати, у тебя новая трубка? В прошлый раз пузатенькая такая была.

Мужчина небрежно махнул рукой.

– У меня, как у опытного «трубочника», их штук восемь. То была «пипа», французская… Не могу найти дома, куда-то завалилась. Ну, давай, давай, про самое интересное!

 

…Конечно, они обе немного порезались. Катя это отслеживала: не так, чтобы в лохмотья, но темноватые влажные следы на пыльном бетоне лестницы без перил их босые ноги оставляли; ничего страшного. Алёна, похоже, начала относится к этой боли как к неизбежности, воспринимала её как часть пути. Что ж, в этом и был замысел.

Наверху, на чёрной крыше с изодранным, рассохшимся толевым покрытием, гулял ветер. Зелёный покров Академгородка переливался под ними ковром. Катя села на эту пыльную, замусоренную поверхность, ноги разбросала. Достала пачку сигарет, захваченных из общаги, закурила. Противно, конечно, но так нужно «по сценарию». Алёна стояла у кирпичной стены, держась за неё, как за соломинку.

– И что мы… сейчас…

– Сейчас – прыгнем! – сухо отрезала Катя. – Вместе. Ты же хотела? Вот и прыгнем.

Её спутница пошатнулась.

– Ты чего-нибудь пока придумай. Помолись или ещё там чего… – лениво проговорила Катя. – Всё, подруга, конец.

 

Борис допил коньяк. Медленно, смакуя. Встал. Тоже подошёл к перилам. Катя не смотрела в его сторону, но поймала себя на мысли, что ей приятно ощущение её босых ног с таким же босым и гораздо более старшим мужчиной.

– Значит, она сломалась на самой последней секунде.

Девушка перегнулась через перила. Тут невысоко. Всего лишь полтора этажа. И внизу – ещё столики.

Если рухнуть на них, в щепки разлетятся.

– Да… – негромко сказала она. – Я даже уже испугаться успела.

 

…Она действительно успела испугаться, когда поставила Алёну рядом с собой на самый край этой крыши. Самый-самый.

– Ну? На счёт «три» – прыгаем! Раз…

Рука Алёны, которую Катя держала мёртвой хваткой, ходила ходуном. Билась, как пойманная птица.

– Два…

Катя, чуть прикрыв глаза, своей голой ступней наступила на ногу Алёны, придавливая эти тонкие худые пальцы, эту птичью лапку.

И тут Алёна буквально завыла:

– Неха-а-ачу-у-у!

Катя молча швырнула своё тело назад, увлекая и свою спутницу. Она знала, что делает: позади них – старые, местами прожжённые, местами сгнившие матрасы, обиталище бомжей.

Кто-то, кого она хорошо знала, старательно стащил их в это место – поэтому разбить головы при падении назад им не грозило.

Они долго лежали так, на спинах, бессмысленно смотря в чистое небо, наливающееся спелым сиреневым оттенком сумерек. И Алёна пробормотала несколько раз, глухим голосом:

– Не хочу – точно… Совсем не хочу!

 

Сейчас – не сумерки, сейчас, наоборот, время ланча; по небу гоняются друг за другом белые клочки облаков, солнце изломанными бликами крошится в окнах «Поганки». И ласковый, нежный ветерок.

– А потом? – тихо спросил Борис.

Катя очнулась, как от сна.

– А потом мы болтались босиком по Академу. Как две… как две дурочки.

– Почему «дурочки»?

– Да потому, что эти ваши… гормоны пробили. Хохотали, как сумасшедшие, что-то пели, не помню. Трезвые обе, а такое ощущение было, что напились. Нас даже автопатруль на Морском остановил, документы проверил. Ну, в том смысле, что по базе пробили. А мы – ни в одном глазу; отпустили. И мужик какой-то увидел нас: о, какие «босоножки» весёлые. И букет нам купил. С ним Алёна домой и поехала.

– Что ж… Операция успешно завершена. Думаю, в голове дочери Ираиды всё устаканилось.

– Да… – отозвалась Катя. – Она пишет: в фитнес-клуб собирается записаться. И на курсы шитья и кройки. Желание жить вернулось. Патрон, а почему это было всё?

– Я думаю, естественная реакция на отсутствие внимания со стороны матери. Ираида сама понимала, что ошибку допустила… Так. Ну, теперь переходим к «Озирису». Там тренировка продолжится. В понедельник будут три клиента.

– «Подсадные»?

– О, Катя, обижаешь. «Подсадной» – только один. А остальные протестируют и себя, и нашу подопечную контору. Девушка, принесите счёт, пожалуйста.

Катя в очередной раз отметила: взгляд молоденькой официантки прошёл по ним обоим с разным выражением. По Борису – со смесью любопытства и восхищения, а вот по Кате – с презрением и злостью.

От Бориса это не укрылось тоже.

– Привыкай, Катя! – усмехнулся он. – За ощущение свободы надо платить. Сегодня мы в этом убеждаемся.

– Но почему… почему именно на меня – так?

– А ты – наглая босая самка. Рядом с преуспевающим мужчиной. Она же видела, сколько я чаевых ей оставил.

– Чёрт вас возьми с этими всеми…

Последнюю фразу девушка сказала без злобы – даже со смехом. Да, новая жизнь и новые знания. Спускалась она с веранды гордо, впереди Бориса, как бы красуясь.

 

ИНТЕРМЕДИЯ С МОДЕЛЬЮ.

Новосибирск, Железнодорожный район. Агентство «Арт-Дизайн». Понедельник.

ЖАН ГИШАР, ХРИПУНЦОВ и ЭМИХ

Павел Дмитриевич неторопливо промял сигару в пальцах; её коричневое, мягкое, но с ощутимой упругостью тельце приятно ложилось в пальцы. Затем он поднёс к обрезанному кончику пламя зажигалки Zippo; только профаны обжигают бока сигары жёлтым язычком – Хрипунцов знал, что, вопреки расхожему мнению, ни черта это сигаре не даёт. Ни дополнительного оттенка вкуса, ни запаха. Между тем, почти автоматически совершая эти операции, отточенные не одним годом курения сигар, он слушал Гишара, сидевшего напротив – в майке, непонятного цвета и формы штанах, в сандалиях на босу ногу, откуда торчали его длинные и изогнутые, как у гориллы, пальцы. На плечах Гишара горел цветом осенних листьев жёлтый пиджак.

