«ПИРШЕСТВО БОСЫХ» (законченный вариант). Глава 3. Искупление грязью.
ИНТЕРМЕДИЯ С ДАМОЙ.
Академгородок, Центр. Бюро Федеральной службы занятости населения, 17:35.
ВЕРОНИКА СТЕПАНОВНА
…Вероника Степановна уже надевала пиджак – строгий, из пепельного цвета ткани в полоску, с золотыми пуговицами, придающими необходимый для чиновницы её ранга блеск… как вспомнила.
– Да… Леночка! Забыла. Мне тут сказали, что Шерстобитова сегодня с утра появилась на рабочем месте босой. Это правда?
Миниатюрная секретарша с рыженькими волосами выглянула из-за компьютера – как птенец из гнезда.
– Да. Верникстепанна, у неё каблук сломался, и она…
– Меня это не интересует! – тембром станкового пулемета оборвала её Вероника Степановна. – Сколько раз вам, девочки, говорить, что мы – фе-де-раль-но-е уч-реж-де-ние! И грязные ноги… фу! Недопустимо!
– Но, Верникстпанна, она же послала сразу в ремон…
– …как и золотые серёжки, крестики на шеях, цепи на лодыжках и короткие юбки! – припечатала её Вероника Степановна, выпустив ещё одну очередь в сторону компьютера и окончательно подавив сопротивление. – Скажите, завтра пусть готовится к строгому выговору.
В окопах за монитором только кротко кивнули.
…Вероника Степановна была женщиной видной – метр восемьдесят, с прямой гордой спиной и жёсткими, рельефными, как типографский оттиск, костями грудной клетки. Вообще, природа, критически обозрев имеющиеся в распоряжении данные худенькой учительницы, посланной волей вуза в Нечерноземье, и могучего, узловатого, как корень, главного агронома центральной усадьбы колхоза, вывела среднее арифметическое. Она всунула в Веронику в избытке костей, отчего та стала в суставах напоминать бамбуковую крепкую палку: пальцы рук и ног сформировались чётко-суставчатыми, скулы – широкими, запястья выпирали из кружевных манжет сложной деталью кривошипно-шатунного механизма, а ноги… Впрочем, мало кто когда-либо видел босые ноги Вероники Степановны. Даже спала она частенько – оправдывая это безобразным отоплением — в мужских зелёных носках в крупную клетку.
При этом в свои сорок семь она сохраняла определённый шарм и редкую советскую вышколенность «приличной дамы»: волосы красила в тёмно-каштановый, не позволяя и пикнуть на висках жалкой седине; косметикой, хоть и самой скромной, умеренной – пользовалась. Ходила неизменно на каблуках, в тёмно-телесного цвета чулках – о да, именно в чулках! – и носила преимущественно любо брючные костюмы, либо строгие прямые юбки, мало чем отличавшиеся от брюк. На её почти не тронутом морщинами лице сияли очень звонко-синие глаза; отсутствием морщин Вероника гордилась – правда, не знала, отчего её так пощадило время. Вероятно, оттого, что морщинами исходят к старости люди живые, энергичные и часто улыбающиеся. Вероника же был холодновата, да и улыбаться ей приходилось не мнущей лицо официальной улыбкой. Вот уже двадцать лет она была чиновницей, и последние полгода начальником районного бюро Федеральной службы занятости.
Выйдя на улицу, Вероника сразу окунулась в разморенную, распластанную над Городком духоту. Будто прыгнула с вышки в горячий кисель. Тряхнула волосами, смахнула пушинку с костюма. Неторопливо пошла от подьезда, выложенного серым камнем, к автостоянке, где обычно оставляла свою серебристую «Ладу». Шла медленно, выцокивая каблуками по асфальту, рассеянно рассматривая зелёные каскады и пятиэтажки, прячущиеся в соснах. Она очень гордилась тем, что во время её «царствования» удалось заасфальтировать пространство перед зданием Бюро, разбить клумбы вместо хаотических полянок, которыми испещрён был Городок; а также изгнать из соседнего дома магазин «Интим-шоп», мотивируя это тем, что «…так мы и даём неимущим и безработным, приходящим за помощью к государству, «верный» – в кавычках, товарищи! – ориентир: бордель и панель!» А еще она изгнала отсюда всех босоногих отсюда, со службы. По лету высокая трава вокруг здания покрывалась росой, тропки приятно отдавали ночной прохладой – и простоватые девчонки, приезжавшие на электричке из Бердска, порой шли от станции до конторы босиком, рассыпая свой заливистый смех по лесу. Ноги они мыли в пожарном гидранте у самого здания бюро – здание переделали под офис из лабораторного корпуса химического института – и после этого приступали к канцелярским бдениям. Вероника это дело быстро прекратила. Одну отчаянную босоножку уволила, хоть та и плакалась на проблемы с летней обувью и наличие ребёнка, не дающего накопить на модные туфли. Другие сразу же притихли и стали носить на работу сменную обувь, чтобы грязь тропинок не пачкала чистейшие полы островка федеральности. А потом всё покрыли асфальтом, и вопрос умер сам по себе.
Сейчас Вероника шла по такой дорожке к стоянке, наслаждаясь запахом разогретой хвои, немного досадуя на духоту, но в целом ощущая в себе нормальное, как она говорила, «рабочее» настроение. Взгляд отвлекла бабочка-капустница, суетливо моргавшая белым огоньком среди кустов… Вероника уже вышла к стоянке, уже брелоком сняла машину с сигнализации; и тут, одновременно с писком системы и очередной белой вспышкой бабочкиных крыльев, УВИДЕЛА.
