ПИРШЕСТВО БОСЫХ (законченный вариант). Глава 18. Падение нравов
Новосибирск, Советский РОВД, инспекция по делам несовершеннолетних – район Шлюза, ул. Русская. Полдень воскресенья.
АВТОПАТРУЛЬ АП-49 и МОРОЗОВА
Между тем Валентина Ильинична действительно поставила на ноги всех, кого знала. Она собственноручно размножила фото дочки и разослала по райотделам. Было это, конечно, незаконно – по срокам она не могла и заявление о пропаже подать: РАНО! – но ей помог Малышев, эту инициативу одобривший.
Сама она сейчас сидела дома, поминутно срываясь на каждый звонок телефона, тупо глядя на неприбранную гору обуви в прихожей и собственные тёмно-кофейные следы в зале, а экипажи, дежурившие от Академгородка до разъезда Иня, по всей протяжённости Бердского шоссе, искали Наташку. Не то чтобы прочёсывали улицы – а так, между делом, привычно присматривались к уличной толпе.
Рябов и Кавунский, младший лейтенант и сержант автопатруля ППС, как раз проезжали по району Шлюза; день перевалил за полдень, лужи недавнего дождя почти высохли, а на кронах деревьев снова бахромой легла пыль. В воздухе пахло приближением нового ливня на следующий день: небо над Обским морем торопливо занимали лёгкие, беспорядочно лохматые облачка, устраиваясь поудобнее и толкаясь перистыми краями. Рябов и Кавунский были удивительно похожи: низкорослые румяные крепыши, черноголовые и хитроватые. Только у Кавунского были усы, спускающиеся аж до подбородка, а Рябов смешно надувал чистые пухлые щеки и оттопыривал безусую верхнюю губу.
– А вон идёт… смотри, – говорил он, приникая к стеклу окна.
– Да ну. Она обутая!
– Не, погоди… А, точно. Не фига туфли, да?
– Ну. Всю ногу видно.
– Чё к чему? Одни ремешочки…
– Ага. Ты босоногую ищи…
– Вот примета железная, да? А чего она, из лагеря босиком убежала?!
– Ага. Дура, наверное.
– Ну. Егорыч, курить есть у нас?
– В бардачке возьми.
Рябов достал из бардачка пачку дешёвых сигарет, вставил одну в зубы, закурил, забавно двигая щеками. Поудобнее устроился и с досадой переложил назад короткорылый АКС: мешает. Кавунский сделал ещё один круг и загнал «жигулёнок» за продуктовые ларьки, заглушил мотор.
– Не… – проговорил он задумчиво, потянувшись за сигаретами: некурящих в ППС почти нет. – Я своей бабе не разрешил бы босиком по улице гулять. А эта молодая ещё, дурочка…
– А чё?
– Пятки потрескаются. Тебе приятно, если у твоей бабы пятки шершавые будут?
Рябов хохотнул задорно.
– Оба-на! Мне чё, с пятками её, что ли, целоваться?
– Да нет… Просто некрасиво. Идёт приличная женщина, понял… У неё всё должно быть чистое, опрятное. Всё наманикюрено там, все такое… – задумчиво сказал Кавунский, дымя сигаретой, но Рябов его перебил:
– Егорыч, когда на ногах, это педикюр называется.
– Да мне один хрен. Всё равно не люблю… шершавых!
– А я жену босиком только в ванне и видел! – вдруг сказал Рябов. – На огороде она в сапогах, дома – в шлёпках… Где ещё? В гостях тапки ей дают. Так что мне эта шершавость поровну.
– Не скажи-и… – Кавунский распрямился на сидении, потянулся, почесал грудь под кителем. – Когда она тебя так… ну, эта, ножкой по груди гладит… пальчиками так… блин, симфония!
Напарник заржал.
– А больше она тебе ничего не гладит, Егорыч?
– Да ну тебя… Иди ты, остряк!
– А я, прикинь, видел такую штуку. Помнишь, мы киоски в рейд по порнухе шерстили?!
– Зимой, что ли?
– Ну! Там мужик сидит в кресле. Грамотный такой, в офисе, все дела. И баба секретарша, на полу. Титьки голые, юбочка, и ногами голыми его дела… наяривает. Понял, картинка?
Кавунский распушил усы, выругался тихо. Опустил стекло и смачно сплюнул на горячий асфальт.
– Тьфу! Точно порнуха. Додумаются же.
– А ещё там было: две бабы, на спине лежат и пятками так в перепих играют. На кровати. Ну, типа кто кого столкнет.
– И чё дальше? Конфисковали это всё дерьмо?!
– Не-а! – радостно сказал Рябов. – Дознаватели описывать задолбались, говорят: идите с сраку с вашими картинками! Оно в дежурке валялось, понял, Егорыч. А потом этот хозяин, мордатый, с адвокатом пришел. Журналы-то немецкие, по двадцать баксов за штуку.
– Не фига себе…
– Ну и, короче, доказал, что это порнографией не является. Ну не всё, конечно. То есть если бабы ногами щупаются или там… как ты… хе-хе, по груди, хе-хе…
– Да иди ты!
– Вот, короче, это всё можно. Этих, как их…, половых органов не показано, и всё – не порнуха. Так ему обратно это отдали.
Кавунский тяжело вздохнул, видимо, размышляя над явным несовершенством этого мира. А напарник, выкинув «бычок», добавил:
– Не… Девке ещё лет до семнадцати можно босой погулять. Ну там, типа под дождем… Как в фильмах. А потом уже всё. Несерьёзно это. Как проститутка какая.
– А мужику?
– Чё «мужику»?!
– Мужику можно?
– Да ты сдурел! Представь, да – в костюме и босиком… как Лев Толстой. Картинка-а…
– А почему в костюме обязательно?
– Да отвали ты, Егорыч! Нудный, как этот… как три ведра дихлофоса.
