ПИРШЕСТВО БОСЫХ (законченный вариант). Глава 13. Закоулки души

Новосибирск, дорога из центра в Академгородок.

КАТЯ и МАКСИМ

Каждый день приносил Кате всё новые открытия. Она прокручивала в уме всю историю с фирмой, вспоминала их лица – Карины Геннадьевны, Ольги Ипполитовны, директора. Да. Вот тебе и примитивный тест. Попроси человека разуться – и сразу же всё вылезет…

Борис забрал Хон с машиной: ему нужно было куда-то ехать, извинился:

– Сама доберёшься? Финансы есть?

– Есть, сколько угодно…– девушка усмехнулась. – Слушай, сейчас-то можно спросить?

– Спрашивай.

– Ну и кто из этих клиентов «подставной»?

– Сама как думаешь?

– Мама с дочкой. Уж очень «прокачанные» по босоногой теме. Ты с ними явно поработал.

Мужчина улыбнулся.

– Нет, Катя. Всё, что я сделал – так это выбрал их по клиентской базе и предложил заглянуть в «Озирис»: дескать, у нас много новых предложений… якобы как менеджер.

– А кто тогда?!

– «Папик» с блондинкой.

– Ё-моё! Вот уж не подумала бы! Это что, актёры?

– Можно сказать, что и актёры. Мужчина – это мой хороший друг. Кстати, он в реальности – отличный мастер-краснодеревщик, рукастый.

– Ничего себе! А его спутница?!

– Фитнес-тренер. Лауреат чего-то там… Между прочим, занимается только босая. И клиенток приучает.  Ступни видела?

– Да…

– Ну вот тебе и вся польза босохождения, как на ладони. Ладно… – Борис улыбнулся. – Мне надо с одним человеком в городе переговорить, правда. Так что наш служебный транспорт забираю.

– Нет проблем, патрон.

Туфли из «Озириса» девушка опять не забрала: в её миниатюрную сумочку они не влезли бы, а тащиться с пакетом не хотелось. Она дошла до трамвайной остановки, дождалась звеняще-гремящего чудовища, проехала, вышла… Перешла к месту у спуска к метро «Речной вокзал», откуда ходили «маршрутки». Обычная полоска тротуара, шумит транспорт, вливающийся из горла Коммунального моста в улицу Восход; тут – перекрёсток дорог, оживлённый пятачок. И – люди.

Люди здесь были совсем иными, чем в Академгородке.

Или она уже привыкла к не-вниманию?!

Первая уже пара – молодой парень с девушкой – прокомментировали её появление, говоря между собой, но довольно громко:

– Посмотри… Вот дура!

– Ну. Порежется стопудово!

Вторая реплика прилетела сбоку, от переходивших улицу двух тинэйджеров; оба как по команде свернули головы в бейсболках козырьками назад, в сторону Кати, и высказались:

– Прикинь, нафиг!

– Ну, босиком ваще не угарно!

Идущий навстречу толстый мужик с дипломатом сначала не видел её босых ног, но когда столкнулся взглядом, даже отшатнулся в сторону, как будто Катя могла поцарапать его невидимыми шпорами. Женщина с хозяйственной сумкой, бухающая по тротуару ногами в шлёпанцах на массивной танкетке, вроде себе под нос, обронила:

– Совсем озверели. Нажрутся и идут.

Девушка в коротких джинсиках, как у Леночки, обогнала её, оглянулась и обожгла взглядом, полным снисходительного презрения. Потом убыстрила шаг. Кате стали видны её пятки – в модных шлёпанцах на высоком каблуке, с острым носом; шлёпанцы, на которых та шла, чуть не вывихивая ступню, оказались белыми, а пяточки убегавшей девицы – почти чёрными от городской пыли.

 

…Они все странно на неё глазели. Катя вспомнила «формулу» Бориса: лицо плюс ноги плюс лицо равно выражение умножить на отношение. Ой-ой! Какое же это было отношение. Улица сразу же сжалась, потускнела пейзажем и вспыхивала теперь только лицами. Лицами с ВЫРАЖЕНИЕМ на них… Гамма выражений переливалась от сочувствия до открытой неприязни. И только раз Катя уловила едва скрытое одобрение: от мамаши, катившей коляску перед собой, и два – безразличие. Эти люди глянули ней в лицо, потом перевели взгляд на босые ступни, лишь слегка испачканные… и, равнодушно отведя глаза, пошли дальше.

Катя разозлилась. Ах, так! Ах, вам не нравится, благовоспитанным! Ну, держитесь!

Она достала из сумки чёрную папку – да, пусть вот так, вроде она вся насквозь офисно-деловая, а сверкает по городской улице голыми пятками! Да и пошла Катя совсем по-другому.

Она словно ставила на асфальт маленькие печати босых ног. Она прилипала ими к этой серости и делала вид, что просто сочится удовольствием; а поскольку ей и вправду было это приятно, то особо работать над собой не пришлось.

Так она дошла до остановки маршрутного такси. Толпа, обычно бросающая взгляд на каждого подходящего к очереди, на этот раз даже расступилась – Катя усмехнулась про себя и нахально зашла. Она поздно сообразила, что села лицом к салону и спиной к водителю и теперь будет, обращая на себя внимание, передавать шофёру горсти гремящей мелочи.

Напротив неё устроился парень. Вполне обыкновенный: джинсы, футболка, очки с толстыми линзами, мускулистые руки, покрытые волосами ровного золотистого цвета – как и волосы на голове. Две вещи привлекали внимание: кеды совершенно советского образца на ногах и книга, которую он держал в руке. Её обложка с названием.

Катя вкусила свою «популярность» сполна. Передававшие деньги украдкой старались посмотреть на её ноги; девушка с косой с заднего сиденья аж привстала. Наверно, многих возмущало ещё и то, что совершенно не соответствовало босым ногам: деловая чёрная папка с кодовым замком, которая лежала у неё на коленях. Но никто ничего не говорил, поэтому Катя стала смотреть в окно… Однако в поле зрения всё время лезли ноги её визави в синих кедах, с кругляшом мяча, выдавленного на том месте, где на ступне расположена косточка. Это были кеды, пришедшие из советской эпохи, из пропахших потом раздевалок, из какого-то древнеюрского периода… Они были забавны на фоне кроссовок и остроносых туфель: неуклюжие, грубые, резиновые. И выглядывали из них толстые полушерстяные носки, которые сама Катя надевала лишь зимой, в лыжные ботинки. Через десять минут бесёнок, возившийся внутри Кати, одержал победу, и Катя, не успев отвести глаз от сосредоточенного лица парня, громко прыснула.

Парень отвлёкся; поднял глаза на девушку – за очками они казались очень синими, большими и беспомощными. Совсем как его кеды. Катя ещё раз прыснула и затряслась, еле сдерживая смех.

– Между прочим, ничего смешного нет! –- глухо, с растерянной обидой заметил парень; говорил он, чуть кривя рот. – Это очень полезная книга.