По лесной тропке бежал мужчина. Это было неудивительно – здесь многие бегали, полоска бора меж докучливой суетой Морского проспекта и студенческой эспланадой улицы Пирогова приглашала к таким моционам… Нет, он бежал НЕ КАК ВСЕ. Он бежал босиком, а кроссовки – видимо, уже изошедшие потом – держал в мускулистых руках, на отлёте. В «двадцать пятый» кадр взгляда Вероники Степановны попали и его голубые тренировочные штаны, и поросшие чёрным волосом щиколотки, и босые ступни. НАСТОЯЩИЕ МУЖСКИЕ НОГИ – пронеслась в голове фраза, сказанная, кажется, мамой в период её первого знакомства с простой нечернозёмной деревней; и эта загорелость, эта сила пальцев и развитость сухожилий, достойная классического римско-греческого типа, и эта каёмка уже успевшей окропить пятки грязи, а точнее – хорошей гумусной почвой Академгородка, впитавшей в себя столетия сосновых лесов, и эта… Мужчина глухо стукнул крепкой босой пяткой о попавший под неё асфальт и исчез. Он бежал дальше, а Вероника Степановна, в тишине и духоте дня, оседала в свою машину – жалко и слабо, как раненный в живот боец на передовой.
ОНА ВСЁ ВСПОМНИЛА. Это был удар под дых – особенно жестокий по отношению к женщинам, отчего его не показывают даже в самых кровавых штатовских боевиках. Если говорят о киноленте, прокручивающейся перед глазами, то это – правда; бесконечный квазиканнский фестиваль порнокино пробежал в мозгу Вероники смазанными, но яркими кадрами. Вот лето прошлого года. Она идёт с работы (машину она, как назло, утром просто не смогла завести, оставила у дома), идёт по Морскому проспекту, чувствуя себя ведьмой, схваченной святой инквизицией. На ногах у неё недавно купленные «лодочки». Они обхватили ступни раскалёнными щипцами, они меньше на размер (и как её, дуру, угораздило?), они терзают её с мастерством настоящего садиста – не изобретая своей собственной пытки, а лишь заставляя каждую щербинку, каждую гору асфальта, каждый камешек послушно отдаваться в ноги, обжигая кожу подошв. Боль сосредотачивается в намертво сжатых пальцах, невидимые иголки входят под ногти… Кажется, сам её мозг беззащитным серым веществом, как кусок гнилого мяса в пасти собаки, тащится по этому асфальту…
Веронике пришлось ковылять так триста метров от остановки. Сначала она крепилась. Потом из-под тёмных очков поползла сиреневая струйка – слеза впитала в себя всю боль ног и всю тушь ресниц… И только добравшись до подъезда, до их замково-безлюдной девятиэтажки, где соседи на площадке не знают друг друга, – только там, в подъезде, она сорвала с ног ненавистные туфли. Ступила на бетон, чувствуя его холод сквозь ткань чулок. Живительный холод. И пошла пешком, не вызывая лифт – ощупывая ступнями каждую ступеньку, и холод их служил анестезией.
Она зашла так в квартиру. С туфлями в руках, из кремовой прихожей в бело-голубую спальню: рассказать мужу, в какую неприличную и неэтичную ситуацию она попала. И как мучилась. Вероника, ступая бесшумно – роковое стечение обстоятельств! – вошла в спальню и замерла на пороге.
Она, по сути дела, НИЧЕГО не увидела. Всё происходило целомудренно – под одеялом. Похоже, одеялом были скрыты и головы, только чёрная пакля чьих-то волос полезла по подушке, как сороконожка. Но она увидела ступни. Классика. Две небольшие, женские, снизу, две мужские – сверху. Такое рисуют на стилизованных «дорожных знаках»: «ОПАСАЙТЕСЬ ВНЕБРАЧНЫХ СВЯЗЕЙ!» Женские были примитивны – небольшие, пяточки нежные, но в складочках кожи — это значит, дома в тапочках, а о кремах и понятия не имеет; с пальчиками, подогнутыми под себя, и крашенными в блекло-розовый ногтями… Вторые же подошвы принадлежали мужу – тому, кого она любила всю эту жизнь и кому оставалась верна. Такие настоящие… мужские ноги.
Как она не потеряла сознание, когда эти розовые складчатые пяточки дёрнулись, а пальчики поджались в истоме — они ЗАКОНЧИЛИ, черт возьми! – как этого не случилось, непонятно. И сколько она в прострации смотрела на это, невидимая и неслышимая ими, она тоже не помнит: минуту или полторы. Если учесть, что среднестатистический половой акт длится около трёх минут – что ж, это время и было ей отпущено Богом. Она схватила со столика открытую – её, её, открытую этой сучкой! – помаду и начертала на холодном стекле, бесшумно марая его кроваво-красным, ругательное слово. Самое оскорбительное, которое она знала… Поставила на зеркало свои запылённые туфли и ушла.
А дальше… Дальше она, кажется, поехала на пляж. Поехала? Да – поехала. В полном ступоре забыв о том, что утром «Лада» натужно чихала и не заводилась, она вставила ключ зажигания в замок – и та зафырчала, затряслась радостно, как ожидающая выгула собака. Купила в каком-то киоске бутылку коктейля и нажралась, как свинья, – уже будучи на пляже, зарыв машину передком в песок; потом ходила в этих же чулках по прибою, вымочила их. Сняла к черту и выкинула. Плакала и грызла зубами руль. Шёпотом, неумело материлась, но потом пугалась собственной неприличности и хрипела тонко: «Грязь! Грязь! Всё – грязь! Какая грязь!!!» Наверное, она мало опьянела – коли смогла завести машину, вытащить автомобиль из песчаного плена и доехать, по крайней мере, до первого «гаишника»…
Он не стал составлять протокол. Просто снял фуражку, бросил на заднее сиденье, сел на её место и повез её домой. К ней домой – деталь! Она долго открывала дверь ключом. Ключ выпал из рук; свет не горел, по-российски спокойно. Она пыталась достать зажигалку. Он, держа фуражку в руках, шарил по коврику – в поисках ключа, и пару раз чужие, такие сухие руки коснулись её голых ступней. Ей было дико стыдно. И очень хорошо. Мужа дома уже не было – видимо, прочитав надпись на зеркале и увидев её «лодочки», он всё понял и предпочёл не ждать второго акта. Через два месяца, кстати, их развели. Он не возражал.
