ПИРШЕСТВО БОСЫХ (законченный вариант). Глава 19. Хищник в капкане?
Новосибирск, район поселка Геологов, прилегающая территория автотранспортного предприятия Росгортехстроя. Понедельник, вторая половина дня.
ИНТЕРМЕДИЯ С ОПЕРОМ. ВОСПОМИНАНИЯ
– Ах ты, падла кусучая! Как жжёт, сволочь…
Шлепок – совершилось немедленно убийство слепня, прибитого могучей рукой Сыромятникова; останки насекомого упали в воду.
…Синичкин тогда, после совещания в РОВД с участием Малышева и Гориной, догнал её почти у остановки. Он сам не знал, зачем это сделал: девушка слегка всхлипывала; видимо, намерение расплакаться было уже подавлено, но ещё бродило где-то в закоулках психики. Лейтенант Князьева украдкой смахивала с курносого носа что-то кружевным платочком.
– Светка! – грубовато – он по-другому не умел! – окликнул её опер. – Да ладно, кончай ты… Чё ты, в самом деле. Ну пошутила и пошутила.
Девушка резко остановилась. Лицо круглое, деревенское, скуластенькое; носик вздёрнут, щёчки румяные, на щеке – маленькая кокетливая родинка. Светлые пышные волосы уложены в замысловатую причёску с косичкой над высоким чистым лбом.
– Да? Кончай?! А ты сам чего ржал?
– Я-то? Да я, эта… – Синичкин смутился. – Да брось ты… Просто ты такое отмочила…
– А что я такое «отмочила», что? – наступала она на него, тесня на узкой лесной тропинке.
Через ту тропинку, а точнее, через небольшой лесок ходил весь райотдел – та часть, которая шла к остановке. Так было удобнее и приятнее, чем обходить коробку РОВД, плюс пожарную часть, да новое, с размахом выстроенное здание вневедомственной охраны, идя по потрескавшемуся от времени асфальту. Но несколько раз в год лесок заливало, и тут, в низинке, образовывалось болотистое озерцо от дождя. Синичкин неожиданно вспомнил, как возвращались после какой-то небольшой вечеринки, проходившей, как обычно, на рабочем месте, и высокая девушка Таня, дознаватель, озорно сбросила «лодочки» и пошлёпала босиком прямо по этому озерцу и потом, смеясь, стояла, дожидаясь мужиков, которые, чертыхаясь и промачивая обувь, корячились обходить озерцо по лесу. Она была в синем коротком сарафане, и ноги её, крупные, уже умытые мокрой травой, с загорелыми, «нахоженными» пальцами, с чуть приплюснутыми фалангами, спокойно упирающиеся в мокрую тёмную тропинку, казалось бы, смеялись над неуклюжими и малодушными спутниками Татьяны.
Так она, кажется, и шла до остановки. Там почему-то обулась. Н-да…
Синичкин сдался:
– Ну, эта… брякнула, в смысле! Что типа босиком всем надо ходить. Вот.
– Вот и дурак! – уничтожающе отрезала девушка, перестав теснить его к кустам.
Она отвернулась и пошла медленно, опустив русую голову. Синичкин пристроился рядом, но чуть позади – идти парочкой дорожка не позволяла.
– Мы ловим маньяка! Психически ненормального, так? – с обидой проговорила Князьева, как самой себе. – Так! Значит, нам надо понять первым делом его психологию.
– Да какая там психология! — буркнул Синичкин. – Сдвинулся мужик, и всё…
– Вот видишь, «сдвинулся»! А почему?!
– Да хрен его знает. Я всю эту научную… хреновину не очень понимаю.
– Эх, Синичкин, Синичкин… Чему тебя только в школе милиции учили. Руки заламывать?
– Ладно прикалываться…
– Я не прикалываюсь. Я специально недавно Червоненко читала…
– А это кто такой? Следователь?!
– Сле-е-едователь… – передразнила девушка. – Это психиатр! Он с московским маньяком разговаривал, этим… «Лифтёром». Потом дело «Чёрных колготок» вел. И Чикатило раскалывал.
– Не фига себе… Светка, у тебя ещё время книги читать есть?
– А у тебя нет?
– Да чего? Я с работы приду, пожру, телик посмотрю, а там уже спать. Устаю, как собака!