Катю затряс теперь уже почти истерический смех – от нелепости момента. Она смеялась совсем не над книгой, хотя увидела толстый переплёт, тиснение золотом: «В.И. ЛЕНИН. МАТЕРИАЛИЗМ И ЭМПИРИОКРИТИЦИЗМ».

– Я… я не… простите, ради Бога! Ой, Господи…

Она, не в силах остановиться, коснулась его руки своей ладонью: робкий, нескладный и в то же время нескромный, интимный жест – прикосновение кожи, касание… и выдавила на последних спазмах смеха:

– Простите, пожалуйста! Я, честное слово… не над вашей книгой!

Он часто заморгал. Пассажиры хранили молчание, свойственное салонам маршруток, следующих в город и обратно, но все внимательно прислушивались к их разговору и наблюдали. Катя решила идти ва-банк.

Она храбро посмотрела парню в глаза.

– Я смеялась потому… Просто мне показалось странным, что на улице такая жара, а вы в таких тёплых… в такой обуви.

Только сейчас до него дошло. Он опустил взгляд, несколько секунд разглядывал Катины голые ступни, удобно устроившиеся рядом с его кедами, и ответил озадаченно:

– Ну. А вы – босиком… А так разве можно?!

– А как вы думаете? – снова рассмеявшись, ответила девушка. – А! Вы, наверно, считаете, что это неприлично?

– Ну-у… в принципе, да.

Катю «понесло». Она тряхнула головой, слегка взъерошила чёрные волосы и звонким голосом обратилась к пассажирам:

– Господа и товарищи! Можно спросить… Кто ещё считает, что ходить босиком по городу НЕПРИЛИЧНО?!

Это уже было лобовой атакой. Если бы не Борис с его откровениями, если бы не её психологическая «закалка», полученная за это время, она бы на такой демарш не решилась бы. Две девицы на задних сиденьях издали неуверенный смешок. Мужчина рядом с Катей, широкоплечий, в белой рубашке с дорогим галстуком, только улыбнулся. Но ответила женщина лет сорока пяти – она сидела напротив Кати, у дверей. Сначала она прижала к объёмистой груди пакеты – штук пять, будто боясь, что их сейчас отнимут, закрыла их руками с набухшими венами, потом убрала под сиденье ноги в чёрных туфлях, из которых выглядывала коричневая чешуя подследников, и сухо произнесла:

– А вам, девушка, надо было бы помолчать. И не приставать к молодому человеку…

– Простите. Я так поняла, вы всё-таки так считаете?

Та покачнула высокой прической: каштановые, с сединой волосы, были собраны на голове в сложную конструкцию, очертаниями напоминавшую Бастилию. Она уже поняла, что зря ввязалась в спор, но остановиться явно не могла.

– И не только я. Вы посмотрите на себя со стороны! Босая, влезли в транспорт… ноги в грязи. Ужас просто!

– Да что вы к девушке пристали! – неожиданно вступился мужчина; у него было простое, крестьянское лицо с мясистым носом. – Я бы тоже разулся, как она… только вот на деловую встречу еду.

– Та-ак! Один-ноль в нашу пользу! – злорадно прокомментировала Катя. – Кто ещё желает высказаться?

Сзади засмеялись, на этот раз не девицы, а старичок с «рыночной» сумочкой на колесах:

– Ай, даёт девчонка! – и какой-то молодой парень с усиками, весело крикнувший:

– Босиком ходить – здоровью вредить!

– Это почему же? – Катя нашла крикнувшего глазами.

– Да ну… Не знаю. Все так говорят! – смутился он.

– Вот когда вы заразитесь какой-нибудь гадостью, милая, вы сами узнаете «почему»! А молодой человек правильно делает…

– Держи голову в холоде, а ноги в тепле! – подсказал старичок.

Парень в очках словно проснулся. Он потёр переносицу и внезапно сказал чётко:

– «Повсеместная пропаганда ходьбы босиком, ходьбы пролетарской, здоровой, архиполезной с точки зрения физкультуры, является одной из задач Наркомпроса, о которых я уже говорил товарищам…» Ленин, том сорок второй, страница сто пятая. Вот… – и добавил несмело:

– А меня Максим зовут.

– Браво! Вы всего Ленина наизусть помните? – поразилась Катя.

– Ой-ой… Ленина цитируете. А о том, что вы пачкаете пассажиров, вы не подумали?!

– Меня она, уважаемая, совсем не пачкает. Я вам повторяю: что вы к девчонке пристали?

– Это она к нам пристала! Девушка, у вас тапчонки украли, да?

– Ничего у меня не украли! – отрезала Катя хвосту салона. – Я босая хожу с начала лета. И жива-здорова!

– Нет, вы только её послушайте! – возмутилась Массивная Прическа. – Вы, девушка, к врачу сходите лучше…

– Так приятно вам по чужим плевкам шляться… – заметила молодая женщина с изящной сумочкой, сидевшая у самого окна.

Она сама была обута в чёрные глухие туфли с плоским носком и открытой пяткой; Катя заметила, что пятки у ней загрубевшие, натруженные.

– Между прочим, – заметила Катя, – мозоли на ногах и шершавая кожа как раз оттого, что она в обуви теряет природную эластичность и потеет… Это я так, к сведению.

Женщина сморщила гордое, с опущенными уголками губ, лицо:

– Ой, девушка, вы меня только не учите… Я сама медик! – и отвернулась.

– Вот так. Вы лучше слушайте, что вам говорят, милочка…

– Медики иногда сами не понимают, что говорят, – усмехнулся мужчина. – Давайте, девушка, пропагандируйте.

– Вот, вот, вы её сейчас научите…

– Девушка, а у вас кожа эластичная?

– Можете потрогать!

– Да вы что говорите такое? Товарищи! Уймите её, она нам сейчас ноги будет… давать пощупать! Безобразие полное!

Неожиданно счет стал 2:3 – Катю поддержал тот самый весёлый старичок. Видимо, он был слегка под хмельком, потому что скрипучим фальцетом выдал:

– К миламу поехала – босиком на возу; и гостинца повезла – два ведра навозу! У нас в деревне босопятой даже предсельсовета часто ходит…

Молодежь заржала; воспользовавшись минутной паузой, Катя склонилась к Максиму:

– Меня Катерина зовут. Можно просто – Катя. Ничего, что я вас в эту дискуссию втравила?

– Ничего, – он невыразительно улыбнулся. – Я люблю, когда люди свои убеждения отстаивают.

– Честное слово… Просто жарко. А вы в кедах и носках.

– Ну я просто иначе не привык. Мне кажется, что так надо.

– Вы историк?

– Не совсем. Я вообще философ…

– Ну тогда, наверно, вы поймете.

– В принципе, я с вами согласен. Но неудобно как-то…без обуви. Как голый.

– А вы пробовали?

Он помотал головой. Сейчас в маршрутке уже шло обсуждение Кати – в разных концах. Высокая Прическа выговаривала Белой Рубашке подрагивающим голосом:

– …вы хоть понимаете, что это просто нелогично? Лучшие умы мира выдумывают обувь, у меня самой сын в обувной фирме работает! А такие вот… молодые да ранние пришли – бах! – обувь не нужна. Просто бред!