А она упала на кровать. Честно говоря, ей очень хотелось, чтоб этот молодой, но очень корректный и выдержанный лейтенант ГАИ что-нибудь с ней сделал. Руки на ступнях… Нет. Он прочитал надпись, усмехнулся. Взял уронённый шарфик той, СУЧКИ, и вытер ЭТО с зеркала.
И всё.
И ушёл.
Вероника Степановна несколько минут сидела в машине, тупо глядя вперед. Впереди была лишь стена дома, на которой кто-то написал, вкривь и вкось, неумелым распылителем: «ПУТИН – ЭТО ПЕРЕОДЕТЫЙ АБРАМОВИЧ»… Что к чему? Почему «переодетый»? Было бы – «бритый», и то ладно… Надпись просочилась сквозь горестные мысли, как сквозь сито, и Вероника потянулась к «бардачку». Сонная пыльная улица в окаймлении сосен и жёлтых стен домов лежала перед ней, как коридор перед смертником. Она достала из ящичка не сигареты (курить бросила давно), а тёмную косынку и еще более тёмные очки.
Вот так.
«Десятка» рванула с места, как болид Шумахера.
…Это было тягостное ощущение грязи, грязи обволакивающей и покалывающей, зудящей. На бракоразводном процессе выяснились все поганые подробности: посмотрел порнуху, увидел, как там делают «массаж ногами». захотел попробовать… А после всё-такое, начиная с общей ванны… Она ощущала, как грязь прилипает. Понемногу стало комфортно. Её душа, вытомленная долгим воздержанием от рискованных поз и методов, взбунтовалось. Рухнул карточный домик из слоновой кости. Но она давила, давила в себе, пока МОГЛА. А это тоже случилось внезапно. Совсем. Она производила инспекцию ремзаводика, открытого неким бизнюком на окраине Нового Поселка, бердского предместья, быстро зараставшего элитными домами. Туда приглашали рабочих, и она должна была инспектировать УСЛОВИЯ ТРУДА. Небольшое помещение, вытянутое в длину на двести метров – как потом выяснилось, это недостроенный коровник. Ряды станков и каких-то машин. Они работают и тут же пьют, нещадно курят и смачно, от всего рта, харкают на пол. Каблуки скользили в слое машинного масла, покрывающего пол. Стружка… Ещё тогда на ум пришла метафора – «вымазали в грязи и вываляли в перьях». Вот оно: вот она, мазутно-липкая грязь, и вот они, разноцветные: жёлтые, красные – перья древесной стружки. Апофеозом было то, что она увидела сутулую фигуру, прислонившуюся к станку. Стараясь не грохотать каблуками, в песочного цвета брючном костюме, приблизилась… Рабочий, зажав в зубах «Приму», мочился на угол станка. Просто лень дойти до улицы, до сортира.
Что-то тогда щёлкнуло.
Она – НАШЛА.
Она бесстрашно подписала бизнюку разрешение на набор персонала, презрительно отказалась от предложенных $3000 за подпись, и… и всё это началось.
Автомобиль долго подбрасывал пухлый зад на выбоинах древней, ещё до нашей эры асфальтированной дороги. Мелькнул указатель «Ботанический парк». Вот проволочный забор и длинный, как товарняк, корпус. Охранник в будочке глянул на знакомую машину. Ну да. Баба – возраст не разберёшь, цвет волос – тоже. Тёмные очки и косынка. В перчатке – да, в черной нитяной перчатке – зажат двадцатидолларовик… Да, всё та же.
И она этого охранника, губастого молодого парня, знала.
Он принял бумажку и нажал кнопку. За сторожкой со скрипом разъехались коричневые, в потёках, ворота, ведущие на территорию. Ржавый цвет осин, кустов, сливающийся с темными горбами железа. Раскалённое небо. Приторно-сладко пахнет мазутом.
Ключи от железных дверей цеха у неё были.
…Она помнила, как тяжело дался ей первый шаг. Тогда, как и сейчас, она лихорадочно разулась у самых дверей. Дрожа, стянула с себя чулки, бросила на скамейку с надписью над ней «КУРИТЬ СДЕСЬ». И, как была в этом деловом костюме с нестерпимо сияющими пуговицами, в жакете и юбке, пошла.
Её голые подошвы сразу приняли на себя весь океан грязи. Здесь была грязь явственная: босые ноги скользили по тонкой плёнке автола, бензина, пепла от сигарет, стружки и мочи — да, конечно, конечно, не только тот работяга так делал… Она шла, ощущая могильный холод щербатого бетона под ногами и чавкание грязи – тем острее было переживание ПАДЕНИЯ. «Вымазали в грязи и вываляли в перьях»! В цехе было полутемно, силуэты полуразобранных автокаров казались заснувшими драконами, станки напоминали замерших чудовищ… Все это было как в древнеиндийском храме, где по полу, покрытому испражнениями священных обезьян, ползают прокажённые – и холод камня, мёртвый, вечный, пронзает голые ступни жрецов и посетителей… Она никому бы это не могла объяснить, она это ЧУВСТВОВАЛА КОЖЕЙ. Она шла меж ними, истово СТУПАЯ, нарочно ВЛЯПЫВАЯСЬ в это всё, как в искупление. Изредка она бросала взгляд вниз, и от вида своих босых, костлявых, большого размера и белых до молочности ступней на чёрном от грязи покрывале пола её охватывало возбуждение. Она шла, опасливо хватаясь за выступавшие части механизмов, и ощущала, как чей-то окурок прилип к её голой левой пятке. И это было хорошо. В раздавленности и унижении она находила особый, ни с чем не сравнимый кайф!