Француз только что разложил перед Хрипунцовым пробные фотографии.

– Oui, ca ira, – небрежно сказал по-французски Хрипунцов; язык он знал отлично, и Гишар его понял: пойдёт, мол.

Понял и довольно улыбнулся. Заговорил с жаром.

– Видите ли, мсье Pavel, эта мысль пришла ко мне спонтанно. Я увидел тогда её босые ноги, pieds nues на этом чёрном фоне… И вот мы немного попробовали. Вы знаете, я планирую сделать целую серию. Это будет просто фантастика! Виолу мы снимем босиком в разных местах. Очень хорошо на фоне колонн вашего Opera… Да, именно так! Сочетание этих старых колонн и голых ног – это изумительно. Я такого ещё не снимал. Потом сделаем галерею: она на улице, у какого-нибудь памятника. А можно ли будет ей сесть на памятник мсье Lenine? И голыми ногами обнять его за шею, скрестить?

– Можно будет… – рассеянно ответил Хрипунцов. – Слушайте, Гишар, а почему вам кажется, что будет эффектно снимать её так?

– Как?

– Босиком. Без обуви. Почему вы не снимали так, скажем, во Франции?

Француз издал губами характерное для иностранцев «Пфф!», которое означает их снисходительность к русским, живущим вроде бы на одном с ними континенте, но в то же время на другой планете.

– Видите ли, я работал с мсье Лисовски… А потом с «Ред Старз». Это ужасно. Это убого! Огромные девушки, большие ноги. Все в чудовищных туфлях. Они не могли разуваться. У них испорчены ноги. А главное, мсье Pavel, лицо.

– Лицо? Вы полагаете, у босой Виолы будет лицо иное, нежели у босой Курниковой?

– О да! Абсолютно верно. Вам скажу. Знаете, в Париже я тоже часто вижу босоногих людей. Мужчин, женщин, девушек… у меня в офисе нет строгих правил, я помню, что одна или две сотрудницы постоянно ходят босиком – им так удобнее. У нас это нет – нельзя фетиш…

– Не понял?

– Footfetish. Это мощная штука, мсье Pavel. Так вот, у нас нет общественного запрета на footfetish. Поэтому босая американка… или француженка ничего не чувствует. А ваши босые девушки… О, это великолепно! У них на лице такая смесь, такой melange стыда и азарта, радости и испуга. О! Они целомудренны и развратны одновременно.

Хрипунцов хмыкнул. Тихонько коснулся края пепельницы – в виде раскрытых женских губ, и столбик пепла тотчас упал в них, рассыпавшись.

– …я уверен на двести процентов – как это у вас, русских? – jelezno! Я уверен, что эта фотосессия будет фурором в Брюсселе. Мы будем с ней долго работать. Чёрное трико, красный пояс. И голые ступни с голыми руками. Лица нет. Лицо, грудь, зад – это всё пошло, банально. Я никогда не делаю банально. Это будет фото её голых ног – фото настроения. Э, понимаете, ступни? Они борются. Они обнимаются. Они целуются. Они устали! Это ново. Подберем ей пару. И обязательно – в городе. Я вам говорю: славянки с их природной стыдливостью здесь единственные персонажи. Вы знаете, я плюну на контракт с «Ассошиэйтед Пресс» – дьявол с ними, подождут… Но это будет грандиозный фотопроект.

– Ну-ну, мой дорогой Гишар, – Хрипунцов улыбнулся, – вы меня убедили. Вы знаете, что наши модели в вашем полном распоряжении. Вы можете их раздевать, разувать, заставлять ходить по стёклам или спать на гвоздях… Да, да, я шучу, конечно. Всеё, что вам необходимо: машина для выезда, свет – будет в вашем распоряжении. Когда приступите к работе?

– На следующей неделе. Пока можно делать пробы в ателье.

– Отлично. Я вам верю.

– О! Formidable! Тогда я погружаюсь в работу, мсье Pavel?

– Несомненно. Звоните, если понадобится моё вмешательство.

Когда француз ушел, Хрипунцов развернулся в кресле и упёрся взглядом в тёмную, непроницаемую стену кабинета: отделка мрачная, но зато ничто не отвлекает от размышлений. Яростно закусил кончик сигары… Та-ак.

Гишару виднее. Это волк опытный: не зря он выторговал его у «ЛИС’Са» за цену втрое большую, чем обычно платил за фотографов. Если он говорит «ноги» – значит, это так. Но что будет иметь с этого Хрипунцов? Выставка «ЕвроФотоЭкспо» даст больше Гишару, чем ему, Хрипунцову.

Ну да, да, права на использование фото – совокупные. Гишар, конечно, продаст их западным журналам за очень хорошие деньги. Если сделает выставку, как обещает, то это тоже прибыль. Она покроет расходы Хрипунцова и на приглашение фотографа, и на премиальные Виоле.

 

Но… что будет потом?! Чёрт возьми, а потом будет простая история. О Виоле узнают, непременно – московские акулы, они нос по ветру держат, каждое значимое событие в модельном мире отслеживают; несколько московских коллег уже звонили, пытались выведать, каким проектом у него занимается француз. Значит, пройдёт месяц, ну – два, и всё. Виола упорхнёт в Москву. А там, поди, Гишар её не оставит. И, возможно, Париж. Хрипунцов её потеряет. Навсегда.