– Вовсе не бред! – возражал мужчина, ослабив узел галстука в белоснежном воротничке. – Выходит, я на деловых переговорах о чужой обуви или её отсутствии должен думать, а не о деле? Да тогда бы, уважаемая, я бы ни одной сделки не заключил!

– Ой! А если к вам «на сделку» такая вот придёт, вы что, совсем ничего не подумаете? Или бизнесмен может быть босой?!

– Уважаемая, я как-то в Сочи заключил контракт на полтора миллиона евро! А партнёр сидел вот так же, в одних шортах, в уличном кафе на набережной!

– Ну конечно. У богатых свои причуды!

 

Парень с усиками использовал разговор, чтобы позаигрывать с молодыми девчонками рядом:

– Девчонки, а вы почему обутые? Ну-ка, тоже разувайтесь…

– Не-е. Не хочется.

– Боитесь?

– Не-е. Сами и разувайтесь!

– Да я-то легко!

– Ну, давайте.

– Да шучу я. Девчонки, вы сами босиком-то шлёпаете?

– Чё-почём? Фигня какая…

– Нет, Юлька, помнишь, на выпускном?

– Да просто туфли натёрли.

– А у вас ножки красивые!

– Да что вы говорите… Юлька, слышь, у тебя эти… красивые.

– Ладно тебе. А девка эта просто выделывается.

– Сто пудов. Внимание на себя хочет обратить!

За спиной же, где устроилась супружеская пара, оба немолодые, делились воспоминаниями:

– Вчера иду, смотрю – девчонка её возраста, босая идет. Ты знаешь, Гриш, мне так захотелось тоже разуться…

– Ну, Ирочка, это уже не для нас.

– Конечно. Всё-таки люди кругом. Нехорошо это. А вот на даче – прям красота.

– Да. На даче – да… Кстати, ты помидоры поливала сегодня или нет?

Женщина с пергаментным лицом убеждённой «врачихи» только морщилась. Ей эта тема явно доставляла неприятные ощущения. Она сильнее поджала ноги в стареньких туфлях, пряча желтоватые пятки, выщербленные, как стена древнего монастыря.

 

…Максим оказался человеком интересным. На Ельцовке место рядом с ним освободилось – вышел толстый потеющий узбек, участия в разговоре не принимавший и только бросавший алчные взгляды на голые коленки Кати; девушка пересела к Максиму. Они как-то очень быстро и без церемоний перешли на непринуждённое «ты»:

– У тебя такая память… Я в шоке!

– Ну, есть такое. Запоминаю кусками, страницами. Я специально тренировался.

– Да, я думаю, мой ше… мой патрон взял бы тебя на работу.

– А кто твой патрон?

– Психолог. Он исследует феномен… ну, почему люди ходят босиком в городе. Он считает это символом свободы.

– Меня пропаганда хождения босиком по городским улицам вообще не занимает… Мне это не нужно. Вот в лесу, по лугу, болоту, в горах, в крайнем случае в парке – там я не прочь походить босиком.

– А почему только там?

– Не знаю, если честно.

– А мой патрон считает, что таким образом мы боремся с тоталитаризмом.

– С чем?!

– Ну, с бывшим СССР. С «совком».

– Катя, я… как бы тебе это сказать? Я остаюсь сторонником прежнего государства, СССР. И если вам удастся сделать хождение босиком символом «борьбы с тоталитаризмом», то моё крайне отрицательное отношение к этому будет перенесено и на этот символ. Да и вообще… Я не разделяю идеи абсолютной свободы от мнения окружающих.

– Ну ладно. Убедил. Но, честное слово, мне-то так приятно из-за жары.

– В чём-то ты права. Ты везде так ходишь?

– Почти. Я уже иной раз думаю: а куда вообще НУЖНО ходить обутой?

Маршрутка уже проезжала проспект Строителей, и в окно стало видно большое электронное табло на столбе. Жёлтые кругляши сливались в цифру +32, а сменившаяся цифра давления показывала, что оно неуклонно падает. Женщина с пакетами обмахивалась платком, врачиха, морщась, шевелила пальцами ног в своих туфлях, мужчина промакивал пот на лбу. И тут грянул гром.

Максим посмотрел вдруг внимательно на врачиху, а потом сказал с некоторым волнением:

– Ну… если хочешь кого-то переубедить, то попробуй встать на его точку зрения, верно?

– Логично. А это ты к чему?

Максим молча склонился над своими кедами. Места в маршрутке стало больше, и он легко снял кеды, потом стащил носки; Катя с удивлением увидела его босые ноги. Они были не такие загорелые и худые, как у Бориса, но это были ступни человека физически крепкого и достаточно много походившего, с сильным большим пальцем и прочно цепляющимся за землю мизинцем… Катя позволила себе улыбнуться от этой короткой победы.

А вот тётку у дверей это вывело из равновесия:

– На Морском пожалуйста!!! — рявкнула она водителю так, словно требовала шлюпку, чтобы покинуть тонущий «Титаник». – Как вам не стыдно! Доигрались! Цирк устроили! Вы бы ещё нас всех разули… Тьфу!

Мужчина в белой рубашке собрался выходить тоже; он лукаво подмигнул Кате, достал из кармашка сорочки визитку и протянул заговорщически:

– Будет время – позвоните. Пообщаемся…

– Спасибо. Обязательно.

Они вышли. Тётка поковыляла куда-то во дворы, мужчина тут же пересел в другой микроавтобус, а Катя с Максимом остались стоять на горячем, проминающемся под ногами асфальте. Парень забавно шевелил голыми пальцами ног, сам наблюдая за этим.

– Ну что? – рассмеялась девушка. – Хорошо?

– Ничего. Приятно.

– Вот и всё. Ладно, Макс, это я пошутила насчет Эсесесэр. Все нормально… Телефон дать? Рабочий?

– Давай.

Он записал номер «ОЗИРИСА» на листке книги. Карандашиком. Но и это, как поняла Катя, с его стороны было настоящим подвигом.

Когда они расстались, она долго смотрела ему вслед. Максим шёл не быстро, но уверенно, как бывалый турист.

 

Новосибирск, Красный проспект. Риэлтерская фирма «Озирис». Вторник.

БОРИС, ЛИАНА и ДРУГИЕ

Лиана лежала на кушетке в каморке «Озириса». Молодая женщина в этот день надела кожаную жилетку, которая жёсткими ломаными линиями обрисовывала её формы, и джинсы; сейчас к босым ступням с голубоватым лаком на ногтях были присоединены какие-то пластинки («Ой, как щекотно! А током не ударит?! Ой, хи-хи-хи!»), к запястьям – металлические браслеты. Её простенькая серебряная цепочка со щиколотки лежала на столе, а проводки, змеившиеся от рук, от ног, от крошечных присосок за ушами, сходились к белой коробке аппарата, который, в свою очередь, был соединён с компьютером. Борис, в светлых джинсах, майке и легкой полотняной куртке, сидел в изголовье Лианы. Он задавал вопросы негромким, размеренным голосом, а женщина отвечала, и микрофон, укреплённый у её выпуклых, чувственных губ, бесстрастно записывал малейший шепот. Лиана говорила, прикрыв глаза, а когда открывала, взгляд её упирался в небольшой экран, укреплённый как раз за кушеткой, который мерцал розово-голубым светом, прокатывал свечение мягкими волнами, и глаза Лианы снова закрывались.