В этот раз она почувствовала ПРИХОД даже ближе, чем конец цеха. Он, как всегда, начался онемением в икрах, потом пошёл вверх да вышел… Она уже задыхалась. Она не ощущала босых ног – они стали электродами. Импульс пронзил её сверху донизу, как искра. И вот в полумраке напоённого запахами солярки ремцеха она хрипло вскрикнула и упала на стол шлифовального станка. Удары её сердца – через кожу груди и тонкий слой кофточки, прижатой к этому холодному металлу – сотрясали цех.
А ее корёжили сладкие судороги.
…Через полчаса ноги были вымыты в углу цеха; никто этого не видел. Просто клацнули ворота, и толстогубый охранник проводил глазами серебристую «десятку» с дамочкой в темных очках и косынке. У цеха имелся второй выход – открывавшийся изнутри. Он выходил в овраг… И охранник был в полной уверенности, что эта дамочка, по-видимому неплохо живущая, встречается в цехе со своим любовником.
А ему что? Лишь бы платили, правда?
Новосибирск, Академгородок. Через несколько дней. Общежитие Университета.
КАТЯ и УБОРЩИЦА.
С момента встречи с Борисом с Катериной стало твориться что-то необычное. Впрочем, он бы объяснил это профессионально: будучи натурой увлекающейся и любопытной, девушка прикоснулась к некоему тайному знанию. Теория про микрожесты очень её захватила: она стала замечать нюансы поведения подруг и знакомых. А через день даже завела себе блокнотик, в который начала заносить наблюдения…
Вот две уборщицы в их общежитии. Одной лет тридцать – это весёлая жизнерадостная женщина с румяным лицом, другая помоложе, чем-то озабоченная. Скорее всего, в прошлом году не прошла по конкурсу в Универ и осталась работать. Мыть общежитие не сахар, да ещё в такой духоте… Та, что постарше, моет пол в трико и калошах на босу ногу. Та, что помоложе, приходит на работу в стареньких босоножках и, закатав штанины на ногах с худющими икрами, моет коридоры босой. При этом абсолютно не брезгует ни плевками, ни затоптанными окурками. У неё унылое худое лицо цвета старой глины, некрасивые узкие губы и жидкие каштановые волосы, не тронутые модной прической. И тощие руки в цыпках, без всяких там колечек.
Теперь уже Катя ощутила азарт исследователя. В самом деле, а вдруг за этим что-то кроется? Сначала она пару раз поздоровалась с угрюмой девушкой – та ответила сначала односложно, потом изобразила на угловатом лице подобие улыбки. И тогда Катя провела ту операцию, которую задумала.
Было около девяти. Общежитие было практически пустынно: все, кто мог, уехал на выходные к родителям. Одна Катя коротала дни в комнате, да ещё несколько человек, задержавшихся из-за несданных «хвостов» – поработать в библиотеке.
…Она подкараулила её на лестнице. Поднялась вверх, осторожно ступая по мокрым ступеням новенькими своими кроссовками, с бутылочкой пива в руке, и с полминуты постояла, смотря на уборщицу. Та додраивала ступеньку: старенькие джинсы, рубашка явно мужская, взмокла на спине. Волосы собраны в хвост.
– Привет! – небрежно проговорила Катерина, чуть поднимаясь. – Тебе много ещё осталось?
Девушка подняла глаза. Они у неё были темно-карие, очень большие и грустные, а под глазами – тёмные усталые круги. Волосы тоже намокли на лбу, то ли от пота, то ли от случайных брызг; а ноги, с красными пятками и мозолями на мизинчиках, были мокры до колен.
– Привет… – протянула та растерянно. – Да вот… Много. Два коридора. Я сегодня поздно пришла…Чуток совсем. Два пролета.
– А, ерунда! Давай-ка я тебе помогу! – небрежно проговорила Катерина.
– Да не надо… – засмущалась та.
Она с некоторым недоверием смотрела, как Катя, в голубой юбке и белоснежной майке, снимает белые носочки и кроссовки, вставая на мокрую лестницу.
– Тебя как зовут? Меня – Катя.
– А меня – Даша… А ты чего разулась-то?
Говор выдавал в ней закоренелую провинциалку. Катя хмыкнула:
– Босиком удобней мыть… А ты ведь сама тоже без тапок, верно?
– У меня одни сандалии, — робко призналась та. – Больше нет. Я их берегу, вот…
– Ну вот и я поберегу! – весело объявила девушка и взялась за тряпку.
Вместе они добрались до первого этажа, где дремал дед-вахтёр, за полчаса. А когда они вылили грязную последнюю воду в туалет, Катя предложила:
– Пойдём ко мне! Посидим, поболтаем, пивка попьём…
Той, видимо, очень хотелось холодного пива, которое она вряд ли могла себе позволить на двести рублей зарплаты. И Даша согласилась; но она стеснялась – и Катя поняла, отчего.
– А можно, я это… разденусь… Посушусь?
– Давай.
У Даши под джинсами и рубашкой оказались одни лишь старые белые трусики. Катя не стала стесняться и тоже стянула майку с лифчиком, тем более что в комнате была духота, сунула в зубы сигарету и присела за стол с бутылками с видом амазонки.
У Даши было белое, как макароны, тело, незагоревшие кривоватые ноги и маленькая, неразвитая грудь. Видно, она почувствовала себя комфортно, лишь выкурив две сигареты и прикончив первую бутылку крепкой «Балтики».
Да, Даша была из посёлка Маслянино, прославленного красотой окружающей природы; поступала на филфак, но завалилась на истории, спутав не только Каролингов с Бурбонами, но и всё остальное. Осталась мыть полы – ей за это дали окладик и место в пустовавшей на тот момент комнате.
– Слушай, а ты босая моешь, потому что в самом деле сандалии бережёшь… – поинтересовалась Катя. – Или тебе просто нравится?
– Да как вот… Ну да, купить-то я новые не смогу до следующей зарплаты. Но эта…
– Ну так нравится-то? Я, например, по чисто вымытым полам всегда босиком хожу! – подзадорила она её.
– Ну, и нравится тоже. Прохладно так. Я вообще воду люблю.