– Ну да. Усталый ты наш. От «телика» и устаёшь… Так вот, смотри: они все задвигались не на самой какой-то детали, ну… там… на чёрных колготках, например.
– А на чём?
– На поведении женщин в чёрных колготках. На том, что под чёрными колготками. Лифтёр считал, что женщина не должна ездить одна в лифте с мужчиной – если поехала, значит, она «неправильная», шалава. Этот тип, который по колготкам работал, у него идея фикс была: чёрные колготки скрывают что-то развратное, и их надо снять с женщины, а когда всё снял, всех – убить. В общем, там много всяких нюансов…
Синичкин промолчал. О том, что такое «нюанс», в школе милиции точно не рассказывали. Это Сыромятников у них умный, хоть и дурачком прикидывается – так в милицейской, густо-мужской среде жить легче. А сам – тот ещё «чёрный ящик». Такие слова знает – бывалые урки, знающие наизусть блатной жаргон, аж порой вздрагивают, когда он их на допросе «Навуходоносором» называет…
Они уже вышли на тротуар, ведущий к остановке; тут их обгоняли спешащие на транспорт, оборачивались украдкой, заслышав речь Князьевой, но девушка увлеклась и не замечала этого.
– …и все они искали в этих жертвах того, что им самим не хватает. Каких-то таких ощущений, что они не могли пережить сами, вот… Значит, вывод какой? Чтобы нам понять, кто может стать потенциальной жертвой маньяка, нам надо разуться и походить без обуви.
– Прямо сейчас? – глупо спросил опер.
Щёки Светланы чуть тронула краска стыда.
– Ну… нет, конечно. Но, например, завтра! В порядке следственного эксперимента. У тебя что завтра?
– Сыромятников приказал к часу подъехать в Новый посёлок, – хмуро сказал он. – А так ничего…
– Вот. То есть завтра мы должны… ну, сходить куда-нибудь. Так?
Она старательно избегала слова «босиком». Синичкин рассеянно заметил:
– И чё, мы, как два дурака…
– Да, «как два дурака»!
– В «гражданке», конечно?
– А как иначе? Конечно… А тебе слабо?!
Синичкин не ответил, ковыряя носком кроссовки асфальт. На широкой эспланаде проспекта Лаврентьева показался его автобус, юркий «ПАЗик» седьмого маршрута. Свете надо было ехать в противоположную сторону, на «верхушку».
– Ну, тогда ОДНА ТАК ПОХОЖУ! – заявила она, по-своему истолковав его молчание.
Оперу она нравилась. Искренне. Он знал, что молодая девчонка в среде оперов – нонсенс; отец её был важной шишкой в прокуратуре области, и поэтому её ПРИСТРОИЛИ. Давали самые лёгкие дела, старались подсунуть бумажную работу… Князьева, бывшая совсем не дурой, злилась. Поэтому-то она так рьяно схватилась за ЭТО дело. Последние полгода её вообще мурыжили в архиве, «на землю» практически не выпускали, разве что ПДН помочь. С другой стороны, Синичкину давно хотелось сходить с ней куда-нибудь. Ему нравились такие вот, ядрёные, крестьянского сложения девчонки – культурные, но неуловимо деревенские, без городской манерности и пошлого кокетства.
– Ладно, эта… – он посмотрел в её лучистые глаза. – Когда, где встречаемся? У меня автобус подходит.
Князьева улыбнулась, смущённо.
– В десять на пятачке… у кафе «Городок». Только… уже БОСИКОМ!
– Лады. Ну, пока! – недовольно ответил опер и полез в автобусное чрево вместе с моментально образовавшейся на остановке толпой.
Опер жил в однокомнатной квартирке на Демакова – в северной, новоотстроенной части района «Щ»; квартирку разменяли из большой родительской, четырёхкомнатной. Тут у него была и мастерская, и спальня; соседи, чьи дерматиновые двери выходили в узкий коридорчик с лестничной площадки, свято верили в то, что Синичкин работает мастером по ремонту видеоаппаратуры, а редчайшие, приходившие для деловых бесед, гости видели загромождённую полуразобранными «видиками» и камерами квартиру… Синичкин «работал» исключительно в молодёжной среде, от восемнадцати до двадцати пяти, такова была его специализация, и поэтому вид у него был соответствующий – всегда несерьёзный, слегка «прикинутый», шпаривший на молодёжном сленге лучше самых отъявленных тусовщиков…
Сейчас он собрался, проверил, надёжно ли сидит в щели кармана кожаный кошелёк, болтается ли на шее сотовый, купленный на недавнюю премию, прочно ли укреплены на бритой голове очки; вышел в коридорчик, предвкушая встречу со Светкой, и, запирая ключом дверь, похолодел.