– …сорок три. Случалось ли вам в детстве посещать босиком кафе или танцы?

– Нет.

– Сорок четыре. Случалось ли вам в детстве проехать босиком в общественном транспорте?

– Да.

– Возраст?

– Шестнадцать лет.

– Подробнее.

– Я потеряла сандалии. Утопила в ручье, в парке. Домой поехала на автобусе. Всё время стояла босиком, потому, что мест не было.

– Сорок пять. Испытывали ли вы в это время смущение или стыд?

– Да. Немного.

– Подробнее.

– Они смотрели на меня. Многие.

– Кого из пассажиров вы запомнили? Хотя бы образ?

– Молодой мужчина, черноволосый. Парень один, толстый. Девушка с портфелем.

– Как они смотрели?

– Осуждающе.

– Почему вы так решили?

Девушка поморщилась. Не ответила.

– Чего конкретно вы стыдились?

– Понимаете, я…

– Стоп. Формула ответа!

– Я стыдилась своих голых ног.

– Если бы сейчас вы определяли свое состояние, какое бы определение вы бы выбрали: «голые» или «босые»?

– Не знаю…

– Стоп! Запрещено.

– Ну… «голые». От коленок и ниже.

– Вы что-то делали или просто стояли?

– Я делала… Я шевелила пальцами.

– Это было естественным движением?

– Нет. Мне было очень стыдно, что видят мои пальцы на ногах. Они… были грязные.

– И только?

– Нет. Ещё… ещё слабые. Оголённые, что ли. Так нельзя было. Я ими шевелила, чтобы успокоиться.

– Какая часть ног доставляла наибольшее беспокойство?

– Сзади. Там, где пятка. Мне казалось, они все заглядывают мне под юбку.

– Хорошо. Динамика чувства?

– Сначала мне было очень стыдно. Я брала билет и шла по автобусу. Идти было страшно. Я себя показывала.

– Самый тяжелый момент?

– Когда выходила. Двери раскрылись, и я… стою босиком… и они видят мои ноги сразу же. Входящие.

– Хорошо. Сорок шесть. Случалось ли вам разуться в школе, в классе, вне уроков физкультуры?

– Да.

– Класс, обстоятельства?

– Девятый. Мы рисовали плакат к первому июня. В школе. В актовом зале. Чтобы не пачкать ватман, разулись. А я… я была в босоножках и осталась босиком.

– Лица противоположного пола?

– Да. Двое. Один десятиклассник и пацан из параллельного.

– Момент фрустрации был?

Лиана это слово поняла, потому что Борис ей при инструктаже доходчиво объяснил: «Фрустрация — это чувство разочарования, раздражения, бессилия».

– Да. Они кинули мои босоножки на готовый лист. Я не могла их вытащить, я бы всё… размазала! А мне надо было сходить за классной. Через всю школу.

– Кого-нибудь из близких знакомых, подруг встретили?

– Да. Была большая перемена. Все вышли. Параллельные классы, младшие.

– То же самое: вы испытывали смущение или…

– Жуткое! Я прямо…

– Стоп! Спокойнее, спокойнее. ОТЧЕГО вы испытывали наибольший стыд.

– Я… я не такая, как все.

– Стоп!!!

Борис замолчал – как и Лиана. Что-то перечеркнул в блокноте, тихонько щёлкнул клавишей компьютера, бесстрастно заметил:

– Врёте. Ещё раз.

– Ну… мальчишки смотрели на мои ноги.

– Они были грязными?

– Нет. Я не успела… запачкать.

– Что тогда было причиной стыда?

– Причиной… ну…

– Расслабьтесь и говорите. Спокойнее!

– Пятки. Они стукали… стукали по полу. Я старалась не стукать, но не получалось.

– Какие ощущения ещё были?

Женщина пересиливала себя.

– Я… я… мне казалась, что я голая. То есть… без трусиков. Там… там было всё так горячо.

– Так… Цепочка ассоциаций, поехали! Вы идёте в школьной форме босиком по школе. Во время перемены. Закройте глаза!

– Иду. Холод пола. Шершавый. Пыль. Мне приятно, что…

– Ассоциации, образы!

– Да. Холод. Неподобающий. Нельзя в классе. Оскорбление. Босой. Голый. Голые ступни. Голый бетон. Голой эт…

– Расслабьтесь!

– Голой попой… да, ягодицы. Ветерок. На парте… Сидеть. При всех. Смотрят на мою попу. Руки на коленях. Горячо. Голая. Стриптиз. Запретно. Развратно. Смелость. Много мальчиков. С мальчиком… с мальчиком в пустом классе… а-аа, не могу больше!

– Потерпите! Довольно. Перейдем к разделу четыре, экстремальные ощущения. Шестьдесят два. Вы когда-нибудь ходили или бегали босиком по снегу?

– Да.

– Подробнее.

– Пятнадцать лет. На балконе. Ранней весной. Увидела, как тает снег… Сняла колготки и тапки, надела пальто. Вышла на балкон. Родители ушли в кино…

– Ощущения?

– Холодно. Холод и вода. Колючки… Все смотрят. Могут увидеть… Снег… между пальцами тает… ногти накрашенные в снегу… Смелость. Азарт. Амазонка. Первобытный… первобытный строй… Ой, костёр. Шкура на голое тело.

– Довольно. Момент фрустрации?

– Что кто-нибудь видит. Это было днём, но… но у нас пусто во дворе. Хотелось… хотелось так выйти на улицу и дойти до хлебного. Босиком войти, оставить там мокрые следы. Там пол… кафель… Чтобы продавщицы видели.

– Опишите продавщиц.

– Толстые бабы. Волосы пучком. Девки… такие намазанные. Они… они трахались в подсобке с грузчиками, мне рассказывали.

– Шестьдесят семь. Повторяли ли вы такое действие хоть раз после этого?

– Да. На лыжне. В десятом классе. Мы с подругой отстали…

– Стоп! Врёте!

– Да… да, я специально отстала. Будто у меня крепление сломалось. Остановились. Я предложила.

– Реакция?

– Она смеялась, но согласилась. Мы сняли ботинки и носки. Бегали, как сумасшедшие, орали!

– Спокойнее. Само сильное желание?

– У неё… у неё снег таял на ступнях. Хотелось, чтобы она прикоснулась ими ко мне… ну, чтобы мы вместе, как-то… соединились ими, что ли…

– Хорошо. Так, несколько ситуаций. Модуль третий. Вы выходите из людного места – магазина, офиса, кино. У вас ломается каблук на одной туфле, полностью. Вы: а) спрячете туфли в пакет и пойдёте босиком до дома или остановки транспорта; б) возьмете туфли в руки и пойдёте босиком, в) будете ковылять в испорченной обуви; г) сядете на ступеньки и будете ждать помощи в форме такси или попутной машины.