– Дашка! Ты прямо находка. У меня один знакомый есть. Такой интересный…
– Кто? Парень?
– Ну, он уже не парень… Ему тридцатник уже есть. Такой прикольный дядька.
– Ты с ним… эта? – Даша неумело подмигнула.
– Не-а… С ним и так интересно, без интима. В общем, он психолог.
– А! Ну, я когда медкарту получала, меня тоже психолог по коленкам молотком бил. Синяки посадил, черт.
– Это психиатр был, ты не путай, — заметил Катя, подливая ей пиво. – А мой психолог. Очень порядочный, кстати. Так вот, он диссертацию пишет… ты не удивляйся, про то, как люди босиком ходят. Отчего и почему. Ну, у них там столько смешных диссертаций, знаешь!
– А-а… и чё…
– Так вот, ему такие, как ты, нужны. Которым это нравится. Он молотком не бьёт… он спрашивает. Поспрашивает с час, и всё. Давай ты с ним поговоришь?
Взгляд Даши затуманился. Она инстинктивно прикрыла грудь с пупырышками.
– Ну, эта…. У меня работы много… да и в чём я пойду? – промямлила она.
Катя всё поняла. Прикинула в уме, сколько она может выделить из своих скромных средств. И выпалила:
– Дурочка! Он за это платит… сто рублей, вот!
Даша аж задохнулась. Поставила стакан на стол, округлила глаза:
– Серьёзно?!
– Ну конечно!
Уборщица подумала немного и несмело, с надеждой спросила:
– А это… когда?
Новосибирск, Новый Посёлок, раннее утро.
ПОЛЮШКА, БОЛТ и ВАНО
Когда Полюшка появилась в Академгородке? Этого никто не знал. Как и её настоящего имени, как и того, откуда она. Молодежная тусня – не паспортный стол, очередей здесь нет, и никто в душу не лезет: вот под юбку – да, бывает, а больше — ни-ни… Но кажется, она возникла в апреле. Злой был апрель, коварно ударивший сначала артобстрелом ярких, ослепительных, как залпы «катюш» в кинохронике, солнечных лучей по саркофагам сугробов; и потекло всё, и раззявились чёрные плешины газонов, и открылись люки и колодцы, и обвисли сосулями нахлобученные на пятиэтажки крыши. А потом – снова холод, да и не холод вовсе. Такая слякотная коричневая мокреть, покрасившая всё и вся в грязно-жёлтый, в глинистый и суглинок, в охру хлюпающего под ногами песка и иссиня-вымученное стекло утренних луж. Полюшку заметили потому, что она появилась на «пятачке» перед Тремя Киосками босая.
Асфальт был уже чист – выморозило и выдуло, но твёрд. Она приплясывала на нём; она всегда приплясывала, эта дурочка-девочка-припевочка. Курточка-ветровка, под ней – олимпийка с надписью «СССР»; джинсики чёрные, в облипочку, короткие. У неё были не ноги – куриные лапки. Такие же тонкие, жилистые, каждый хрящик просматривался, будто на учебном скелете, и отчего посинели эти косточки, эта бледная пупырчатая кожа – от холода или была она всё время такой, было непонятно. На правой щиколотке Полюшка носила грязно-жёлтую фенечку, сплетённую из конского волоса, на левой – ремешок от часиков без самих часов, эдакий безумный перформанс уходящего века. Дескать, в ногах правды нет, и во времени – тоже… Она приплясывала, ела мороженое и смеялась. Тонко. Иногда. И что-то напевала про себя. Поначалу думали – она приплясывает от морозца, потом – уже по майскому теплу – сообразили: дурканутая. Полюшка говорила нормально, положенных исполнителей и молодёжные прикиды знала, как «отче наш», но цепь связи с эти миром была разомкнута неведомым электриком в её почти наголо бритой круглой головке с карими глазами и большим, словно вечно извиняющимся за свой размер, ртом. Ритмы звучали в этой бритой головке не 24, а 25 часов в сутки, и она жила ими, не особенно обращая внимания на то, по чему шлёпает босыми ногами, что ест, зажав в грязноватой руке без маникюра на пальцах, и чего от неё хотят. Впрочем, по первости все хотели одного. Доступность девочки, приехавшей откуда-то «с Бердска», органично вписалась в быт этой ежедневной тусовки у Трех Киосков, в коктейли и пыльные подвалы домов, где она коротала время, – или квартиры, куда изредка попадала. Эта доступность в конце концов возмутила даже нетребовательных мастеров тусни; и, прилепив на её круглый лобик окончательный ярлык «чокнутая», смирились с ней, как с редкой и бесполезной зверушкой.
Полюшка существовала легко – чем Бог пошлёт, и весна перекатилась в лето без какого-либо для неё ущерба. Подвалы сменил пляж и пропитанные запахом мокрых трусов раздевалки за спасательной станцией. Жизнь была прекрасна и удивительна, а маленькие, с трогательно прямым мизинчиком босые ступни по-прежнему приплясывали в такт слышной только ей музыке на щербатых покровах городских джунглей.
Собственно, Болт с Вано взяли её для компании. Попользоваться природным богатством сначала хотелось, даже ширинки раздёрнули, потом – после первого пузыря – не очень, а в итоге пришли к философскому пониманию того, что весь мир – бардак, а бабы… и заснули. А по пробуждении их ожидал яркий, болезненно солнечный мир, пританцовывающая безмятежная Полюшка и полное отсутствие денег на опохмел.
Болт и Вано сидели на старой скамье пустынного в этот утренний час Пятачка. Между ними лежала серо-синяя спортивная сумка, в которой только вчера уютно булькали бутылки и лежала взятая в придорожном кафе шаурма. Ну, и ещё вчера там находились CD-диски, которые они нагло, нахрапом, смели с прилавка киоска, пока продавец отгонял приплясывающую рядом идиотку… Собственно говоря, тогда они и «познакомились», хотя странная девушка вряд ли это осознавала.