 

Значит, надо получить с этого двойную выгоду. Какую? Дым сигары кружился над ним, свиваясь в причудливые образы на антрацитово-чёрном фоне. Хрипунцов даже не заметил, как уронил столбик пепла на ковёр… Потом ещё раз крутнулся в кресле, обратно. Фотографии. Да, Виола босиком вот на фоне чёрной драпировки, вот – красной. Вот её удлинённые, фарфоровой лепки ступни сжимают высокий бокал для мартини. Вот – руки, покорно положенные на щиколотки. Удивительная гармония босой ступни и пальцев рук: одно продолжает другое. Так… А это что Гишар сделал? Ага. Похоже, это уже компьютерная обработка Селиванова. Выпуклый, с видимой глазу шероховатостью, сосок женской груди и наложенная на него голая ступня Виолы. Так это же её грудь! Острая, с выпуклыми розоватыми шишечками. А, он подбирал цвет: розовый лак на ногтях пальцев ног и этот оттенок соска… Н-да. Неплохо. Хороший эротический подтекст… Возможно, под влиянием этого снимка мысли директора модельного агентства приняли другое направление.

А если… Нет, Виола, конечно, не будет участвовать в проектах, которые он сам называл «левыми». В провинции одними модельными показами не проживёшь, Хрипунцов давно планировал поднять как можно больше бабла и свалить в Москву или Питер, заняться чем-нибудь покрупнее. Да, конечно, он, как умный человек, с открытым криминалом и явной порнографией не связывался – себе дороже. Да и не всякая модель подойдёт. Девушка должна быть, как он выражался «разумной шлюхой», и если продаваться, то за очень хорошие деньги. И без риска. Некоторые из моделей обслуживали проект «голого эскортинга»: нагишом, но в туфлях на высоченных каблуках разносили напитки на закрытых вечеринках. Некоторых он успешно продавал стриптиз-бару «Зажигалка». Некоторых подкладывал в постели денежным людям; за хорошего «папика» девушки платили по строгой таксе.

Виола на такое не пойдёт. Родители – интеллигентные люди, занимают положение в обществе… Чёрт, а что такое этот «футфетиш», о котором говорил Гишар? Надо бы узнать. Может быть, с этим направлением поработать? Но тут надо знать, что предлагать и кому предлагать.

Однозначно: надо сделать так, чтобы Гишар сделал своё дело, но Виола никуда не уехала. Это раз. Второе: надо исследовать ТЕМУ, найти рынок и втянуть девушку туда. Мягко. И ещё договор, да… Когда фотографии будут готовы и Гишар укатит с ними, предлагая свой звёздный товар – и он знает, кому! – договор должен сработать. Правда, деньги получит Виола. Но: опять же, она знает правила. Надо делиться. И тут Хрипунцов тоже получит как минимум половину, если не больше.

Хрипунцов ещё раз переворошил фотографии. Рассеянно. Потом потянулся к кнопке телефона, под которой было подписано: «СБ» – и рука замерла, так и не прикоснувшись. Нет, Эмиха мы тревожить не будем. Для этого есть другой человечек…

Хрипунцов звал его «Обделывателем Дел». Жил Обделыватель далеко, в пяти часах езды, но ради такого дела – примчится. Хрипунцов усмехнулся, представляя, с каким изяществом тот «обделает» очередное задание, и решительно набрал междугородний номер… код города Барнаула.

Гишару – своё, а ему, Хрипунцову, – своё. И побольше.

 

В то время, когда Гишар, мурлыча себе под нос какой-то французский мотив, спускался по лестнице вниз, начальник службы безопасности агентства, Адольф Фридрихович Эмих, сидел в своем кабинетике – буквально под апартаментами Хрипунцова, решая непростую задачу. Это помещение было затеряно в самом тёмном закоулке ателье, занимавшего бывший особняк купца Вишнякова, известного всему дореволюционному Новониколаевску как дамского угодника. Особняк основательно перестроили, а Эмиху достались покои прежней экономки, отъявленной скряги: с низким потолком, странной конфигурацией комнаты, изобилующей нишами, углами и всего лишь с одним крохотным окошком вверху, в окончании глухого эркера. Комнату Эмих обставил тщательно, но уже не с той мрачностью, что царила у шефа. Более того, три стула, кресло, письменный стол и шкаф никому из посетителей бы не запомнились по причине их полной безликости, ординарнейшего светлого цвета изделий Новосибирской мебельной фабрики, и только несколько человек знали, что мебель изготовили для начальника СБ по личному заказу и особым чертежам.

Эмих сидел неподвижно, застывшим взглядом глядя в дверь, в желтовато-коричневые разводы дерева. Перед ним на столе лежал только что полученный ответ из страховой компании. Павлу Дмитриевичу любезно сообщали, что СК «НСО-Гарант» приняла страховой платеж по договору страхования третьего лица и надеется на дальнейшее доброе сотрудничество. О предмете страхования говорилось невыносимо сухим канцелярским языком… но Эмих уже знал: Хрипунцов по просьбе Гишара застраховал Виолу на двести пятьдесят тысяч долларов. Точнее, не саму Виолу, а её ноги. И если быть совсем точным – ступни, а также всю часть тела до коленок. От ожогов, травм, требующих вмешательства пластической или обычной хирургии, пересадки кожи и т. д. При этом, если повреждения будут признаны «страховым случаем», то есть нанёсшим невосстановимый ущерб. Если Виола разобьёт стакан на кухне и наступит на стекло, это ерунда. А вот если что посерьёзнее…

Эмих размышлял. Не то чтобы договор его смущал: француз есть француз, он знает, что тело – товар, так на Западе принято. Но сумма! В случае чего, Виола получит деньги, Гишар останется без модели. Без её ног. А о том, что именно они каким-то непонятным образом взволновали фотографа, Эмих уже знал: вся ассистентская группа говорила. Так, первая задача: уберечь Виолу. Срыв проекта не должен произойти.

Опасность исходила от Васи Касабяна. Этот полукриминальный деятель был ему отлично известен. Виола не была его постоянной любовницей – личная жизнь моделей тоже находилась под определённым контролем начальника СБ, но пару раз она с этим человеком она успела встретиться. А он… а он – немного неуправляем. Прослушанный телефонный разговор это доказывал. Значит, предстояло решить сразу две сложных задачи: приставить двоих людей. Одного – к Касабяну, другого – к Виоле.