Лиана задумалась. Скосила почему-то глаза – в сторону от экрана.

– Наверно, Бэ.

– Почему?

– Ну… ну тогда понятно, что у меня туфли сломались…

– Хорошо. Я доволен. Теперь давайте снимать все эти провода.

Он выключил экран, убрал его к потолку, отведя суставчатый кронштейн. Осторожно снял металлические пластины и проводки, выпутав их из пышных волос Лианы. Женщина села на кушетке, потягиваясь; Борис пододвинул ей большой фотоальбом и какой-то бланк.

– Теперь на бланке обведите номера тех фотографий, которые вас… которые вам больше всего нравятся, скажем так. И вы на сегодня свободны.

Лиана задумчиво пролистала альбом; только один раз с интересом взглянула на Бориса:

– Это всё вы сами делали?

– Нет, – сухо ответил он. – Я не такой фотовиртуоз, к тому же это тестовый материал, не более того. Отметили?

– Да.

– Спасибо, Лиана… всё хорошо.

Она не спешила уходить. Неожиданно подняла обтянутые голубыми джинсами ноги и положила их на стол перед компьютером – придвинув свои бело-розовые босые ступни к нему, благо размеры каморки это позволяли.

– И что вы можете сказать теперь обо мне? – тихо спросила она, прищуриваясь.

Борис деликатно, коснувшись её мягких пяток тыльной стороной ладони, отодвинул ступни в сторону, чтоб положить блокнот. Ответил так же суховато:

– Пока – ничего. Это только первая фаза исследования.

– А о моих ногах? – вдруг вызывающе спросила она.

– Это не входит в мой контракт, Лиана! – он холодно улыбнулся. – Увы!

– Чёрт возьми, но вы же…

– Хорошо! – он ожег её взглядом. – Я не скажу, но напишу, идёт? Только если вы сами ответите МНЕ на три дополнительных вопроса…

– Валяйте!

– За эти несколько дней вы СПЕЦИАЛЬНО наступили босой ногой на ногу Виталию Олеговичу, два раза?

Она дерзко посмотрела на него, вскинула голову, рассыпая волосы по плечам.

– Да.

– Вам было приятно?!

– Очень!

Она закинула ногу на ногу и начала покачивать ступнёй. Медленно, легко. И даже человек, совсем ничего не знающий о волшебной силе босой женской ступни, не обладающий и десятой частью знания Бориса и Кати, глядя на эту сцену со стороны, сказал бы однозначно: женщина соблазняет, женщина отчаянно, на грани фола флиртует… и вытяни сейчас Борис руку, коснись этой холёной, сытой, женственной ступни – Лиана была бы его со всеми потрохами.

– Пробовали ли вы, – почти шёпотом, не сводя с Лианы жёсткого пристального взгляда, проговорил Борис, – до этого, до нашего «нового порядка», в офисе снимать колготки и зажимать между большим и указательным пальцами ног карандаш-маркер?!

Несмотря на кажущуюся дичь, странность такого вопроса, он, похоже, достиг какой-то цели, глубоко скрытой в сознании женщины: Лиана покраснела, дрогнула ноздрями красивого носа:

– Да!

– Вот видите… Вы сами и ответили на свой опрос. Я полагаю, вам надо не останавливаться на достигнутом. С такой чувствительностью вы… далеко пойдёте.

Он встал, одёрнул куртку, показывая, что разговор окончен; женщина тоже встала с лёгким вздохом, пошла к выходу. Он уже открывал перед ней дверь, когда к ним заглянула испуганная Леночка-регистратор:

– Борис Дмитриевич… Там одна женщина…

– Иду!

Он вышел в холл. Теперь пространство перед входной дверью украшали шкафчики с номерами и четыре столбика с протянутым на них бархатным канатом. Канат огораживал последнюю территорию, где обувь еще имела какие-то права. Сейчас за канатом стояла женщина лет пятидесяти, без сомнения, бизнес-леди. Эффектная причёска седых волос, бриллиантовые серьги в ушах, босоножки с золочёными пряжками, светлая кожаная папка в наманикюренной руке. Она оглядывалась.

– Прошу прощения, сударыня, я менеджер по персоналу. В чём наша проблема? – приблизился к ней Борис.

Дама смерила взглядом его джинсы, куртку и босые ноги.

– Вы мне объясните, – резким пронзительным голосом возмутилась она. – У вас что здесь творится?! Детский сад… Почему меня не пропускают?

Борис лучезарно улыбнулся и показал на две красивых таблички:

«УВАЖАЕМЫЕ ДАМЫ И ГОСПОДА! КОМПАНИЯ «ОЗИРИС» РАБОТАЕТ БОСИКОМ. МЫ РАДЫ БУДЕМ ВАС ОБСЛУЖИТЬ, ЕСЛИ ВЫ ОСТАВИТЕ СВОЮ ОБУВЬ В КАМЕРЕ ХРАНЕНИЯ. ПРИЯТНОГО ОТДЫХА ВАШИМ НОГАМ!»

Вторая табличка показывала каких-то весёлых американцев в офисном прикиде – и всех, как на подбор, разутых. Надпись гласила: «Босиком – это здорОво и здорово!»

Но дама оказалась рассержена не на шутку. Она начала рубить воздух папкой, как мачете:

– Ерунда какая-то! Почему ни в одной компании от меня этого не потребовали?

– Сударыня, мы являемся продвинутой компанией, работаем по системе SBL-менеджмента, – сладко объяснил Борис. – Поверьте, отсутствие обуви благотворно сказывается на результате заключения сделки. Попробуйте сами и вы…

– Не буду я ничего пробовать! – женщина аж притопнула туфлей. – Развели тут… чёрт знает что! Я хочу у вас купить квартиру, а вы меня разуваете!

– Сударыня, наши медицинские консультанты доказали, что один час без обуви в середине дня снимает лишнее напряжение, убирает раздражение, даёт отдых… У нас идеальная чистота, поверьте.

– Да уж… чистота, – она негодующе ворчала, но осматривалась внимательно. – Не надо мне лапшу на уши вешать! У вас все, что ли, такие…

В этот момент из боковой двери вышла Карина Геннадьевна. Пышногрудая блондинка была самой большой победой Бориса и Кати; несколько дней после аффронта с «папиком» она устраивала истерики, «писала заявление», потом… потом пришла на работу в брючном костюме. Бордовый пиджак, едва не лопавшийся на груди (как подозревал Борис, надетый на голое тело), и такие же брюки с разрезами до самых икр: Карина расхаживала по офису, и босые её ноги, узкие пятки и идеально ровные икры сверкали из этих разрезов так, что бедный Сергей прятался от Карины, где мог. А пластыря на её ногах уже не было…

Правда, приезжала она в офис демонстративно на такси.