Теперь в сумке не осталось ничего, кроме иллюзий и грязных носков Болта, а в головах обоих приятелей царил тектонический разлом – боль, подло сверлившая виски, и тягостная замедленность мыслей. Вано, который был помладше, торопливо докуривал сигарету, а Болт сумрачно чертил носком разбитой кроссовки на земле сложную кривую.
– Голубя летят… – мечтательно сказала девушка, ни к кому не обращаясь.
Она встала на цыпочки, вытягиваясь худеньким телом в той же ветровке навстречу солнцу, вспухающему своим красным пятном где-то над Обским морем. Это напряжение жилочек, превратившее её босые ступни в прелестное анатомическое пособие, внезапно подсказало Болту мысль… Мысль!
Он икнул, резко вскочил со скамьи – да так, что Вано чуть не уронил сигарету.
– Ты чо, ёпт… – заворчал Вано.
– Погоди. Ба-ля-ааа… Короче, есть одна мысля! Сиди здесь.
И Болт, раскачиваясь, как и всамделишный крепкий болтяра с шестигранной бейсболкой-кончиком, отошёл к телефону-автомату. Несмотря на то, что все они были переведены на карточки, преградой для Болта это не послужило – специальная стальная пластинка была у него всегда при себе. Через пятнадцать минут он вернулся.
– Полюшка! – нарочито любезно проквакал он. – А, Полюша! Ты чё, в уши долбишься?! (Ты что, не слышишь? — молодёжный сленг, прим. автора)
– Ага. Чего? – кротко спросила та: голос у нее был тихий, певучий.
– Короче, поехали на дачу. К одному пацану. По пиву приколемся, а?
Девушка посмотрела на него карими глазами – тёмными, но чистыми, замутнёнными лишь лёгким туманом этого утра.
– Поехали. Здорово, ребята! — радостно сказала она и тут же пустилась в обычный пляс.
Её пятки похлопывали по асфальту, как ладошки младенца.
Недокуривший Вано с горестным изумлением уставился сначала на её ноги, потом на товарища.
– Ты че, ёпт, с дуба рухнул? Чо за дача?! У нас ни косаря, ты в курсе?!
– Молчи, дурак! — оборвал его Болт. – Давай бычкуй и погнали.
Они прошли через район Торгового центра до конечной остановки транспорта, которая прилепилась к краю соснового леса; здесь жарко пламенели стволы сосен, пахло смолой и бензином. Дождались, пока выползет из-за белого кубика диспетчерской лобастый «ЛАЗ», вошли в его пустынный салон. Болт, кривя рот, насчитал в кармане какую-то мелочь, тряхнул в руке.
– Да ты чё, блин, так чо ли не проедем? – попытался урезонить его Вано.
Но товарищ грубо пихнул его на сиденье, кинув на колени сумку:
– Ты ваще завали, по-ял, пока, хлебало, в натуре, по-ял?! – и загадочно прибавил: – Инструкция!
Вано обиделся. Автобус ревел, неся своё большое тело в сторону Речкуновки. Девушка устроилась на месте кондуктора, смешно подобрав под себя ноги с жёлтыми пятками, и раскачивалась – она слушала СВОЮ музыку, звучавшую только в её голове. Определив, что момент настал, Болт наклонился к Вано. Он всё-таки был на три года старше, хоть и выглядели они одинаково в поношенных кожаных куртках, штанах и бейсболках.
– Ты, по-ял, чё орешь-то…
– Я не ору, в натуре, ёпт! Куда едем?!
– Уда… куда надо.
– И чё-почём?
– Гуся помнишь?
– А, этот шкет?!
– У него кент один есть. Ну, старпёр уже, короче. Он щас с ним, тово, добазарился. Мы ему, короче, её щас привезем…
– Кому? Гусю?! А ему на хера?
– Бля, во баран! Кенту его! А он её…
И Болт, стараясь не привлекать внимания – хотя салон был пуст, доходчиво, на нескольких пальцах объяснил товарищу, что его знакомый сделает с Полюшкой и что им за это будет.
– Чё, прямо два, чо ли? – заморгал Вано белесыми ресницами.
– Ну. И десять банок, по-ял?
Довольный произведенным эффектом, Болт откинулся на дерматин креслица.
…От трассы им пришлось подниматься в гору. Дорога засыпана щебёнкой – кроссовки Болта и Вано скользили по ней, предательски стекая вниз вместе с каменными ручейками. Босоногая ж Полюшка порхала по этой щебёнке, и её голые ножки, казалось, совсем не касались земли. Так ходят только малые дети и святые – то есть юродивые.
Болт с ненавистью смотрел на это всё, расшвыривая кроссовками щебень.
– А чё, этот кент по малолеткам зажигает, чо ли? – спросил Вано.
– По всем он зажигает, – хмуро огрызнулся Болт. – Тебе это вообще знать не угарно, по-ял?!
– А ей же ещё семна…
– Да мне по фиг, сколько ей! – заорал вдруг Болт и грузно рухнул на щебёнку, оглашая окрестности однотонным матом. – Ка-азлы! Заткнись, по-ял!!! Заткнись лучше!
Тут только Вано заметил, что его напарника трясет, как от тридцатиградусного мороза.
Дача, к которой они пробрались, стояла на взгорке, в окружении нескольких берёзок и сиротливой сосны. Она казалась совершено безлюдной. Ординарный деревяный домик с кусками грязно-оранжевой фанеры и толи в окнах, с крыльцом, съехавшим набок, как фуражка подвыпившего прапорщика; и – как апофеоз ненужности, заброшенности всего разумного, доброго, вечного, увязшая в земле перед домом ржавая чугунная борона. Огромный цилиндр с хищными шипами, грозная «чесалка» почвы – как и зачем очутилась она здесь, на дачном участке, криво нарезанном на самом краю оврага? Впрочем, Болта и Вано такие ландшафтные тонкости не интересовали. Болт с тревогой смотрел на Полюшку – на то, как её тощие голые щиколотки выпрыгивают из джинсиков, когда та карабкается вперёд, и на бритую, с едва отросшими за месяц волосами, макушку. В голову ему неожиданно пришла байка, слышанная в тусне про Полюшку – говорят, даже будучи на ком-то, делая ЭТО, она вот так вот дёргалась и напевала что-то. Уму непостижимо!