За плечами его был Афганистан, Иран, несколько лет в резидентуре в Египте; потом – Сирия и снова Афган. Двадцать два года в КГБ. Ушел подполковником. Эмих знал оперативную работу назубок, но сейчас чутьё подсказывало ему, что и в случае с Касабяном, и в случае с фотомоделью банальной слежкой, «наружкой», не обойтись. Слишком интимным представлялось дело. Слишком необычна ТЕМА, вокруг которой оно могло крутиться. Ноги. Ну и что? Простая вещь. На ум Эмиху пришли несколько случаев, хорошо, что не из практики агентства: модели плеснули в лицо кислотой. Всё, карьера закончена. Допустим, между ней и Касабяном, который вёл себя пока относительно спокойно, начнётся острый конфликт. К тому же он каким-то образом узнает о проекте Гишара… Узнает. Павел Дмитриевич будет делать этому проекту пиар. Какова тогда форма мести? Правильно. Облить её ступни кислотой… Как сделать так, чтобы внедрённый в группировку Касабяна человек оказался именно в этой ТЕМЕ? А человек, подведённый к Виоле, контролировал, опять же, именно эту часть её модельного тела?!

Адольф Фридрихович посидел ещё минут десять молча. Потом вздохнул и передвинул письменный прибор у себя на столе – обыкновенную чёрную вертушку с парой авторучек, наточенными карандашами… Прибор сдвинулся с места не сразу, с клацанием – и тотчас низ стола плавно выехал к коленям Эмиха, обнажая ряды миниатюрных карточек.

Эмих великолепно знал компьютер, чей монитор темнел у него за спиной, но картотеку вел по старинке – на бумаге. Так было надёжнее.

Через пятнадцать минут он набрал на мобильном телефоне два номера; оба откликнулись. Они ЗНАЛИ голос Эмиха, поэтому имён не требовалось.

И напоминаний – тоже. Адольф Фридрихович не сомневался, что максимум через полчаса агенты А. и Б., которых он знал, естественно, по прошлым годам работы, будут у него в кабинете.

 

Новосибирск, риэлтерская фирма «Озирис».

КАТЯ, БОРИС и ОСТАЛЬНЫЕ

Вот уже второй день риэлтерская фирма «Озирис» жила совершенно новой, необычной жизнью. Не всем эта жизнь нравилась, конечно; но деваться оказалось – некуда. Карина всё-таки рискнула: дозвонилась до Ираиды и попыталась закатить скандал. Неизвестно, насколько ей это удалось, но через час факс в офисе выплюнул приказ Ираиды по организации. В нём утверждалось, что «структурная перестройка работы офиса и новая имиджевая кампания проводятся в целях оптимизации рабочего графика и повышения продаж», и, в переводе с бюрократического языка на человеческий, объявлялась полная свобода для несогласных – свобода выйти вон.

Легче всего восприняли новый стиль Виталий Олегович и круглоголовый Стрижаков. Директор, похоже, с нескрываемой радостью избавился от необходимости носить строгий костюм с галстуком и облачился в такие же полотняные брюки, как и у Бориса, и светлую рубашку. Стрижаков же теперь носил джинсы, чуть подвёрнутые у больших, немного косолапых ступней и нехотя признался Виталию, что новые времена подвигли его на то, чтобы сделать… педикюр. А то, понимаешь, совсем всё запустил…. Нижние конечности!

Ольга Ипполитовна, тоже особо не переживала. С педикюром у неё было всё в порядке; и даже заметные слегка выпирающие шишки у оснований больших пальцев не портили эти ступни. А цвет их был натурально-бронзовый. Борис даже сделал комплимент по этому поводу, и пожилая женщина, чуть сморщив большой крупный нос, забавно хихикнула:

– Ой, да знаете… Я же по выходным езжу на дачу. Как с электрички выхожу, так и разуваюсь сразу же. По дороге, там пыль такая тёпленькая, ласковая. И на грядках тоже!

Сомнения у неё возникли только по поводу туалета – хотя даже Катя не смогла бы к его чистоте придраться. Ольга Ипполитовна, смущаясь, попросила у Бориса разрешить «туалетные тапочки». Но тот остался непреклонен:

– Ольга Ипполитовна, порядок есть порядок. Один для всех. А вам я встречное предложение сделаю…

– Какое?

– Если вы так озабочены чистотой нашего туалета, то почему бы вам её самой и не поддерживать? Я могу сказать Ираиде Григорьевне – завтра будет суперсовременный моющий комплекс. И доплачивать будут. Или побрезгуете?

Женщина поправила очки. Усмехнулась – и сверкнула карими глазами под линзами.

– А между прочим… Я ведь в рабочем общежитии выросла. Не побрезгую! Это ведь и правда идея. Всё в наших руках.

Лиана воспользовалась ситуацией по полной программе. На следующий же день она появилась на пороге офиса в струящемся платье, немного бесформенном, с золотистым пояском; на полной щиколотке поблёскивала золотая цепочка с камешком. И ходила она теперь особенно: она вышагивала, похоже, откровенно красуясь сытыми гладкими икрами и широкими, женственными ступнями. А чаще всего подходить стала к столу Стрижакова то за одной мелочью, то за другой и так же манерно отставляла назад голую ногу…

Леночке тоже смена имиджа никаких неприятностей не принесла. Она с удовольствием натянула на себя джинсы-капри и по офису стала бегать чуть ли не вприпрыжку: худые пятки  стучали по ковролину, как копытца. А на ту самую косточку щиколотки, где был цветочек, хной нанесла узор. Более того, именно она больше всего и говорила о том, что вызвало столь много изменений.

– Лиана, а вы каким кремом для ног пользуетесь? Да? Ой, я тоже его пробовала… А втирается хорошо?! Ольга Ипполитовна, а вы босиком по снегу ходили? Ну, вы как-то рассказывали… Ой, вообще интересно! Надо зимой попробовать! Карина Геннадьевна, вы не переживайте, трещины на пятках – это от нарушения обмена веществ, я в Интернете читала

Пожалуй, именно она, эта хрупкая блондинка, вошла в «новый режим» с наибольшей органичностью. Ей и в голову не приходило чего-то стесняться. Когда выяснилось, что закончилась бумага для принтера, девушка вызвалась сходить в магазин «Бухгалтер» на углу; собственно, ей, как самой младшей и регистратору, это приходилось не раз уже делать, но тут она выпорхнула за дверь и… и Лиана, скривившись, заметила в сторону секретарши:

– Ольга Ипполитовна, вы попросите, пожалуйста, её ноги помыть после возвращения, с мылом… грязи же натащит! Мне даже как-то не по себе стало…

– А что, так и пошла?