Вот и сейчас Карина вышла из двери, небрежно положила секретарше на стол бумагу:

– Ольга Ипполитовна, это на оплату… Всё утвердили! – и, обжигающе глянув на Бориса, гордо прошествовала мимо, нарочито медленно перебирая босыми ногами по мохнатому ковролину. А затем из другой двери выскочил директор – тоже в джинсах и светлой рубашке – и, что-то сказав секретарше, скрылся в коридоре. Дама с удивлением открыла рот; но тут же сжала его в брезгливую щёлку.

– Да-а… Такого я еще не видела! – процедила она. – И всё-таки я…

– Сударыня! – Борис мягко коснулся её руки. – Во-первых, попробуйте. Во-вторых, тот, кто отказывается от обуви в нашей фирме в первый раз, получает скидку 25% при оформлении сделки. Нет, ну мы вас и в обуви пропустим. Но тогда без скидки и комиссионные выше.

За ними все следили, делая вид, что заняты различными своими делами: Карина у ксерокса, Леночка порхает у цветов, нежащихся под солнцем у большого окна, Ольга Ипполитовна кокетливо сложила голые ноги под столом и поглощена набором документа… Дама неуверенно проговорила, смотря на Бориса:

– Вы думаете… я буду прилично выглядеть?

– Этот ваш костюм в шотландскую клетку босоногость только украсит! – улыбнулся он.

На её надменном лице брезгливость сменилась растерянностью… а потом — решительностью.

– Тогда подержите! – грубовато сказала она и неловко сунула Борису папку.

В один миг она сняла обувь и бросила её к ящичкам; ноги у неё оказались не идеальными, как и у многих пятидесятилетних, но вполне ухоженными. Как только каблук стукнул о пол, Борис сдержанно зааплодировал – и секретарша с Леночкой его поддержали.

Дама раскраснелась, совсем смутилась. Стараясь держать себя в руках, пересекла босиком холл, как осыпанное горячими углями кострище; тут уже к ней подошла Лиана и вежливо распахнула дверь своего стеклянного помещения:

– Проходите, пожалуйста, в кабинет, мы посмотрим прайсы, фото…

Дверь закрывалась, и Борис услышал голос дамы, спрашивавшей с неподдельным интересом:

– И давно вы здесь все босиком ходите?

– Почти всё время. Вы знаете, это даёт такой заряд энергии, такую лёгкость…

Голоса стихли. Борис насмешливо смотрел на сотрудников «Озириса», и секретарша, поймав его взгляд, сообщила:

– Борис Дмитрич, а сегодня Карина и Сергей босиком за пиццей ходили. Во-он… в конец улицы.

– Что ж… – Борис усмехнулся. – Я полагаю, движение остановилось, а, Карина Геннадьевна?!

– Ой, оставьте вы со своими шуточками! – огрызнулась она, но без особой злобы; и ушла в коридор с пачкой бумаг.

– Так! – распорядился Борис. – Ольга Ипполитовна, если придёт бригада рабочих, пусть начинают ломать перегородки в смежном с нами помещении. Ираида Григорьевна уже перевела им на счет деньги…

Секретарша кивнула, а Леночка, оторвавшись от цветов, спросила кротко:

– А что там будет, Борис Дмитрич?

– Соляная пещера Али-Бабы, – загадочно проговорил менеджер по персоналу и скрылся в своей каморке.

ИНТЕРМЕДИЯ С ВЕРОНИКОЙ.

Новосибирск, Академгородок

Вероника Степановна уже выруливала с Терешковой на Морской проспект, когда увидела старых знакомых. Взмах рукой, улыбка… Она ловко перекинула поворотник и заехала правыми колёсами на тротуар –  через стёртый временем бордюр. От красной коробочки магазина «КООПТОРГ» отходили Таня и Миша Новопокровские, когда-то жившие с Вероникой на одной лестничной площадке. Через дверь. Это была удивительная пара: Татьяна –  настоящая русская красавица, широкобёдрая, пухлая, с умопомрачительной длины русыми волосами и фиалковыми глазами невероятной глубины. Миша – симпатичный толстячок с носом-пуговкой, чернявый, розоволицый и флегматичный, как и Танька. Сколько Вероника их помнила, на их лицах всегда была написана улыбка, дочка Ульяна родилась с такой же улыбкой – всегда они были здоровы, веселы, упитанны. Сейчас Таня и Миша шли с какими-то пакетами, набитыми всякой всячиной; бока пакетов раздувались, и из них, подобно стрелам из колчана, торчали какие-то продолговатые свёртки.

Вероника убрала с заднего сидения свой пиджак; открыла для них дверь.

– Садитесь! Привет, ребята.

– Ой, привет-привет… Ника, сто лет не виделись! Ты как?

– Хорошо. А вы куда такие нагруженные?

– Да вот, Улька же в художку записалась. Мы по магазинам: кисточки, краски… Ужас, сколько всего нужно.

– Это всё в коопторге, что ли, покупали? – удивилась Вероника.

Супруги переглянулись.

– Да нет… Там же магазин «Художественный» открыли, в подвальчике… Но там этих нет, как их?

– Папье-маше, – подсказал Миша.

– Вот…

– Так давайте я вас до Торгового подброшу.

– Слушай, Ника, а ты нам поможешь выбрать? Там же они какие-то разные…

– Совершенно верно, – автоматически заметила Вероника. – Плотности Ф-1 и Ф-2, для грубого излома… Не помню.

– Помнишь, помнишь! – обрадовалась подруга. – Конечно… Ты ж тоже в художку ходила?

– Ну, это когда было.

– Не ври, не ври, – щебетала Танюха. –- Ты в институте тоже преподавателей рисовала, я знаю!

Вероника смутилась.

– Ну… помогу выбрать, ладно.

– Тебе будет трудно потом нас по пути до дома подбросить?

– По пути, – думая о своём, ответила Вероника.

 

…Однако всё оказалось сложнее. «Лада» проехала по Морскому, задержалась на светофоре у кафе «Городок». Вероника боковым зрением отметила: идут двое. Мужик – прямо-таки аристократ, одет дорого и прилично, а девчонка рядом без всяких признаков обуви – при том, что тоже одета стильно… Это что такое? Мода, что ли, новая? Идиоты. Занятая этим минутным раздражением, она неосторожно свернула на Ильича и погнала машину вперёд, мало обращая внимания на то, что видно в лобовое стекло. И чуть не въехала в бетонный блок с криво налепленным на него красным фонарем.

Здесь, за двести метров до Торгового, началась великая стройка – укладка ребристых тротуарных плиток. Горы их громоздились на асфальте, а сам тротуар был взломан, сорван, и перед зданием простиралось море песка – до самых дверей.

– Сейчас везде так, – флегматично заметил Миша. – Везде плитку кладут. Говорят, президент приедет.

– Ой! Ника, давай мы у тебя пакеты в машине оставим, а ты с нами сходишь?

– Схожу, конечно. Закрывайте окна, я закрою машину.