– Ладно. Я-то тоже бы ни за что ботинки бы не снял. Дурь какая-то. Только если в деревне ещё…
– В деревне-то понятно… – рассудительно заметил Рябов. – У меня мать тоже до старости так ходила. Так, Егорыч, время-то было? Война, всё такое. Да и потом не лучше – аж до семидесятых. Деньги у нас, помню, появились первые – мне на велик, когда мы корову продали. И в город потом переехали. Почему у матерей ноги болят? Потому, что в это время босиком набегались… И чтоб я после этого своей дочке разре…
Рябов не закончил тираду. Он увидел ЕЁ, одновременно с Кавунским. Блондинистая девчонка лет пятнадцати-шестнадцати топталась у киоска с мороженым. Это был тот экземпляр здоровой российской девчонки, вымахавшей с опережением возраста года на три-четыре. Под джинсовым нечистым сарафаном отчетливо выпирала тугая грудь, формы уже округлились; на руках – самодельные браслеты и «фенечки», на грязных щиколотках – дешёвые цепочки. Девчонка была боса! И сейчас переступала грязными большими пятками в луже, выбирая, очевидно, мороженое…
– Она? – шёпотом спросил Кавунский.
Рябов начал искать в бардачке ксерокопию фотографии.
– Да хрен бы её знал… Погоди, щас найду!
– Слушай, она уже уходит.
– Ладно, давай за ней, тихонько…
Девчонка купила мороженое; милиционеры заметили, что она расплатилась пятисотрублевой новенькой купюрой. И когда она пошла в сторону новых девятиэтажек на Шлюзе, милицейский автомобиль, мерно урча мотором, неторопливо покатил за ней…
Тонька Морозова с усилием закрыла окно, которое жалобно скрипнуло и просыпало на подоконник, прямо в стоявшую чашку с остатками кофе, шелуху отслоившейся краски. Недовольно заметила:
– Ой, духота! Откроешь – пыль несёт, закроешь – душно…
Марья Егоровна, укрывшаяся в помещении начальницы, у вентилятора, посоветовала:
– Ну так закрой его, и дело с концом!
– Душно, говорю, с закрытым! – громко ответила Морозова, отходя от окна кабинета ИДН. – У меня в туфлях уже печка настоящая…
– Ну так ты сними их. Босая походи! – снова откликнулась Бабка.
– Вот ещё! – Тонька возмутилась. – Я что, дура, что ли? Это Ларка вон, периодически… Тоже мне, развлекается. Её ещё Суп-Дракон прищемит за это!
Капитан милиции Антонина Морозова имела прозвище «Термометр» за высокий рост, худобу и натуральные волосы цвета морской пены – что обеспечило её большим глазам красноватый оттенок, характерный для всех природных альбиносов. Она это скрывала, как могла, красилась густо, накладывала на лицо тонны пудры. Быть белокожей ей, вообще-то, нравилось, только бы если не глаза! Она стеснялась своих глаз, напоминавших шарики красной ртути, плоской груди и неоправданно больших ступней – молодая женщина в двадцать семь лет носила сорок шестой размер обуви. Всё, кроме этого, её устраивало: и тощие длинные ноги «почти от ушей» с мускулистыми икрами и белыми полными ляжками, и руки, такие же длинные, грациозные… Только бы не проклятый сорок шестой! Сейчас она была в короткой джинсовой юбке и красной кофточке без рукавов по случаю жары. А жара давила на голову, пульсировала в висках, и Тонька про себя злилась неимоверно: она бы давно изобрела для себя дело и ушла, если бы не Ларка, попросившая её подежурить полдня! В отделе – только Железная Бабка, начальница их опять на больничном, красота…
– Вам, Мария Егоровна, надо орден давать, – со скрытым раздражением сказала она, усаживаясь за свой стол. – На боевом посту… Ох, жизнь!
Но Бабка её не слышала. В её закутке зазвонил телефон; она сняла трубку, долго говорила с кем-то, по привычке заполошно крича: «Алё! Алё! Чего?! Алё?», а потом высунулась – с телефонной трубкой. Тонька скривилась: Бабка опять в своих носках пожарного цвета!
– Антонина! Щас эти заедут… пепеэсники! Слышь?!
– Им чего надо? Вы сейчас аппарат свалите, Марья Егоровна!
Старуха метнулась обратно, загремела телефоном – всё-таки уронила; потом снова выкатилась из закутка.
– Давай, давай, собирайся… Помнишь, у следовательши с города дочка сбежала? С пионерского лагерю?
– Пионерских нет давно. И что теперь?
– Наши её, кажись, на Шлюзах словили. Съезди…
– О-и-и… – протянула Морозова. – Ну я Ларке устрою! А кто подъедет-то?
– Хахаль твой! – визгливо крикнула Бабка из комнатки. – Этот… Колунский.
– Кавунский он!
Услышав эту фамилию, Морозова начала порхать по кабинету. Кавунский ей нравился: молодой, рассудительный, не дурак и не пошляк. И усы такие… щекочущие! Она собирала сумочку, едва не забыла тот самый листок с копией фото: худая девчонка с косичками, стоит на ступеньках витой лестницы у Дома культуры. Морозова присмотрелась к расплывчатой, с трудом скопированной картинке, сказала вслух:
– Гос-споди! Босиком… страшная какая.
…и, не дожидаясь, пока за окном просигналит подъехавшая машина, побежала на крыльцо. Было бы справедливым сказать, что думала она вовсе не о пропавшей девочке, а о том, как бы использовать представившийся шанс соблазнить Кавунского!
Было странным, почему девчонку не привезли в отдел; но Кавунский объяснил ей туманно:
– У неё в кармане целая штука, новенькая, представляешь?
– И что?!
– А то, что она там на какой-то квартире снималась…
– В кино! – почему-то хихикнул Рябов, зажмурившись. – Просто кино такое!
– …не хохочи ты! Так вот, в квартире в одной. Я так понял, в какой-то порнухе.
– О Господи! Только этого не хватало…
– Ну. Мы её на опорном там оставили, надо, чтоб ты эту квартиру посмотрела. На обратном пути заберём.