– Да.

– Может, быть, просто забыла?!

– Ольга Ипполитовна! Вы в своём уме. Как можно забыть ОБ ОБУВИ?!

Оксана буквально забаррикадировалась в своём кабинете. И передвинула стол – так, чтобы никто не видел её позы сидя. Главное – чтобы не видели, конечно же, её ног. Из кабинета не выходила, общалась со всеми через внутренний сетевой мессенджер и по телефону. Не вышла даже в курилку! Мягкосердечный Виталий Олегович вынужден был сам ходить к ней в кабинет с бумагами…

Но тяжелее всего, конечно же, пришлось Карине. Стойкая любительница мини-юбок, она заявилась в платье почти монашеского образца, почти балахоне – и до пят! Конечно, подол чуть-чуть открывал её несчастные, подогнутые пальцы, но всё-таки она упивалась тем, что вот как угодно, а свои ноги она не покажет! Борис, увидев молодую женщину, только фыркнул, пожав плечами: ну что сделать?! Формально ничего не скажешь, правило соблюдено. Карина Геннадьевна тоже бы с радостью заперлась у себя, но, как назло, ей надо было составлять график обзвона риэлтерами перспективных клиентов из базы, и приходилось то и дело ходить к ним по коридору, придерживая руками подол платья, чтобы не запнуться о него и не грохнуться на пол.

Клиенты уже давно не баловали «Озирис» своими визитами. Поэтому сегодняшнее появление их должно было просто перевернуть мир. Катя намеренно не стала спрашивать у Бориса, кто «подсадной», а кто нет – ей хотелось понять это самостоятельно!

Первая клиентка появилась сразу после обеда, на который Оксана пулей вылетела, обувшись, а Карина всё-таки устроилась у себя, и Леночка, снова выскочив за двери босой, принесла ей пончик, который Карина съела с чашкой кофе и страдальческим выражением лица.

Две первых посетительницы – мама с дочкой. Мама – туго сбитая, плотная, с татарскими раскосыми глазами и налитыми скулами, с короткими волосами, строгая. А вот дочь, наоборот, сущий чертёнок. Лет двенадцати, маленькая, шустрая, рыжеватая, всё лицо усыпано веснушками. Собирались перевезти к себе бабушку с Чёмского жилмассива; требовалась продать тамошнюю квартиру и расширить свою до трёхкомнатной.

Мамаша только недоумённо скользнула глазами по голым ногам Леночки, оценивающе окинула взглядом проплывшую по коридору Лиану и глянула на Карину, тут же попятившуюся назад, к себе. Имидж Виталия Олеговича почему-то удивления у неё не вызвал; директор приветливо поздоровался, направил её к Стрижакову – и мать кивнула дочери: в коридоре посиди!

А та оказалась весьма непосредственным ребёнком. Широко распахнув светло-серые глаза, девчонка воскликнула:

– Ма! А чего они бОсые все тут?

– Так надо, наверное. Не твоё дело. Посиди тут, я сказала!

Катя наблюдала эту сцену из-за стола Ольги Ипполитовны: ради такого случая туда поставили ещё один стул. Она усиленно делала вид, что работает с бумагами. Девочка, на которой были синие джинсы и снежно-белые кроссовки, посидела минуты три, потом соскочила с дивана, сделала круг по холлу, пригляделась к секретарше – довольно бесцеременно заглянув чуть ли не под стол – и спросила как ни в чём не бывало:

– Тётя, а вам не холодно?

– Нет, детка! – в тон есть ответила женщина. – Какое же «холодно»? Лето же.

– А вам?

Это она уже спросила Катю. Та только рассмеялась:

– Ноги отдыхают…

Девочка подумала. Сделала ещё один круг, рассматривая дипломы, висевшие на стене «Озириса». Потом направилась к стеклянному кабинету, где её мать разговаривала с риэлтером.

– Ма! А можно, я тоже разуюся?!

– Нет.

– Ну почему, ма? Они тут все так…

– Маша, не мешай. Сядь, посиди!

– Ма! Ну, я хочу!

Та, вероятно, поняла, что дочка не отстанет, махнула рукой:

– Делай что хочешь, не мешай нам только!

Катя с удовольствием наблюдала, как Маша стягивает кроссовки и носочки. И с не меньшим же отметила, что ноги у девчонки – здоровые, тренированные, даже слегка грубоватые, как у юноши-подростка, с развитыми пальчиками.

Однако сидеть на одном месте она долго не могла, и природного нахальства ей было не занимать. Лиану она поймала в коридоре.

Спросила прямо, с простодушным вызовом:

– А вам тоже нравится?

– Что?

– Ну вот так, голоногой?

– Допустим.

– А-а… Ну, у вас ноги ничо так себе!

Лиана подняла бровь: неожиданно! – и прошествовала к Карине с папкой бумаг. Девочка  стала снова бродить по холлу, явно намереваясь задавать новые вопросы, но тут появилась Леночка и спасла ситуацию.

– Тебя ведь Маша зовут?

– Ага.

– Маша, а ты аниме любишь?

– Обожаю!

– Хочегшь, я тебе мультик новый про Миоко-Кейчуцу покажу? – заговорщически спросила регистратор.

– Ой, круто!

– Пойдём ко мне…

Она увела девчонку. Ольга Ипполитовна вздохнула:

– Вчера с внучкой гуляла… Во дворе. Ей десять. Разрешила разуться в песочнице. И сама, грешная… раз уж у нас так пошло! Так и вернулись. Мать её – в крик, дочка моя: вы сдурели! Антисанитария! Заставила ноги чуть ли не со стиральным порошком мыть.