Она пропустила этот момент. По привычке – выйдя, проверила, закрыт ли багажник. И, уже ставя «Ладу» на сигнализацию, с брелком в руке, обернулась…

– Вы что делаете?!

Таня уже разулась, стоя на песочной горке, а Миша стаскивал с ноги вторую кроссовку. Вероника Степановна онемела от возмущения. В центре Академгородка… У Торгового центра!

– Ника, ты чего? Смотри, тут же сплошной песок. Босиком-то удобнее… Правда, Миш? – Татьяна растерянно улыбалась. – А что такого…

– Ну-ка, обуйтесь немедленно! Вы что позоритесь?! Вы так и в магазин пойдете?! – севшим от ужаса голосом выдавила Вероника. – Вы с ума сошли!

Плотное вечернее тепло спускалось оренбургским платком с неба. Солнце, предзакатное, поливало бронзой. Мимо шли люди – кто обходил песочные кручи по тротуару, кто ковылял по песку, спотыкаясь, увязая каблуками в нём, бормоча под нос проклятия и вздыхая. Таня и Миша были в этой картине самой естественной деталью – особенно женщина. Татьяна была в усыпанном красным горошком платье, волосы распущены. Её ноги, крупные, правильной формы, трогательно-розовые, будто бы сошли с полотен Левитана – ноги русской молодухи-крестьянки с широкой пяткой и сильными пальцами, с массивной щиколоткой женщины-матери. А на ногтях поблёскивали остатки светлого лака… Вероника Степановна, в своём брючном костюме, отшатнулась к машине:

– Нет! Я так с вами не пойду!

– Вероника, да ты что… Да ты сама разуйся, он тёплый, кстати.

– «Кстати»! – она задыхалась от возмущения. – Кстати! Ну, вы даёте…

– Да ладно вам, девчонки! – заметил Миша. – Давайте я один схожу.

– Ну да, ты папье-маше выберешь, как же, – обиженно отозвалась Татьяна и погрустнела; веснушки на её светлом лице померкли. – Ну… может…

– Ладно. Пойдёмте.

Они шли мимо корпусов Торгового центра, мимо его сплошных витрин и зеркальных чёрных плиток, которыми был выложен фасад этой громадной коробки. Шли по песочной дороге: впереди Татьяна, уже чему-то смеющаяся, улыбающаяся; рядом – колобком катился Миша, а сзади, тяжело проваливаясь в песок, то и дело балансируя, Вероника. Песок тут же набился в её туфли, он начал жечь сквозь ткань колготок, проник между пальцами, царапая их крошечными коготками, наждаком стирая подушечки. Она сняла с плеча сумочку, потому что та всё время соскальзывала; держать её в руках оказалось делом нелёгким, пару раз она её выронила. Вероника Степановна морщилась, потом уже скривилась в постоянной гримасе – и тем горше, стыднее и мучительнее было наблюдать за тем, как легко, словно по пляжу, переступают впереди две пары круглых розовых пяток, свободно и легко. Супруги решали какой-то важный воспитательный вопрос, почти забыли и Веронике – а той было невыносимо стыдно за них…

Или же –  за себя.

Она оказалась в смешном положении. Это убивало!

На пороге ТЦ Татьяна обернулась:

– Ника… ты зайдёшь с нами?

– Зайду! – сквозь зубы проговорила та.

В залах супермаркета ей захотелось выть от отчаяния. Уборщицы только что вымыли пол, размахивая тряпками, как сигнальными флажками, и пол оставался влажен. Босые супруги ступали по нему неслышно; а Веронике казалось, что все нарядные продавщицы, все эти люди с сумками и пакетами, все эти делающие покупки таращатся на них, смотрят, оценивают и смеются – и презирают, а главное, презирают Веронику за такую неуместную компанию. Сверкание витрин и рафинированность прилавков, холод стекла и отблески люстр – всё это резало глаза, резало ей тем, что в этом огромном супермаркете босиком оставались только Таня с Мишей да застывшие в каменных позах женские манекены.

Она не слышала и не видела ничего вокруг, кроме острых, как шприцы, взглядов – этой инъекции неодобрения. Поэтому от её внимания ускользнуло то, что две девушки, стоявшие у прилавка цифровой аппаратуры CASIO, проводили их внимательным взглядом.

– Смотри, Ирка, как они идут…

– Ага. Босиком. Хорошо!

– А тут целый день на каблуках…

Они, как по команде, опустили глаза на свои ноги в остроносых туфлях без задников.

– Слушай, давай разуемся!

– Давай… Ой, Ирка-ааа! Какой кайф!

– Ну, пол прохладный.

– Какой кайф… Ну всё. Я теперь их до вечера не надену.

И они звонко рассмеялись.

 

…Она впала в транс ещё там, у прилавка. Слабо соображая, что говорит, выбрала им папье-маше средней плотности для ручного труда – сами бы они скорее приобрели бы бархатную бумагу или фольгу; и, пошатываясь, пошла обратно. Ужасно, просто ужасно! Да ещё Татьяна, которая с видимым удовольствием месила песок босыми ногами, пристала к ней.

– Ника, ну ты странная какая-то! Знаешь, как хорошо вот так… Мы же и домой босиком пойдём. Правда, Миша?

– Конечно.

– Отстаньте вы от меня! Как вы не понимаете, что это не-при-лич-но!

– Почему?

– Потому!

– Ну почему «потому»?

– Да потому, что не ходят босиком в магазин, в кино, в оперу…

– А герцогиня Йоркширская, сестра Дианы, в венскую оперу ходила босиком, – некстати заметил Миша. – Об этом в «СПИД-ИНФО» писали.

– Ну и дура ваша герцогиня! Йоркширская дура!

– Да ну! Просто жарко было, правда, Миш?

– Ну. В Вене тогда была самая высокая температура в Европе.

– Но мы же не в Вене! – почти закричала обессилевшая Вероника, которой с трудом удавалось удерживаться на каблуках и ещё вести разговор.

На их дискуссию уже обращали внимание. Вероника Степановна испачкала брючину в песке и какой-то белёсой пыли. Кружевной воротничок некрасиво примялся, причёска съехала набок. Она мотала сумочкой, рискуя хлестнуть кого-то волочащимся ремешком; она проклинала всё, про себя, а голос дрожал.

– Ой, Ника, ты ещё в институте правильная была, я помню…

– Я была – НОРМАЛЬНАЯ.

– Господи. Да разуйся ты и радуйся…

– Нет!

– А босиком вообще полезно ходить… Верно, Миш?

– Но только не по асфальту! Не по городу! Не в общественных местах!!!

– А у нас педиатр Уле сказал, чтобы босиком летом во дворе бегала, – снова подал голос чёртов всезнайка Миша. – Говорит, профилактика плоскостопия.

– Дура ваша педиатр! Вредительница!

– Ладно, Ника, ты чего так разбушевалась?

За её спиной хихикнули. Две женщины, идущие навстречу, посмотрели на них с недоумением. Молодой парень в огромных кроссовках подмигнул Тане. Кто-то помахал рукой… Боже, да ведь её здесь все знают! И она с этими, босоногими, у которых пятки стали уже коричневыми от песка и пыли. Чёрт те что.