…Они остановились в центре дворика. Вано, отвесив нижнюю губу, глазел на борону; а Болт огляделся. Но отчего-то поёжился. Потом подошёл к девушке, взял её за плечико своей неуклюжей клешнёй со сбитыми костяшками и проквакал – вроде как ласково:
– Поль, пойдём… Там, эта, в натуре, уже ждут. Короче…
Он повел её по засыпанной желтыми опилками дорожке к крыльцу, повесив почти пустую сумку на плечо – ей на плечо. Полюшка осматривалась, приветливо хлопая радостными глазами; так маленький ребёнок осваивается в новом, недавно купленном ему манеже. Они уже ступили на крыльцо, и вдруг девушка вскрикнула – жалобно, по-кошачьи тонко.
– Что такое, ёпт?!
Она поджала худенькую грязную ступню, обхватила ладонью. Болт присмотрелся, нагнулся… Из остренькой, худой пятки с потрескавшейся на краях кожицей текла струйка крови, а из щели между досками торчало оконное стекло, осколок, кем-то нарочно поставленный на ребро.
Это взбесило Болта. Он стиснул плечо, едва ли не хрустнувшее в его руке, и грубо толкнул девушку к дверям – в сени.
– Ну, ты, коза, не реви, по-ял?!
Двери странно сами отворились, пропуская её, — и пахнуло затхлостью, пылью, давно не стиранным бельем и несъеденной пищей. Этот запах, как будто запах гнилого мяса из львиной пасти, обхватил Полюшку и увлёк туда, в черноту, куда подтолкнул её Болт.
Совершив это действие, пацан спрыгнул с крыльца. Подбежал к Вано. Тот открыл было рот, но Болт показал жестом: тихо! – и принялся считать про себя, шевеля губами. Потом потащил приятеля на задворки дачи.
На втором крыльце – очевидно, чёрном входе – стояла и другая сумка. Только сравнительно новая и полная, да видно было, как белое водочное горлышко торчит из сумкиного зева.
– Вау! – не сдержался Вано – Клёво!!!
Но едва он схватился за сумку, внезапно из глубин дачи раздался странный голос, как бы неживой; не магнитофонно-дикторский, но словно пропущенный через мясорубку, измельчившую все индивидуальные особенности в густой, твёрдый голосовой фарш.
– СУМКУ ОСТАВЬТЕ.
– Да ну, нах, вы чё… – растерялся Вано.
А голос повторил, жёстко, тоном, вбуравливавшимся в уши:
– ОСТАВЬТЕ СВОЮ СУМКУ ЗДЕСЬ.
В этом голосе слышалась такая мертвящая безапелляционность, такой угрожающий ПРИКАЗ, что Вано аж вздрогнул. Парни покорно произвели обмен багажа: та, что с грязными носками, осталась тут, а другая подарила им две бутылки водки, пять пивных пластиковых ёмкостей и бутылку тоника…
Полюшка уже давно исчезла в дверном проёме, а голос, раздававшийся словно ниоткуда, приказал:
– ИДИТЕ НА ДАЧУ, ГДЕ ОТДЫХАЛИ! БЫСТРО!
Болт первым рванул отсюда. Если бы Вано бежал впереди, он бы увидел тот животный ужас, который был написан на угловатом лице Болта, запоздалый ужас храбреца, на спор засунувшего голову в пасть хищника.
Поскальзываясь на щебёнке, ссыпаясь вместе с ней к трассе, Болт бормотал – рассказывал, хотя Вано об этом его и не просил:
– Он эта, ёпт… по босоногим зажигает… епт! Блин! Я ему уже одну приводил… эта, угорает по ним, по-ял?
– Прям ему?!
– Да не. Гусю. Через него вся эта фигня… Я сам его и не видел ни разу, по-ял… Такой перец… загадочный. Всё по инструкции… Привезёте, мол… До десяти сосчитаете и бухло возьмёте… По-ял?
– Так, а мы куда щас? – задал дельный вопрос Вано: бухло есть, а как оно досталось, уж неважно.
Они уже стояли у трассы. Впереди голубело Обское море, за кромкой леса и дачных крыш. За лесом, прорезав просвет черной лентой, крикнула электричка…
Болт ухмыльнулся:
– Помнишь, место, которое Гусь-то тогда дал?
– А! Где горело…
– Горе-е-ело! Ага. Мы кайфово же тогда там побухали…
– Ну. Типа да.
– Вот туда поедем, оттянемся. Во, ёпт! А баб же надо каких-то взять, точно?
Полюшка была для их маленьких, сдавленных убогими черепными коробочками мозгов уже далёким и безвозвратно забытым прошлым.
Академгородок, ул. Ильича. Торговый Центр. 14:30.
БОРИС, КАТЯ и ДАРЬЯ
Как и у большинства робкой сельской абитуры, гардероб у Даши оказался сплошь китайским и тёмным: чёрная юбка, чёрная кофточка с фальшиво вытканным «ГУЧЧИ». Катя решила не делать новой подруге контраст и поэтому тоже надела тёмные джинсы и прозрачный почти джемпер, невесомый и легкий. Так они и появились у газетного киоска, где должен был ждать их Борис.
Он появился с пятиминутным опозданием, очевидно, наблюдал за ними из-за кустов; в уже знакомых Кате очках-зеркалках, голубой рубашке и шортах – загорелые ноги оканчивались белыми теннисными туфлями. Улучив момент, когда Даша с интересом рассматривала обложки «Плейбоя» в киоске, он чуть сжал руку Кати:
– Молодец! Всё сделала, как я говорил?
– Да, — шёпотом ответила та. — Сук подпилен, маэстро!