Морозова разозлилась. Вот тебе и история! Если бы Лариса была на её месте, то всё это упало бы на неё. И пусть она разбирается с этими порнухами…
«Жигулёнок» съехал с кольца и углубился в месиво старых пятиэтажек с прокисшими подъездами, разрисоваными похабщиной дверьми и гнутым хламом во дворах, оставшимся от благих намерений осчастливить детей турниками и качелями. В этих домах жил особый контингент, который она хорошо знала: старики, которым было уже некуда выезжать, и молодёжь, которая никуда уезжать не хотела, – и те, и другие по причине беспробудного пьянства.
В подъезде нестерпимо пахло кошками. Морозовой пришлось достать платочек и зажать нос; патрульные шли, посмеиваясь, а Рябов читал вслух надписи, пока Кавунский его не одёрнул:
– Слушай, Андрюх, помолчи, а?
Морозова, деловито шмыгая носом, шла впереди. С одной целью: чтобы поднимающийся сзади Кавунский смотрел только на её длинные стройные ноги. Шла манерно, не торопясь, неторопливо переставляя ноги в красных плетёных туфлях, с острым носом и открытой пяткой; пяткой морозовской, большой, белой и рыхлой, как непропечённая булка. Вдруг Рябов глумливо спросил:
– Слушай, Тонька, а ты босиком ходить любишь?
– Ужасно! – сквозь платок съязвила женщина, но не рассчитала интонации.
– А у тебя пятки не трескаются? – не унимался Рябов.
Морозовой пришлось остановиться и посмотреть на нахала:
– Рябов, я тебя убью! Ты меня за дуру считаешь, что ли?
– Да я… А чё…
– И босиком хожу, и голая на метле летаю! – огрызнулась Морозова. – Где эта квартира?
Вместо ответа Кавунский потянул на себя ручку двери прямо у неё под носом – неприметной, по-старорежимному обитой порыжевшим до тараканьего цвета дерматином, без номера. Объяснил:
– Ей мороженого захотелось. Ну, она вышла. Сама. Прямо на нас, можно сказать…
– Даже не заперли, что ли?
– Ага! Вышли, говорит, и всё…
– Ладно, разберёмся с этим, опрошу её.
Квартира как квартира – только грязноватая, с давнишними, кое-где отстающими обоями. В прихожей стояли вёдра с извёсткой, несколько банок с ороговевшими остатками краски; на присыпанном извёсткой полу отчетливо выделялись несколько следов босых ступней. Морозова брезгливо обошла следы этих ног, почему-то избегая в них наступать, глянула мимоходом на бутылки, выстроившиеся за вёдрами: хм, а выпивка-то недурна! Бутылка коньяка «Мартелл», несколько бутылок от ликера «Бейлис», гранёный вазон от какой-то дорогой водки. Неформатная тара, несдаваемая – вот и выставили. Тонька поморщилась, подошла к чёрной бархатной портьере, прикрывавшей вход в большую комнату, и протянула руку – отдёргивая ее.
– Обычная сьём-хата, наверное, – проговорила она. – Тут они и снима…
И замерла с глупо открытым ртом.
Было от чего!
Комната казалась разьятой на четыре совершенно разные части, будто разрезанной на дольки. Правый угол хозяева отделали дорогущими стеновыми панелями в стиле «резной дуб с золотом»; на куске неряшливо отрезанного малинового ковролина стоял офисный стол – чёрный, с жёлтыми, «под золото», ручками, и два дорогих вертящихся кресла. Напротив него стена осталась белёной, даже без обоев, и на её фоне желтела невесть как оказавшаяся тут школьная парта с простой грифельной доской на штативе. В другом углу золотилась балдахином поражающая воображение византийская кровать с двумя розовыми, легкомысленными пуфиками, а в последнем углу стояла вовсе уж чудная здесь душевая кабинка – правильная, с пластиковой сдвигающейся дверью и сияющим рожком душа, только… ни к чему не подключённая. Посреди всего этого великолепия торчала, горестно накренившись, фотографическая тренога. Правда, без самого фотоаппарата…
– Не фига себе! – поражённо высказался Рябов, заглядывая через плечо Тоньки. – Как на «Мосфильме», прикинь?!
– Ну. Голливуд грёбаный! – буркнул Кавунский, пихнул напарника локтем в бок. – Давай, быстро, кухню проверь!
И пошёл по квартире, поводя носом, как гончая. Открыл скрипнувшую дверь ванной и поманил Морозову пальцем.
А здесь располагалась уже профессиональная лаборатория. Чёрными скрученными лианами свисали с веревки фотоплёнки; пахло химикатами. В ванне болталась на донышке желтоватая вода, в которой плавали белыми сторонами вверх несколько фотоснимков – недодержанных, слабо различимых, стоял древний, ободранный фотоувеличитель, табуретка…
Морозова и Кавунский рассматривали все это, как дикари – подзорную трубу Джеймса Кука; и в этот момент из кухни притопал жизнерадостный Рябов.
– Прикинь, они тут недавно были! – сообщил он. – Кофе ещё тёплое на плите… Егорыч, я же тебе говорил: журналы с порнухой! Вот они!
И, широко улыбаясь белозубым ртом, Рябов развернул на мощной груди журнал. Он оказался кстати: на развороте была как раз изображена женская грудь, малиновый сосок которой сладострастно теребили пальцы чьей-то ноги – длинные, с голубым лаком.
Новосибирск, Советский РОВД, руководство.
Вечер воскресенья.
СУП-ДРАКОН, МОРОЗОВА и ВОЛКОГОНОВ
Суп-Дракон оторвался от созерцания картинок и неровных, плохо высохших фото, снял очки, которые специально надел для лучшего рассмотрения, сурово хмуря брови, – и выдохнул, с ужасом и возмущением:
– Ну, там-эта, памашь… Значит, порнография чистейшей воды! Тут и так, значится, и туда в это чёрт знает как! То тут, которые те, этого… порнография!
Морозова, сидевшая напротив – Суп-Дракон впервые пригласил сесть младшего по званию, видимо, от ошеломления – только пожала плечами. Подполковник вышел из-за стола и принялся нервно ходить по кабинету, сцепив на худом заду холёные руки и скрипя новыми ботинками.