Он – забыл про главное!
На нём были коричнево-красные кроссовки с золотистой шнуровкой. Писк сезона. Черт, ведь специально надел!
Опер застыл в коридорчике, держась за ключ, торчащий в замке, ощущая, как прожигает его сквозь подошвы ребристый коврик. И услышал сзади:
– Ыть, куды собралси?!
Синичкин обернулся. Из двери в конце коридора выглядывало, как перископная линза, светящееся в отблеске очко Зинаиды Мефодьевны – бойкой бабёнки, жившей в их «отсеке». Бабулька, не раз помогавшая Синичкину ценной информацией, смотрела на него с явной заинтересованностью.
Он вспотел. Надо же так…
– Да так. Прогуляться, Бабзин! – выдавил он и повернул ключ.
– Ыть, забыл-чо?
– Ну. Ключи… забыл!
Он ввалился в квартиру. Постоял с минуту, дожидаясь, пока клацнет замок бабкиной двери. Потом перевёл дух и снял кроссовки. Стянул белые носки с теннисной ракеткой.
У него были обыкновенные мужские ступни – в меру растоптанные, с квадратно подстриженными ногтями, молочно-белые от постоянного ношения обуви. Именно с этими белыми конечностями из-под джинсов, выглядевшими идиотскими клоунскими тапками, он казался себе невыносимо глупым. И, мать вашу, сейчас он в таком безумном виде пошлёпает по улице?!
Синичкин опасливо выглянул. Никого! Коридорчик тих и тёмен. Он осторожно выбрался в него, как вор прокрадывается в чужое жильё, закрыл дверь и пошёл вперед – к лестничной площадке. Это было совершенно незнакомое ощущение – босые подошвы прикасались к вытертому линолеуму, ощущая на нём каждую песчинку, и Синичкину казалось, что он, словно космонавт, опасно отдаляется от борта родного «Союза», и вот-вот порвется трос, чтобы оставить его навек в холодном безбрежном космосе…
Трах! Дверь на площадку раскрылась прямо перед ним, и в проёме вновь сверкнули цейсовские линзы.
– Ыть, а я то вот, мусорок-то несла… – коварно проговорила Зинаида Мефодьевна и воззрилась на его босые ноги. – Бат-тюшки-светы!!! Ты куды такой, голоногий-то?
– На пляж! – взвыл опер и рванулся по лестнице вниз.
…Он и не представлял себе, что путь этот будет сущей Голгофой. У дверей подъезда его встретила тётя Мила – высокая, гренадёрского роста женщина с пушком над верхней губой. Она окинула Синичкина удивлённым взглядом и резюмировала:
– Напился, что ли? На тебя вроде не похоже…
– Да вы чо, Тётьмил… – жалко проблеял опер. – Это я так… закаляюсь!
– Дозакаляешься! – обронила женщина. – Мой муж тоже вон по морозу босиком за поллитрой бегал, когда я валенки прятала. Так и сгорел от печени!
И величественно прошествовала мимо.
Во дворе он встретил группу знакомых пацанов – в ней стоял и информатор Синичкина, выронивший сигарету от такого беспредела. Пацаны встретили Синичкина дружным гоготом, оценивая его босоногость. Синичкин оправдался:
– Мля, пацаны, вчера на пляже, прикиньте, шузы увели…
– Да ты чо?
– Ну, прикинь… И бабки.
– Скоко?
– Косарь.
– Во-о… Круто!
– Ага.
– А босиком угарно?!
– Да ну, нах…
– Ты щас куда?
– Шузы покупать.
– Ну, круто! Давай!
Но до остановки надо было пройти ещё небольшую рощицу, которая тут наличествовала в каждом дворе, и детскую площадку. Синичкин топал, ощущая каждый камешек, он не предполагал, что его вроде как натренированные босые ступни КМС по лёгкой атлетике окажутся столь изнеженны и беззащитны перед обычным асфальтом! Он, конечно, контролировал боль, но иной раз шёпотом матерился, когда под розовую, мягкую пятку закатывался особенно зловредный острый камешек.