А когда Стрижаков и мама Маши вышли из стеклянного кабинета и девочка покинула обиталище Лены, то тоже – с кроссовками в руках шагнула за порог, не дожидаясь родительницы. Стрижаков, закрывая за ними дверь, посмотрел вслед, объявил:

– Ну всё, подобрала три варианта. Сейчас договорюсь и завтра на показ… Сделка будет! О, представьте, она и мать разула. Вон идут двое, радуются.

Лиана, стоявшая как раз в холле, у шкафа с картотекой, с лёгким раздражением прокомментировала:

– Ну чему радоваться? Идут, как две идиотки…

Ей никто не ответил: риэлтор ухмыльнулся, Ольга Ипполитовна вздохнула, Катя фыркнула.

Ещё когда они с Борисом обсуждали сегодняшний день, «патрон» заметил:

– У них будет двойной стресс. Первое: они сами предстанут перед клиентами в «неподобающем» виде. Второй: им надо будет этот вид объяснять. Своими словами.

– И ты считаешь, это как подействует?

– Шок. Но это только на первый раз. Потом – адреналин. И, как следствие, резкий всплеск работоспособности.

…Вторая пара посетителей стала ударом для Лианы. Она видела машину, которая подкатила к старому зданию и остановилась на стоянке, между «Пежо» Лианы и «Вольво» Виталия Олеговича. Это было алое итальянское чудо: или «Мазерати», или «Феррари», но сверкающее, лоснящееся, наверняка какая-то последняя модель. Легко выбрался двухметроворостый красавец в дорогом спортивном пиджаке, помог выйти сутулой некрасивой девушке в очках и мешковатом платье… Лиана замерла. Машина и этот красавец действовали на неё магнетически. Она, что называется, сделала «боевую стойку». А когда парень, вступив в холл, поздоровался, улыбнулся, проговорил:

– Квартирку хочу через вас купить… Поможете? – женщина сразу нашлась:

– Конечно, сейчас подберём. А у вас шикарная машина!

– Да я только что из Штатов! – отмахнулся парень. – Пять лет в НБА у них отыграл… Вот сестрёнке хочу подарок сделать.

При слове «сестрёнка» в тёмно-зелёных глазах Лианы засверкали искры. Значит, сестрёнка. Значит… шанс есть. И она, ещё более манернее переступая босыми ногами по ковролиновой глади, повела пару за собой:

– Ой, сейчас мы это сделаем запросто… Пойдёмте.

Катя слышала обрывки их разговора: «А вы тут как дома!» – «Да, вот, решили отказаться от условностей!» – «Интересно… в Америке тоже иногда…» И так далее. Да, если на кого адреналин и подействовал, так это на Лиану. Как настоящая самка, она уже оценила преимущества «нового стиля» и вышла на охотничью тропу. Конечно, будучи разведённой, она всегда находилась в состоянии полной боевой готовности…

Надо ли говорить, что из кабинета Лианы эта сутулая девушка вышла, держа в руках свои «балетки»?! Катя глянула на её ноги и пожалела: чуть припухшие, распаренные жарой, они, наверное, в первый раз за день ощутили такое блаженство…

От злости Лианы не осталось и следа. Она была – само очарование. Даже проводила клиентов до дверей. Потом подошла к зеркалу в холле. Посмотрелась, поправила локоны тёмно-каштановых волос и задумчиво, почти про себя, выдавила:

– Чёрт… что-то в этом есть!

А третий залп накрыл Карину.

Это был типичный «папик». Огромный, с каменным лицом, с наголо бритым черепом, собиравшимся на шее мясистыми складками. В пиджаке цвета не малинового – но столь ослепительно-синего, что резало глаза. С толстой золотой цепью на шее. А с ним вошла худая, вертлявая, дорого, но безвкусно одетая модница, как две капли воды напоминавшая Карину Геннадьевну периода «до» новых веяний. Разве что более мелкая чертами своего лица и более жидкая обесцвеченными волосами…

Мужик остановился на середине холла, по-хозяйски оглядываясь:

– Кароче! Тут надо хату по-быстрому продать… Уезжаем надолго.

Карина в этот момент как раз с директором вышли в коридор, стояли, разговаривали. В разрез платья выглянула худая пятка женщины с полоской пластыря. Ольга Ипполитовна пошла к шкафу за новой порцией бумаги, купленной Леночкой, Катя у столика с диванами раскладывала рекламные проспекты новостроек, доставленные курьером. И девица, обведя глазами холл, хлопнула ресницами, обильно унавоженными тушью, взмахнула золочёной сумочкой и завизжала:

– Котик! Пошли отсюдова! Они тут чо… секта, что ли? Они чо все…

– Помолчи! – рыкнул мужик. – И так полдня мотаемся… Алё! Ну, сделаем дело?!

Ему, похоже, было совершенно наплевать на то, как выглядят сотрудники риэлтерской фирмы…

 

Это был момент истины. Карина всё оценила и взвесила мигом. Как и Лиана, она обладала способностями суперкомпьютера, если речь шла о возможном денежном выигрыше. Как минимум она получит с этого жирного клиента отличные комиссионные, как максимум… Ну, её внешние данные точно перекрывают возможности этой вот, обесцвеченной. Грудь женщины завибрировала, казалось, увеличиваясь в размерах.

Забыв про подол, Карина рванулась навстречу. Наступила на него; что-то явственно треснуло… Ну, ничего. Карина, сверкая голливудской улыбкой, подхватила мужика за локоть:

– Конечно, конечно! Пройдёмте ко мне… Самая лучшая цена, я знаю, как сделать!

Девица всё ещё теребила спутника за рукав:

– Котик! У них тут грибок везде, наверное! Пошли в другое место, слышишь?

Катя поняла: их агентство в списке посещений не первое. И, вероятно, главным образом эту крашеную стервочку до сих пор не устраивала цена…

Спутник обесцвеченной побагровел. И рявкнул на весь офис – даже Стрижаков и Лиана у себя обернулись:

– Заткнись, я те говорю! Сядь вон, отдыхай.