– Так вот они где, памашь, сам-это, всё это и обделывают… А что девочка эта? Которая, сам-это, в то самое, значится… Это, что ли, следовательши дочка?!
– Нет, – ответила Морозова равнодушно, – они ошиблись. Это некая Люда Венерина, шестнадцать лет, живет на Шлюзовой улице… Мать сидит за кражу, отец пьёт, дочерью не занимается.
Бывший замполит дёрнул головой, так что чуть не слетела фуражка, расцепил руки и воздел их к потолку – в позе богомола.
– Ага! Значит, они её, туда-сюда… по этим вот делам… Так, что ли?
Иной раз понять Суп-Дракона без переводчика было трудно. Блестящие ораторы редко становятся милицейскими начальниками. Тем более что Морозова рассказывала всё это уже третий раз.
– Она встретила этого мужчину три дня назад… – скучно повторила Морозова. – Описывает его как высокого, с бородкой, в хорошем светлом костюме и тёмных очках. Он предложил посниматься, предложил деньги. Тысячу за день… Дурочка на всё была готова, нашла подругу. Её сейчас ищем. Ну, он привёз их в эту «студию».
– Вот, сам-это, мафия! – перебил Суп-Дракон. – Студию купили ведь, мерзавцы!
– Не купили, а сняли на три года. Квартира принадлежит некоей Поставкиной Эльвире Ивановне, но её по адресу нет, соседи сказали – уехала. Ищем. А по человеку, который общался с девчонками, так он привёл их туда, объяснил. Две этих дуры разделись догола и производили различные действия… э-э… эротического характера.
Суп-Дракон остановился и нахмурился с выражением скорби на лице:
– Насиловал? Ну, сам-это, понимаешь, и они туда же в это…
– Нет! – Морозова с трудом подавила зевок. – Она говорит, что этого не было. Он их пальцем не трогал. Да они были бы готовы… за тысячу-то! Но он просто показал. Ну, они друг дружке ноги целовали, облизывали. Мазались джемом и обсасывали. Переодевались, то в учительницу и ученицу, то в секретаршу. Он им одежды ворох привез, новой, по размерам.
– Во порнография где! – со знанием дела сказал Суп-Дракон, подняв вверх сухой острый палец с желтоватым ногтем.
Морозова дурой отнюдь не была и понимала, куда он клонит.
– Товарищ подполковник! – взмолилась она. – Ну не возбудит Ландышев из райпрокуратуры дело по этому! Это не порнография. Он уже сказал так, между нами…
– Тат-ты что?! – Суп-Дракон остановился и даже попятился вглубь кабинета. – А что ж тогда, сам-это?!
– Лёгкая эротика, – женщина пожала плечами. – Ландышев так сказал. Он говорит, если не показан половой акт…
– Значится, так, ма-алчать!!! – заорал вдруг бывший замполит, деревенея и наливаясь пунцовым.
Он постоял ещё секунд двадцать, отходя, а затем лающим голосом сказал:
– Быстра, памашь, в три дня материал того этого на сюда… Я подпишу. И разговорчики отставить! Умные стали… все. Кругом-шагом, товарищ капитан!
Морозова кивнула и очень быстро вышла из кабинета: Суп-Дракон был в последней стадии бешенства, и она не знала, шутили в отделе или нет, что старик в таких припадках даже стульями кидается. А попасть под тяжёлый, полированный венский стул замполитовского кабинета Тоньке совсем не хотелось.
Подготовит она этот материал. Нет проблем! И хотя, как профессионал, Морозова понимала, что материал окончится отказом в возбуждении дела, а как человек – хотела прищучить незнакомого ей «фотографа», бесстыдно эксплуатирующего глупость и жадность двух молодых девок, она ещё и чувствовала интуитивно: за этим крохотным делом, даже, скорее, дельцем, что-то стоит!
Достаточно ленивая от природы и обычно относящаяся к своей работе спустя рукава, Антонина сейчас ощутила почти охотничий азарт. Нет, пусть прокуратура в возбуждении откажет, пусть! А бабу эту, хозяйку квартиры, она найдёт: соседи говорят, торгует на барахолке, поехала за товаром, скоро вернётся! И показания долговязой, как и сама Морозова, девчонки, тоже пригодятся. Правда, она темнит с подругой – точно ведь знает её не только по имени! – но при первой беседе сотрудница ПДН решила не тиранить эту Венерину, отпустила домой; нагрянет неожиданно на днях и тогда точно прижмёт.
Оставшись один в кабинете, Суп-Дракон потрусил к шкафу, открыл его и, отдуваясь, забросил под язык твердый кружочек валидола. Что-то он некстати переволновался… Но виной тому была не Морозова, а открывшиеся в одночасье сияющие перспективы!
Суп-Дракон служил в органах уже более сорока лет. Столько тут вообще не живут – либо становятся министрами, либо впадают в маразм. Пришёл в милицию, как он любил подчеркивать, «босоногим мальчишкой» в шестнадцать лет, в военное лихолетье, канун Сталинграда. Воевал с «лесными братьями» в Прибалтике, потом выявлял «фашистских недобитков» на Украине, потом по линии НКВД его перебросили в Сибирь, где ему пришлось заниматься шелупонью поменьше – сионистами, уклонистами, военнопленными, вредителями… Суп-Дракон, он же Григорий Пантелеевич Пантелеев, ловко выскочил из органов как раз перед арестом Берия: тогда была такая планида – укреплять милицейские кадры. Но так как в милиции требовалось не «выявлять» и «ликвидировать», а вести трудную работу «на земле», то Григорий Пантелеевич пошёл по линии пропаганды. В итоге в благословенные времена восьмидесятых он был майором, секретарём парторганизации, замполитом в райотделе. Потом Система рухнула, и Пантелеева, дав ему две больших звезды, хотели по-тихому вышибить из милиции, но… дочка к тому времени была замужем за замглавы районной администрации, а сын – замглавы городской. Поэтому Пантелеев остался на своем посту изнывать от безделья, и чем дальше, тем больше, потому, что новую жизнь он не принимал и не понимал, а приложить свои демагогические умения ему было негде. В это время он попытался устроиться в школу милиции – преподавателем, и после этого вся школа ржала над составленным им учебным текстом, основу которого Пантелеев взял из реального дела о краже из киоска пяти килограммов мороженого и ящика жевательных резинок Super Draccon: «Осуществив незаконное завладение 89 единицами Суп. Дракона, злоумышленники употребили вышеприведенный Суп. Дракон по прямому назначению, что позволили установить, что злоумышленники подвергли Суп. Дракон активному жеванию в количестве 24 шт. из 89…»
В итоге тихой закулисной возни и хождения по высоким набинетам «Суп-Дракона», как его теперь все называли, вернули в райотдел, в ранге начальника УРа и «заместителя по особым вопросам», строго наказав Волкогонову «старика не трогать».