Спасительная машина всё приближалась – но как медленно. Татьяна решительно спрятала свои босоножки на ремнях в пакет.

– Миш, понесёшь…

– Ага. Я сейчас свои положу.

Мир рухнул. Татьяна – ведь без пяти минут профессор, преподаватель, знает два языка. Миша – компьютерный гений. Приличный человек. Кошмар. На кромке асфальта они остановились, и Таня, к ужасу Вероники, нарочно встала в самую мелкую, синим отливающую пыль…

– Ой, как здорово! Как в деревне!

Она могла бы еще сказать: «Верно, Миш?» – но Вероника их оборвала, изо всех сил стараясь не сорваться в истерику.

– Ребята, я вспомнила… Я бумаги забыла в офисе.

– Какие?

– Разные! Давайте вы сами уж… вам же недалеко до остановки.

Таня поняла; она заторопилась, выгружая пакеты:

– Ой, конечно, что ты… ты нам и так помогла! Никуля, спасибо тебе громадное! Я тебя целую!

Она чмокнула её в щечку, обвешала Мишу пакетами. Помахала рукой…

– Ты забежишь к нам на неделе?

– Забегу. Пока.

«Лада», судорожно всхлипнув двигателем, рванула с места, и Вероника Степановна, к счастью, не увидела, как Татьяна и Миша тут же остановились поболтать с черноволосой девушкой – очевидно, студенткой. Та была в коротеньких шортах, красном топике и вызывающе, нахально боса, с ногами, загорелыми абсолютно ровно, не считая одной только светлой каёмки по краешкам ступни – с загаром нежного, золотистого оттенка на здоровой, тугой коже… с загорелыми ногами человека, уже значительное время обходящегося без обуви.

Кажется, она проскочила пост ГАИ со скоростью гораздо выше разрешённой, но гаишники, занятые досмотром арбузной фуры, её не остановили. Песок, набившийся в туфли, резал ноги бритвами. Рыдания застряли в горле, и Вероника перестала их сдерживать только в цеху.

Охранника в будке почему-то не было, а ворота… ворота оказались открыты. И в другое время Веронику остановило бы щемящее чувство опасности, исходящее от этого вечернего леса, от этих раскалённых ангаров, от тихой прохлады цеха; остановило бы, но не сейчас. Сейчас она сдирала с себя колготки яростно, будто заражённые сибирской язвой, кинув их на кучу стружек. Она сняла и юбку, как ни странно, – осталась в кофточке и трусиках… И пошла по этому полу босиком, ощущая, что сегодня он грязнее обычного, что голые подошвы разъезжаются в масле, что между пальцев попал чей-то окурок, что пахнет резким сероводородным запахом… Она наступила на что-то мягкое и тёплое; она не выдержала там, где стояли тихие, умершие на ночь грузовики с тусклыми фарами, она упала на колени, потом, дрожа, легла на этот холодный бетон, прижалась к нему бёдрами, пламенеющими изнутри непонятным жгучим огнём.

И только слегка приподняв голову, она внезапно, с убийственной чёткостью осознала, что на неё, полуголую, припавшую к полу гаража, с интересом смотрит стоящий в проёме задней двери молодой мужчина. Широкоплечий, в джинсах и белой, непорочно-белой рубашке.

 

ИНТЕРМЕДИЯ С УБИЙСТВОМ.

Новосибирск, прокуратура города. Среда, восемь часов утра.

ВАЙДЁНОК и РАМИШВИЛИ

Областной прокурор Вайдёнок угрюмо смотрел на Рамишвили, надув щёки. Впрочем, прокурор всегда смотрел именно так, а щёки его обрюзгли от старости и свойственного этой работе скептицизма. Он изредка кряхтел, почесывая лысоватую голову в области затылка и завидуя серебряной, колечками, безупречной шевелюре Рамишвили.

– Ты за твою самодеятельность ещё получишь! – мрачно пообещал он. – Кто тебе дал право особую следственную группу создавать?

– Э, Пётр Антоныч! Я па закону имею право… Дело такое, да? Смотри, сколько случаев!

– Их та твоя… как её? – проворчал он, – которая без тапок всё время бегает, раскопала?

– Э, зачем так, Петр Антоныч! – темпераментно возмутился грузин. – Зачем тапок-мапок… Бальшая женшына, бальшое дело сделала… Ну вы же сам видите, сэрия!

Вайдёнок налился зловещим багровым светом – как застарелый синяк.

– Хорош! Хорош, говорю! Нет никакой «сэрии». Собрали всё дерьмо, белыми нитками шито… Повесили на нас ещё с десяток «глухарей»… Галанская только вчера по этой бомжихе молоденькой… из Советского – отказ у меня подписала. Всё. Решение я твоё своим правом – отменяю. Пусть сами разбираются. Остальные дела закрыты, и нечего их ворошить!

– Как, зачэм такое? Люди работают…

Вайдёнок грохнул кулаком по столу. Пудовым.

– Я тебе сказал! Уже до губернатора дошло! Он говорит: не хватало ещё, чтобы у нас в Новосибирске серийные убийцы появились! Мы тут за реноме города… Так что вот так. Вопрос этот будет курировать старший советник Малышев. Решение сам примет. Надо будет – распоряжения даст…

Петр Джонович хотел было возражать, сопротивляться, но тут резко, разрывной пулей в неспешную речь облпрокурора влетел телефонный звонок. Тот поморщился, снял трубку; долго держал её у волосатого уха, потом несколько раз отрывисто проговорив: «Да?», «Да, сейчас!» – положил её даже не на аппарат, а на бумаги Рамишвили.

– Эта… которая у тебя без тапок! – угрюмо заметил он. – Похоже, хоть без тапок, а башка варит.

– Что такое, вай?

Облпрокурор сложил тонкие губы трубочкой, будто пробуя вкусное блюдо, причмокнул ими:

– Труп. Ещё один. В Советском. Опять баба… Езжай туда сам, доложишь.

– Сейчас, канэчно. Пётр Антонович, так получается… спецгруппа будит, да?

Вайдёнок кисло посмотрел на несколько архивных папок и объёмистую служебную записку Рамишвили; слегка отодвину это всё, вздохнул:

– Да уж… выпустили джинна из бутылки. Пусть будет. Только под руководством Малышева!

– Валэнтину оставить?

– Конечно! Кашу-то она заварила… Лидиев пусть тоже в неё входит. Из оперов там кого-то, «с земли». Там у вас, в Советском, эта девочка молоденькая есть, Князьева, пусть тоже работает, набирается опыта. В общем, начинайте. Копаться вы долго будете, это я вам точно говорю…

– Спасибо, Пётр Антонович! Долгих лет жизни тебе, дарагой!

– Уйди, Пётр Джонович! И без тебя тошно.

Рамишвили ушёл, а областной прокурор тоскливо посмотрел в окно. Ничего хорошего это дело не предвещало.

(продолжените следует)