Катя смотрела на секретаршу: та едва сдерживала смех, и сама девушка – тоже. Игра пошла по-крупному. Карина нагло увлекла мужика в кабинет… Леночки! Виталий Олегович видел это, но трусливо скрылся у себя, а сама Леночка в этот момент находилась в комнате архива, не стеклянной, в отличие от других, и всего этого безобразия видеть не могла… Оформление сделок – не профиль рекламного директора, но Карине было на это наплевать.

И она старалась. То так сядет, то эдак. Выпростает голую ногу из-под подола, закинет одну на другую, прокачивает, клавишами щёлкает, на лице – медовое выражение.

Обесцвеченная металась по холлу, как тигрица. Потом плюхнулась на диван, сбросила каблуки и дерзко заявила:

– У меня тоже… ноги устали! Вы мне воды можете принести?!

При этом она закинула голые ступни на разложенные проспекты. Хамство, конечно, но… Катя её отчасти понимала: не только заказ стервочки, срочная продажа квартиры, но и сам «папик» рисковал сейчас уплыть в другие руки. Точнее, совсем не в руки. А тут было чем погордиться – эти ступни, в отличие от ступней Карины, не имели ни одного изъяна: перламутровый лак идеальных ногтей, красивые пальцы, приятно утолщающиеся на окончании, отполированные пяточки…

Катя, избавив Ольгу Ипполитовну от тяжкой необходимости, принесла девушке бутылочку воды без газа.

И вот, через томительные двадцать минут, бритый с Кариной вышли из стеклянного аквариума. Карина щебетала, выгибаясь всем телом:

– Я вам обязательно завтра позвоню, Анатолий Семёнович… с самого утра. Я проведу работу, я думаю, мы сработаем по максимуму!

Обесцвеченная уже торопливо обулась. Даже не застёгивая ремешки босоножек. Но удар она нанесла у самой двери. Обернулась к Карине и, давая понять, кто тут «хозяйка территории», с мстительной интонацией заметила:

– Только не рано, пожалуйста… звоните! Мы с Толей любим с утра подольше поспать!

И наступила на подол платья. Каблуком-шпилькой. Нарочно, но словно бы – случайно. Карина отпрянула инстинктивно, треск повторился, и платье её, наверняка извлечённое из самого дальнего угла шкафа, окончательно треснуло по шву!

Карина ахнула от ужаса. Прореха прошла по боку, открывая  её тело до белья. Ещё миг – и оно свалится! Конечно, опрометью кинулась вглубь коридора, к себе. А весьма довольная собой блондинка щёлкнула сумочкой, вынула несколько крупных банкнот и небрежно бросила на журнальный столик:

– Компенсация… вашей сотруднице. Я нечаянно. Пойдём, котик!

Рыдания несчастной Карины Геннадьевны слышались из дальнего конца коридора, где располагалась хозяйственная кладовка.

 

ИНТЕРМЕДИЯ С КАСАБЯНОМ.

Новосибирск, Центральный район, Массажно-спортивный комплекс «Бани № 7»

Вася Касабян загнал свой «Мерседес» на тротуар, при этом перегородил путь прохожим, которые хотели бы миновать шикарный подъезд скромных «Бань № 7»: чёрный «мерин» теперь приходилось обходить по тротуару. Небрежно бросив ключи «быку» из личной гвардии, Вася прошествовал в холл, выложенный розовым мрамором, скинул кожаный пиджак на руки материализовавшемуся из воздуха швейцару и прямиком направился к большой мраморной лестнице с настоящими медными прутьями, прижимающими к ступенькам толстый ковёр огненно-оранжевого цвета. Разношенные кроссовки Васи оставляли на этом ковре темноватые следы… Резо встретил его середине лестницы – в этот раз обленился, собака.

– Здравствуй, дорогой! – с заметным грузинским акцентом проговорил Резо. Сам Вася говорил по-русски чисто, практически без акцента, чем очень гордился. – Здравствуй, проходи… Есть чем порадовать тебя, брат!

– Да ну? – угрюмо буркнул Вася.

– Есть новый массажистка! – Резо говорил по-русски уверенно, только иногда немного путал грамматику. – Ой, какая-а! Массаж делаит…

– Задницей! – оборвал его Вася. – Отвали, Резо. Я хочу просто поплавать и попариться. Девок гони, нах.

– Э, ничего ты не понимаешь, Вася! Это такой массажистка… На седьмом небе будешь!

Вася поморщился. Он был не в духе. Виола опять отшила его, дерзко заявив, что она хочет спать. Неутолённая любовь металась в грудной клетке раненым зверем. Он не хотел девок, не хотел рафинированных шлюх, не хотел никого – только Виолу! Но понимал, что пока – это не его уровня птица, силком не поймаешь. Да и агентство Хрипунцова серьёзные люди крышевали, тут расклад такой, что внаглую не попрёшь… Но от Резо не отвяжешься… Он партнёр по управлению этими роскошными банями, он с ним ещё в паре дел; в конце концов, наденет эту «массажистку» на одно место и выгонит. Вася к таким делам относился, как к бифштексу: главное – желудок мясом набить. Мясо – оно и есть мясо.

Он упал в изумрудную воду бассейна, под мягким голубоватым светом с подвесного потолка. Поплавал, освежая потное волосатое тело; потом прошлёпал в парилку, полежал на полке, бессмысленно глядя в обшивку из карельской березы. Потом с криком вылетел из парной, рухнул в воду. Несколько раз нырнул, уходя н глубину, вынырнул и ухватился за хромированный поручень_, отдуваясь. И у самого лица, на бортике, на красных мраморных прожилках, увидел ноги.

Вася зажмурился: вода стекала в глаза; фыркнул. Ещё раз посмотрел на это перед глазами, и внутренний голос его тихо сказал: «Вах!»

По-другому сказать было и нельзя.

Тем более нельзя было сказать, что это были ступни молодой женщины.

Это казалось машиной, совершенным механизмом, японским роботом, чьи безупречные металлические сочленения обтянуты розовой кожей, а на материал для отделки подушечек пальцев пошел суперсовременный латекс с бархатистой поверхностью. Пальцы были не просто длинными – они были даже непропорционально вытянутыми, каждая фаланга – как механический узел: шайба – гайка – контргайка – шайба. Большой палец отставлен от остальных. Мизинец прямой, сильный…

Вася поднял мокрое лицо кверху.