Пенсию, как фронтовик и орденоносец плюс ещё сколько-то там титулов, он получал, по милицейским меркам, огромную: восемь тысяч с хвостиком, да ещё из фонда губернатора, как «Почётный сотрудник правоохранительных органов», три тысячи. Одно беспокоило Суп-Дракона – кресло под ним всё-таки начинало шататься!
Ему срочно надо было найти дело…
С давних пор Суп-Дракона возмущало всеобщее падение нравов, и как-то, брошенная с экрана, запала ему в душу фраза о необходимости создания «милиции нравов». Суп-Дракон уже представлял себе, как «уазики» с потушенными фарами по ночам подъезжают к спящим девятиэтажкам, как накрывают подпольные бордели, как пачками грузят полуодетых девиц лёгкого поведения и их скулящих от страха партнёров… Гм. Роту ОМОНА взять, собак… А собак зачем?! Всё равно, пусть будут… Рейд по юбкам устроить: ишь, скоро уже на голове их носить будут, а не-где-положено… Эдакие сладкие картины носились в голове бывшего замполита периодически, но не было до сих пор ПРЕДЛОГА. А теперь такой появился, и Суп-Дракон отчётливо представлял себе, что ему ПОД ТАКОЕ ДЕЛО могут ДАТЬ финансирование с самого верха, сделать Советский райотдел площадкой передового опыта в борьбе с духовным и нравственным распадом… Н-да!
…В кабинет Волкогонова Суп-Дракон вошёл, рассекая воздух гигантской тульей фуражки, свысока глянул на секретаршу, буркнул: «Сергейвадимычусебя?!» – и, не дожидаясь ответа, вошел, гулко стукнув дверями «тамбура». Секретарша чего-то здесь сидит; а, ну понятно: у милиции выходных нет, и то, что сегодня день воскресный, никого не волнует. Правильно, это по-нашему! Суп-Дракон испытал прилив энтузиазма.
Начальник райотдела, тоже подполковник, пил чай. Это был крупный мужчина, одевающийся по большей части в цивильные костюмы, неброские, но прекрасно сшитые и подобранные по ансамблю с неизменным вкусом. Говорили, что его супруга, тоже лет немалых, работала моделью в агентстве супруги губернатора, демонстрировала наряды на закрытых показах для жён чиновников… И выучилась на стилиста, одевая мужа по последней моде. Сейчас он был в тёмно-синем костюме, синем же галстуке с тонкой красной штриховкой… и смотрел на Суп-Дракона с подозрительной усталостью. Что день грядущий мне готовит?!
Суп-Дракон, привычно путаясь в простейших словосочетаниях, изложил суть дела и выложил перед начальником фото. Плюс свой двадцатистраничный рапорт, который по его просьбе составил психолог райотдела Костя и который изобиловал выражениями вроде: «провокативная фрустрация патологоэротического характера», что для Суп-Дракона было вящим подтверждением злейшей порнографичности исследованных фото.
– Вот, Сергей Вадимыч! – ленивой скороговоркой проговорил бывший замполит. – Полюбуйтеся. И туда, значит, эту в то самое, что никуда уже не эта… кхе-кхе!
Суп-Дракон умолк, с ужасом понял, что опять запутался в своих словесных конструкциях, ветвистых, как плакучая ива. Начальник райотдела перебирал фотографии; остановился на одной – взял её в руку. На фото девица, состроив на полноватом лице гримасу наслаждения, почти полностью засунула в рот пальцы голой ноги подруги, оставляя на коже ступни следы изрядно накрашенных губ.
– Вы что имеете в виду?
– Канешна! Они, вы бы посмотрели, что этими ногами своими, значит, выделывают! И туда, значит, и в эта… то есть, не туда, куда надо…
Волкогонов порылся в фотографиях, поморщился.
– Ну и что? Ни на одной ведь их половых органов нет… Вы о чём говорите?!
– Как «о чём»?! – вспыхнул Суп-Дракон, чуя, что всё задуманное повисает на волоске; нет, на краю пропасти. – Ноги, понимашь, лижут, то-сё… А ноги, про между прочим, ходить созданы, вот! И нечего их не туда куда того, по лицу возюкать… Тем более – две бабы! Натуральное извращение!
Начальник райотдела вздохнул, откинулся на спинку кресла и посмотрел на Суп-Дракона, как на таракана, вылезшего на середину комнаты после масштабной травли насекомых.
– Григорий Пантелеевич! – почти ласково сказал он. – Порнография это или нет, это не мы с вами, к сожалению, определяем! А областная комиссия по этике и культуре при губернаторе… Знаете, на улице Спартака, у филармонии? Вот-вот. И вы думаете, этих людей, которые каждый день видят, как два члена в одну дырку лезут… их впечатлит вот это?! Ножки-многоножки?
Суп-Дракон раскрыл рот, но все ветвистые конструкции вдруг застряли в горле, спутавшись раскидистыми «туда» и «того». Все пропало! Но то ли сегодня у Волкогонова побаливала печёнка – бывало такое, то ли просто разморило жарой – он плохо переносил сухое марево, начальник махнул рукой:
– Пусть готовит дело… Я формально всё равно уже в отпуске, остался только, чтобы этого маньяка взять. Подписывайте, пусть возбуждают.