Они суховато познакомились, причем Борис не стал целовать худую руку Даши, а по-рабоче-крестьянски пожал её. Та всё ещё держалась скованно.
– Уф! – сказал он. – Только что из города. Пройдёмся до кабинета, девушки? До поликлиники, а?
Они пошли по Морскому проспекту. Обычный жаркий день шелестел рядом, кронами деревьев, треньканьем велосипедов и неразборчивым гулом разговоров. Дачники в своем пыльном камуфляже тащились навстречу с ведрами…
На пятой минуте ходьбы, как и предполагала Катя, у Даши лопнули оба ремешка на сандалиях; идти стало невозможно. Ещё бы они не лопнули, когда накануне Катя сделала аккуратный бритвенный надрез…
Даша остановилась в растерянности.
– О, авария! – усмехнулся Борис. – Ну, скидывайте обувки и пойдем босиком.
Даша медлила, машинально пытаясь шаркать сандалией. Потом как-то придушенно буркнула:
– Да ну… неприлично же.
– А мы тебе поможем, – Борис подмигнул Кате. – Мы тоже разуемся.
Он легко снял эти теннисные туфли – а Катя скинула свои сабо. Ей стало это делать уже приятно, оказывается!
Но девушка ещё боролась с собой. Однако в конце концов сдалась и, взяв в руки несчастные сандалии, пошла вместе с ними. Вот теперь Катя увидела ту форму походки, о которой говорил ей Борис. Даша шла, будто по пыльной деревенской дороге, слегка отворачивая ступни наружу и затем внутрь, слегка шлёпая по тротуару.
Так они прошли, наверное, половину пути, когда Борис вдруг предложил, утирая платком лоб:
– Вот жара египетская! Девушки, может, по бутылочке пива?
– Да, здорово было бы! – поддержала Даша.
– А какого? – хитро прищурился Борис. – Пойдем, завернём в магазин, покажешь…
Даша стала похожа на белый кусок мела – эдакую палочку. Она украдкой смотрела на свои белые, незагоревшие ноги, на ступни, испачканные в лужах, с прилипшим к пятке листиком; потом на витрину магазина-супермаркета, на Катю и Бориса. Ей и хотелось в магазин, и в то же время она не представляла себе, как можно оказаться в богатом супермаркете, на его мраморных полах, меж выряженных продавщиц, вот так, босой.
– Ну, ну… – поторопил Борис. – Либо вы идёте, Даша, либо остаётесь без пива!
И Даша решилась. Робко пошла вслед за ними.
Там, между полок, Катя украдкой шепнула Борису:
– Мы выглядим, как троица хиппи… Но, похоже, никто и не смотрит!
– Правильно, – заметил он. – Это здоровая рыночная психология. Приходи сюда хоть голый, неважно, а важно, чтобы ты что-то купил. Кстати, на Западе фешенебельные магазины так и поступают – вывешивают рекламный лозунг: приходишь голый – уходишь одетый. Или приходишь босой – уходишь обутым…
– Правда? Я не слышала!
– Надо следить за Интернетом. В прошлом году в разгар зимы владелец канадского магазина модельной обуви выкинул такой лозунг. Но самое интересное, что он, паскудник, закрыл парковку у магазина. И вот дамочкам богатым, возжелавшим на халяву приобрести туфли за бесценок, пришлось вылезать из «мерседесов» и метров пятьдесят бежать босиком по канадскому снегу, хоть и в норковых шубах…
– И что, были такие?
Борис усмехнулся:
– В частности, актриса Шер… её тоже словили в этот момент папарацци! Реклама заведению была отменная.
Они водили притихшую и опустившую вниз глаза Дашу по всем отделам, покупая крекеры, чипсы и пиво. Подошли к кассе. Бедняжка не знала, куда себя девать… Потом уже, когда вышли на раскалённую улицу, жадно припала к бутылке.
– Пойдём через лес, – решил Борис. – Так до поликлиники быстрее, да и тенёк…
Но едва дошли до первой скамейки, у Даши вдруг ослабли ноги, на лбу выступила испарина, и она плюхнулась на скамейку, сведя тисками бугристые белые коленки.
– Жарко? – забеспокоился Борис.
– Да… я… я посижу немного… – пролепетала та.
– Ладно… Катюш, приведи её потом в кабинет. Я пока подготовлю все.
У него была комнатка в психологической консультации, направо от регистратуры; про неё он обмолвился: так, подрабатываю консультантом! Через полчаса Катя привела туда дрожащую Дарью, оставила за дверью, а сама быстро вышла на крылечко, присела на газон и дерзко закурила. Так и сидела, пока из подъезда, едва не поскальзываясь на ступенях, не выпорхнула Даша: сандалиями она уже размахивала, неуклюжая деревенская косметика ещё оставила следы на худых щеках, но девчонка выглядела сияющей.
– Вот и всё, – сказала она, с завистью глядя на Катины небрежно разбросанные по траве голые ноги. – Всё закончили… вот…
– Деньги-то получила?
Даша снова округлила свои печальные – раньше печальные – глаза:
— Ты чё! Три моих зарплаты! Я себе тапки куплю на барахолке отпадные… Ну, давай, пока!
И почти вприпрыжку побежала через лес по тропинке. Её подошвы мелькали черным.
Борис появился минут через пять. Он уже переоделся в новое, доселе Катей не виденное: рваные джинсу и майку с Че Геварой. Катя лениво поднялась – он помог, взявшись за её тонкую руку.
– Может, пойдём посидим… – спросила Катя, уставшая от шатания по жаре. – Слушай, а тебя как так в клинику пускают? В стерильность, а?
– Пойдём посидим… Какая там стерильность! – отмахнулся Борис. – Как я посмотрю на то, в каких засаленных тапках медсестрички ходят, мне барак на ум приходит… Ничего, сначала гомонили, потом привыкли. Я им одной аренды три штуки в месяц плачу! Пойдём, босоногая амазонка.
(продолжение следует)