На бортике бассейна стояла девушка в бикини. Абсолютно безгрудая – два прыщика под клочками синей ткани. Болезненно худая – живот проваливается, Вася таких не любил. Но её ноги, похоже, начинались откуда-то от плеч, проходя через все тело стальными рельсами.

– Ты кто? – ошалело спросил Вася.

У неё было некрасивое лицо со следами оспинок. Высокий лоб и чёрные короткие волосы. Водянистого цвета глаза. Девушка не поменяла позы и спокойно ответила:

– Я ваш новый массажист. Резо сказал, что вы нуждаетесь в сеансе.

– В се-ансе? – хрипло сказал Вася. – Во, бл*дь! Ну ладно, посмотрим… Иди в массажную и раздевайся пока.

Он вылез из воды; постоял, наслаждаясь ощущением стекающей воды. «Вот же дура! – мрачно подумал он. – У Резо чо, глаза повылезали? Он бы ещё бабу-ягу мне послал! Сейчас чпокну её – и в шею».

Но, когда он зашёл в отделанный салатного цвета панелями массажный зальчик, девушка не лежала на кушетке голой, раздвинув ноги – как это делали прежние, стыдливо хихикавшие «массажистки», – а скромно стояла у кушетки, держа в руках белоснежное полотенце – под голову Васе.

Армянин остановился, тяжело дыша после плавания.

– Ты чиво, дура? – сквозь зубы процедил он. – Пашутить решила, да?

И он шагнул к ней, прикидывая, как сейчас возьмёт рукой за эту гибкую белую шею, как нагнёт…

– Мне кажется, изнасиловать меня вы всегда успеете, – смотря ему прямо в глаза, ледяным тоном произнесла его девушка. – Но сначала мне бы хотелось выполнить мою работу.

Вася остановился как вкопанный. Её металлический голос, её абсолютное хладнокровие и презрение к его волосатому накачанному телу, мускулам, жестокости и даже тому, что он мог с ней сделать, отрезвило его. Вася оскалился – как ему казалось, усмехнулся. Проворчал:

– Работу? Ну-ну… Давай.

И улёгся на кушетку. Раздеваться ему не требовалось: он и так был наг, а его главное достоинство болталось угрожающе, внушая трепет своими размерами. Вася лежал, краем глаза наблюдая за новенькой.

– Эй! – не сдержался он. – Ты почему руки кремом не мажешь, а?

Она зачем-то выдавливала крем на ровную, безупречно гладкую икру, издали казавшуюся вырезанной из слоновой кости.

– Мне руки не понадобятся! – услышал он.

В следующую секунду он ощутил, как её голая ступня коснулась его спины. Это было новое ощущение: прохладная, мягкая и в то же время очень ребристая, отточенная поверхность с нежной кожей. Ступня прошлась по позвонкам, и каждый из них девушка массировала большим пальцем ноги, да так, что Вася ощутил непривычную истому, проходящую волной по всему телу. Потом она переместилась к его ногам и начала также массировать подушечки его пальцев ног, нажимая на них, как на клавиши пианино. Вася покорился и затих.

Через три минуты он начал таять от непонятного блаженства.

Через пять минут эта голая нога, эта атласная кожа пятки и клавикорды пальцев проникли, казалось, в его тело. Пальцы ступней безошибочно находили какие-то сокровенные точки и играли ими, как на пианино; каждое нажатие воспринималось, как аккорд, как сигнал… Такого с Васей ещё не было!

Через десять минут он зарычал от наслаждения, раздирающего его тугое, перевитое мускулами тело. Начал хрипло подвывать в такт движениям этих ступней. Но встать почему-то не мог: слабость плескалась киселем в ногах и руках.

Через пятнадцать впился зубами в полотенце и понял, что мысленно в исступлении кусает пальчики этой невероятно сильной и нежной, умелой и сводящей с ума ноги.

Через двадцать три минуты он выпрямился на лежаке в характерной судороге всего лишь одного движения – две босые ноги неведомым образом разминали его шею, касаясь даже небритых щек! Чуть не потерял сознание от яркой вспышки в мозгу и к своему изумлению – даже страху! – осознал, что он… кончил.

Вот так.

Вася, переводя дыхание, перевернулся на спину – она ему помогла, что-то ловко убрав, – и прикрыл глаза. Ему ничего не хотелось делать; он плавал в блаженстве. Сквозь эту сладкую пелену услышал:

– Ничего не делайте… просто лежите… Вы хорошо расслабились.

Она вторым полотенцем бережно обтирала его бедра. Полотенцем, чуть смоченным какой-то душистой водой.

Прошло какое-то время, и Вася рывком, резко поднялся. Девушка стояла у напольных весов – неизменной принадлежности массажного зала – совершенно голая. Теперь Вася увидел её и вправду неразвитые, едва выпуклые груди подростка с крошечными розовыми сосочками-пуговками и, неожиданно, аккуратно выбритый треугольник паха. И худые ляжки, переходящие в подтянутые ягодицы.

– Иди сюда! – хрипло приказал он.

Девушка приблизилась. Спокойно и безучастно. Её гибкое нагое тело было в двадцати сантиметрах от него.

– Как зовут?

– Александра. Я готова.

Он помолчал. Затем оскалился снова, сверкнул глазами и легко – как ему показалось – хлопнул её по впалому, тренированному животу с ямочкой пупка.

– Молодец! Классно делаешь! Это что было такое?

– Тайский массаж, ступнями ног, – сухо ответила Александра.

Вася соскочил с кушетки. Переваливаясь, пошёл к выходу; в проёме дверей обернулся и обронил:

– Будешь всегда мне так делать, поняла? От тебя больше ничего не надо… Ещё кому сделаешь – зарежу, как сучку. Пока!

И вышел, со скрипом почесывая жёсткую черную паклю на своей груди.

Молодец Резо… Надо будет ему отплатить добром.

(продолжение следует)