Он помедлил. Ещё раз глянул на фотографию, где чьи-то жадные руки снимали с чьей-то ноги чулок, чему-то усмехнулся и добавил:
– Вы только скажите в следствии… Пусть дадут это кому-нибудь из молодых, позубастее. У них, знаете… насчёт этого больше понимания – что порнография, а что нет…
Суп-Дракон вышел из кабинета начальника в приподнятом настроении. Секретарша Галя сидела за столом боком, что-то разыскивая в выдвижном ящике. На ней была длинная чёрная юбка, но с таким разрезом, который открывал всю тонкую, белую девичью ножку: от маленькой ступни, упрятанной в серебристые босоножки, до матовой кожи у самого бедра. Суп-Дракон хотел было рыкнуть по поводу «порнографии», но потом сдержался. «Ещё успею! – мысленно утешил себя он. – Ох, и успею…»
Новосибирск, Советский р-н, РОВД. Понедельник, утро.
СЫРОМЯТНИКОВ, КУРИЛОВ, ЛИДИЕВ
Сыромятников взбежал по лестнице на второй этаж, где располагались эксперты. Без стука вломился в ЭКО, сразу – с бородатому мужику, сидевшему у микроскопа.
– Антоша, душа моя! Отпечаток мой сделал? Снимок. Знаешь, есть такой анекдот…
Но порыв рассказать очередную смешную историю был подбит, как вальдшнеп на взлёте. Бородатый «Антоша» изумлённо посмотрел на опера:
– Валера… какой отпечаток? Какой снимок?!
– Ну, ёп! Из кабинета поликлиники. На подоконнике там был! Такой размытый…
– Не было там никакого отпечатка!
– Что? Антон, ты чё, ты меня за идиота держись?! Я его своими глазами видел!
Эксперт рассердился, кажется. Полез пальцами в жёсткую, как пакля, чёрную бородку.
– Ты не ори, Валера. Не ори, не дома…
– …и дома не ори! – зло оборвал Сыромятников. – Знаю!
– Ты нас вызвал. Мы приехали с ассистентом. Тебя нет. Потом этот… Курилов с понятыми приходит. Потом ты. Я вот с этого времени в кабинете был и всё-всё фотографировал. И не было никакого снимка. Ты уже когда потом мне позвонил, я подумал, может попутал чего?
– Попутал. Чего-ничего. Сука! – с чувством высказался опер. – Расслабься, это не бебе. Сука-жизнь.
– Да не переживай ты так…
Не попрощавшись, Сыромятников ушёл. Заглянул к своим. С минуту смотрел на Курилова, корпящего над очередной бумажкой. Вот же педант. Всё у него полочкам, всё записано…
– Курилыч! Айда за мной!
– Привет, Валера. Куда?
– На совещание. В узком кругу. К Генриховичу.
По случаю жары Лидиев был и без пиджака, и без галстука, а закатанные рукава открывали чёрные заросли на худых, но сильных руках с массивными локтями. Кивнул коллегам: садитесь. Первым делом на стену кивнул – ознакомьтесь. Сыромятников посмотрел, скривился.
-– Понятно, почему называют фото-робот. Блин. Лучше бы тамагочи изобразили!
А Курилов, прищурившись почему-то, хмыкнул:
– Ну, на Астафьева точно не похож. Хотя, если бородку пририсовать…
– Не надо ничего пририсовывать… – следователь перебирал исписанные мелким почерком листки. Значит, ребята, смотрите… Санкцию на разработку Астафьева нам не дали, но я считаю, что именно за это надо цепляться. Пока. Кстати! У его подруги, Екатерины Поклонской, в общежитии подруга была, Селена. М-м, весьма… ветреная девушка. Так вот, третью неделю ночевать не приходит. На сессию ни разу не явилась.
– В розыск, чо… – буркнул хмурый Сыромятников, ожидавший, что Лидиев его угостит куревом, но не дождавшийся и поэтому раскрывавший пачку своего, дешёвого. – Давно надо было подать.
– А кому? Родители у неё в Магнитогорске. Ещё сообщать придётся… Так, ладно. По Астафьеву. Исследовал я его тут, можно сказать, под лупой. И обнаружил…
– Чего? Лишнюю хромосому? – зло съязвил Сыромятников. – Есть такой…
– Ша! Стоп! Без анекдотов сегодня! «Белые пятна» в его биографии есть. Во-первых, место рождения. Именно место. По свидетельству, родился… – следователь назвал дату. – …семидесятого года, в роддоме номер три Дзержинского района. Но! Почему-то есть и другой документ. Акт о рождении Астафьева Бориса Дмитриевича, оформленный не в этот день, а двумя позже, но этого же года, только роддомом Советского района. Это вот как объяснить?
– Хрен его знает.
– Вот и я о том же. Звонил в наш роддом. Там ничего не могут сказать: у них архивы пять лет назад кипятком залило при аварии. Всё выкинули.
– А бумажка тогда откуда?
– В базе данных паспортного стола. Рылся – нашёл. В электронном виде. Говорят, документы цифровали старые.
– Так. Хорошо.
– Да совсем не хорошо, Валера, совсем. Дальше. В краткой анкете, которую он написал, когда арендовал кабинет в поликлинике – ну, там правило было такое, – он пишет: родители – инженеры, место работы – Новосибирский приборостроительный завод. Звонил в отдел кадров…
– О-как, Генрихович! Это же закрытое предприятие. Тебе только в ЦРУ работать.
– Ну, есть у меня знакомства… Так вот, работал там только один инженер Астафьев, завотделом, проектным. Дмитрий Павлович, его отец.
– А мать куда делась?!
Лидиев как-то странно посмотрел на опера. Как глазам своим не верил.
– А она тоже работала. Только не инженером. А поварихой в столовой…
– Хм. Какие-то разночтения непонятные.
– Именно, что какая-то мелочь… а цепляет. Так, дальше. Московский институт психологии. Окончил заочно. Ну, архивов этой гоп-конторы нет, в девяностые много таких «институтов» было, но вот что странно: в реестре выданных дипломов – а они выдавали государственного образца! – человека с такими именем, фамилией, отчеством и годом выдачи нет…
– Поддельный, что ли?
– Рано говорить. Дальше. Диплом французский, который он предьявил заведующей… По французски это «diplôme d’études supérieures». А написано было: «altiorem educationem diploma».
Сыромятников вскочил, засыпал джинсы пеплом – светлые, выматерился, начал стряхивать, потом спросил:
– Ни хрена не понятно. Разница-то в чём? Аснар Генрихович, ну, блин, сказочник! Досказывай до конца уже!
– Первое – заголовок по-французски. Второе – на латыни.
– Ё-маё! А ты как узнал?!
— А заведующая обратила внимание. Говорит: «диплома» у него была. Я – какая «диплома»?! Ну, совместными усилиями и разгадали кроссворд.
– И что?
– Ну, я допускаю, что это шуточный диплом, который реально можно получить на Западе… ну, в коммерческой фирме. Кто сейчас латынь знает? А на французский похожа.
– Тьфу, блин, намудрил ты…
Курилов часто моргал; пока Сыромятников занимался свои туалетом, сказал робко:
– Аснар Генрихович! Вы по базе ГИБДД ещё пробейте. Валера говорит, там «Хонда-сивик» фигурировала. Даже если она не его, может, по доверенности водил?
– Спасибо за подсказку. Проверю, конечно. Слава… всё хотел спросить: вам сколько лет?
– Семьдесят седьмого я… – молодой опер почему-то покраснел.
– Мда. А выглядите старше. Прямо так… матёро!
Лидиев хотел ещё что-то сказать, но тут телефонный аппарат раскатился хриплыми трелями; следователь трубку взял, бросил: «Да… Оба у меня… сейчас!» Потом, трубку положив, уставился на мужчин.
– Ну… жребий бросайте.
– Что случилось?
– В районе «Звезды», пляжа, изнасилование. Оперов созывают. Кто из вас поедет?
– А чо бросать-то?! – буркнул Сыромятников, до конца джинсы так и не оттеревший – ни салфеткой, ни платком. – Курилыч! Руки в ноги! Ты молодой, тебе положено.
– Там уже человек десять говорят, что насильника «видели», своими глазами, и в разных местах! – посетовал Лидиев. – Может, и прав был Малыщев, что не стоит босоногих студенток пугать пока. А то бы мы захлебнулись с такой… «информацией».
Круглов кивнул, вышел. Следователь рассеянно открыл портсигар: одна, последняя сигарилла.
– Будешь?
– Да ладно, Генрихович. Я, сука, уже видишь, накурился. Домой надо, отстирывать, пока не въелось.
– Валера, а чего ты последнее время такой франт?
– Какой? Как обычно. Девок клею.
– А-а…
– Анекдот такой есть… – но тут Сыромятников осёкся. – Да проехали. Ну, чего ещё по злодею?
Закурив, Лидиев откинулся в кресле – слава Богу, для начсостава закупили приличную мебель. Покачался. Изрёк.
– А больше почти ничего… Ну, вопросник. Ну, придуманный «психолог». И ничего больше! Во, кстати… Помнишь, Курилов трубку нашёл на сгоревшей даче в Речкуновке?
– Помню.
– «Пальчики» бы снять и сличить с пальчиками этого Астафьева. Только где их взять?
– Генрихович! Ну ты ж сам понимаешь, санкция нужна.
– А в этом кабинете?
– Да, бл*дь!
И Сыромятников рассказал про историю с отпечатком на подоконнике.
– Всё протёрто! Всё. Чистейшим медицинским спиртом. И вот только этот отпечаток на подоконнике… сука, я же его видел! Вот и всё, что было.
– Ну да… Если Астафьев – маньяк, то эта деталь нас в этом лучше всего убеждает. Предусмотрел такой вариант.
– А то!
Лидиев поколебался. Потом открыл ящик стола и выложил пуговицу – изо рта малыша. Кратко рассказал, при каких обстоятельствах нашел. Кивнул на фоторобот.
– Глухонемая, уже покойная, к сожалению, чётко сказала: мужик был в погонах. Олеся – видела уже без погон. Кстати, этот фоторобот и тебя напоминает.
– Типун тебе на язык, Генрихович…
Опер подошёл, вгляделся.
– Ну, хотя да. Не, знаешь, я точно не по этому делу. Вот у Нанки знаешь какая корма?! Как выставит – я плыву. А тут ноги… чё за фигня.
– Ладно, давай без интимных подробностей. Слушай, пока там Малышев и Горина мужа Шиловой крутят и мигрантов, ты… – Лидиев подумал. – Не, вы. С Ларисой.
– А чо с Ларисой?!
– Тандем хороший у вас! Вы по Селене поработайте. А то, знаешь, боюсь, что у нас скоро ещё один труп нарисуется…
Сыромятников мрачно молчал. Окурок затушил.
– А чо с этими… останками, которые я в подвале нашёл?
– Гашёной известью засыпали. Там всё, порох. Хотя эксперты так говорят, что плюс-минус, две женщины. Плюс-минус от тридцати пяти до сорока пяти. И у одной ступня более-менее сохранилась. Так вот там тоже… нашли следы.
– Какие?
– Плоскогубцами ей пальцы ломали… – тихо проговорил Лидиев. – Она кричала, а он ломал. Вот такой вот зверь. Ладно, Валера, иди. Удачи.
– И тебе, Генрихович!
Сыромятников вышел из кабинета. От неудачи с отпечатком – причём ведь видел этот «протектор» где-то, видел! – ему было нехорошо. А от откровений следователя – тем более.
Новосибирск, район «МЖК-Новостройки».
ИНТЕРМЕДИЯ С ДИКАРЁМ
Наташка с трудом могла побороть любопытство. На экране носились антилопы и львы, какие-то загорелые люди, почти без одежды, бегали с длинными копьями. Поразил момент добывания огня: почти голая молодая бушменка сидела на куче сухой травы, зажимая одну деревянную палочку, вставленную острым концом в прорезь другой. Одну она вертела в ладонях – чёрно-коричневых сверху и сизо-белых изнутри, а вторую палку зажимала ступнями – такими же дочерна загоревшими, со светлыми подошвами ног. Это были удивительные ступни, на взгляд европейца уродливые, но как ловко действовали невообразимо длинные, костистые пальцы ног, вытянутые, как у обезьяны, как они управлялись с палкой… Девочка засмотрелась, и услышала над ухом:
– Человек может всё, я тебе говорил.
Она от неожиданности подскочила с пультом в руке; судорожно нажала, экран погас. Дикарь возвышался над ней, как монумент: огромный, вырубленный из цельного куска скалы, с коротко стриженной глыбой-головой.
– А… ага…
– Это я снимал… – спокойно сказал он. – В племени нгоба. Это племя бушменов, хотя истинные в Африке, а это – австралийские. У них есть табу – поднимать что-либо с земли руками. Они верят, что тогда из земли выйдет подземный дух Нгоба-Тали и утащит бушмена в подземное царство.
– А как тогда… Ну, копьё уронили?
– Копьё они не роняют. А вот если на земле лежит финик, они поднимут его пальцами ноги и положат в рот! – объяснил Дикарь. – Причём этому учат с детства. А обряд инициации у них такой: по достижении шестнадцати лет юношей или девушкой они должны уметь сорвать ногой цветок кактуса…
– Босой? – глупо спросила Наташка.
–- Они не знают, что такое обувь. Да, голой ногой сорвать с кактуса цветок. Это происходит в пору их цветения, а иглы в то время особенно жёсткие и острые.
– Так они же… колются!
– И колются, и режутся… – подтвердил Дикарь. – Есть кактусы Femenika Calacharya, у них уголки… такие плоские листочки, как бритвы. Но австралийский бушмен… или бушменка не должна бояться боли. И если они прошли инициацию, то самая старшая женщина племени, обычно это знахарка, лечит их раны на подошвах слюной, вылизывая их. Такие вот дела…
Наташа вздрогнула. Машинально посмотрела на экран компъютера – там видно было фото чьих-то босых ног на фоне рассыпанных углей и надпись Stecla-i-ugli.
– А я тоже… по стёклам как-то прошла! – она вспомнила эпизод из своей недавно начатой босоногой жизни, рассказала его, присовокупив: – Ну так, рискнуть типа. Очень боялась, но не порезалась!
Он вернулся к компьютеру; не поворачиваясь, заметил:
– Ты и не могла порезаться.
– Как? Ведь я же хотела порезаться!
– Нет. Ты хотела испытать боль. Назло твоей маме. И пожалеть себя. Но это значит лишь то, что твой организм был готов к боли, сгруппировался и расположил мышцы ступни так, что стёкла не травмировали их. На самом деле бутылочные стекла почти не опасны… Опасны плоские, оконные.
– Вот это да! А ты что, учишь ходить по… а, ну да. Я забыла.
– Это моё хобби… – просто объяснил Дикарь, – Многим нравится, потому, что стресс снимает, фобии лечит. Ну, слушай… Я на сегодня задание выполнил, так можем приступить к культурной программе.
Наташа не ответила. Она вышла на середину комнаты, заведя руки за голову, осматриваясь, словно впервые. Голые подошвы ступали по мягкому линолеуму, пританцовывая; и она поймала себя на дикой мысли, что ей нравится демонстрировать свои вылезающие из джинсов босые ноги этим жёлтым хищным глазам. Странно. До сих пор она ничего подобного не ощущала!
– А какое задание ты выполнил? – капризным тоном произнесла она.
– Надо было придумать способ заливки вязкого вишневого сиропа в шоколадные бутылочки.
Наташка фыркнула.
– Пф! Нагреть, расплавить, налить.
– Тогда и бутылочка расплавится. Она же шоколадная.
– Ах, блин, точно… Ну тогда так просто затолкать!
– Шоколад хрупкий. А сироп вязкий, густой. Сломаем бутылочку.
– Ну тогда расплавить… расплавить… Тьфу, блин!!!
Девочка поняла, что пора сдаваться. Скорчила гримаску: ей и вправду было досадно.
– Ну, сдаюсь, сдаюсь!!! Как?
– Теория решения изобретательских задач, – добродушно ответил Дикарь, выключая компьютер. – Заморозить сироп в форме бутылочки и опустить на пятнадцать секунд в горячий шоколад. И вынуть – он застынет по форме бутылочки.
Она захлопала в ладоши, подскочила к нему, схватила за руки:
– Ты не врёшь?! Это ты выдумал, что ли?
– Ну да. Консалтинг для Новосибирской кондитерской фабрики. Думаю, что через недельку ты купишь эти конфеты в магазине… Пятьсот долларов на мой счет уже перевели.
Шли уже вторые сутки, а он ещё ни словом не обмолвился о том, что ей пора к матери, которая, наверно, подняла на уши всех знакомых милиционеров. Это было приятно Наташке, но в то время она чувствовала смутное беспокойство. И когда она переодевалась в ванной – пока постиранные шорты сушились, он дал ей свою рубашку, которая выглядела на ней чем-то вроде халата, так как была ей почти по щиколотку, – прикосновение к обнаженному телу чужих вещей оказалось неприятно тревожащим, но Наташка почему-то приняла это, с каким-то отчаянием. А, будь что будет.
Она глянула в зеркало, занимавшее половину ванны. На неё смотрела растрёпанная босая девчонка с длинными ногами нежно-оливкового цвета, на которых чётко прорисовывались икры, покрытые золотистым пушком; с круглыми гладкими коленками, с полоской кожи и тёмной точкой пупка над поясом шорт… Странная девочка. Чем-то до ужаса неприличная, вызывающая и так не похожая на образ тусовочной модницы, гламурно-прикинутой, торопящейся на дискотеку.
Да и повёл её Дикарь на следующий день совсем не на танцы…