На детской площадке он повстречал Женьку; девушка лет семнадцати, она была самой «продвинутой» в этом микрорайоне и самой безбашенной – ночами напролет «зажигала» по клубам, а днём отсыпалась. Вот и сейчас девица, ещё сонная, в широченных джинсах-клёшах, в белой курточке, на белый же топ, с пупком в пирсинге, качалась на качели в такт музыке, льющейся из наушников на кудрявой голове. Наушники эти когда-то ей Синичкин чинил… Кивнула без церемоний – типа привет! – и протянула удивлённо:
– Оба-на, клево! Ты чё босой?
– Да так. По приколу чисто.
– Круто. А я тоже хочу… – задумчиво сказала она.
Женька, ни минуты не раздумывая, сбросила свои огромные кроссовки, формами напоминающие карьерный грузовик, и стянула чёрные носки. У неё оказались крупные, но с короткими пальцами, белые ступни – она забавно растопырила пальцы, тормозя качель, прикоснулась голыми подошвами к земле.
– А она не холодная? У тебя курить есть?
– Нет.
– Чего – «нет»? Курева?
– Не холодная, говорю… На.
– Ты куда?
– До автобуса.
– Пойдём… Я попить возьму.
Они пошли; девушка шла, пританцовывая. Шла она босиком так же, как делала всё в этой жизни: с размахом. Стучала голыми пятками по асфальту, шлёпала подошвой, шаркала по пыли, заставляя её взвиваться облачком и садиться на джинсы. Окурки – не окурки, плевки – не плевки, засохшая кожура недоеденного яблока, сгнившая банановая кожура, конфетный фантик – всё это было ей по барабану, а уж её крепким, отплясавшим не одну сотню танцполов ступням – тем более. Кроссовки она несла в руках, тоже размахивая ими.
– Клёво! – высказалась она. – Только неудобно.
– А чего неудобно?
– Ну, типа, как-то непривычно… В смысле херово. Но вообще – клёво.
Молодёжь подходила к этому вопросу определённо с большей диалектикой, чем Синичкин. Уже показалось цветное бунгало остановки, как вдруг девушка ойкнула и остановилась. Подняла ногу, чуть закатала штанину…
Из пыльной матово-розовой пятки торчал солидный осколок стекла. От пивной «чебурашки».
– Вот, мля… Ты чего под ноги не смотришь?! – засуетился Синичкин. – Щас я тебя отнесу.
– Да ну, на фиг! – довольно равнодушно отозвалась та. – Придержи лучше… Ах, сука!
Она выдернула осколок из ранки, скрививши толстые губы. Отбросила его в кусты; на девичьей нежной, но грязной коже кровенел полумесяц.
– Ты как теперь?!
– А, херня. До дома дойду!
И она хладнокровно опустила ногу на асфальт… пошла, слегка хромая теперь и оставляя на серой поверхности крохотные тёмные следы. Синичкин только покрутил головой, крякнул, не зная, КАК к этому относиться. И зашагал на автобус, теперь уже сам внимательно смотря себе под ноги.
Все-таки смотрелся он идиотски! СМЕШНО смотрелся – вот в чём весь ужас. Взрослый вроде мужик, а босой, эти проклятые голые ступни, как булки непропеченные, из-под синих штанин! Хотел юркнуть в тесную «маршрутку», но та ушла. Пришлось сесть в автобус, и кондуктор, заметив его, громогласно объявил:
– До пляжа не идём, сворачиваем… Молодёжь, слышите?
– Да! – буркнул Синичкин.
Удостоверение он, конечно, в таком виде показывать не стал. Заплатил кровные шесть рублей. Под ногами трясся гофрированный резиновый пол. Синичкин стоял, как голый: в транспорте, в транспорте босиком, где все обуты, где нет места дурацким сантиментам. Стоял, как последний бомжара…
Он отвернулся к окну, сгорая от стыда, и смотрел туда, боясь услышать ещё одну кондукторскую ремарку с обидно-неопределённым словом «молодёжь». Неожиданно пришла в голову мысль: а как Князьева? Ей, правда, не надо ехать на автобусе, но надо пройти от нового дома в районе улицы Академической… Но ей-то легче! Просто пройти. Синичкин вдруг поймал себя на мысли, что босоногая девушка или женщина не отторгаются его сознанием так, как босой мужик – пугало.
Наконец, Синичкин вышел на остановке у Дома Учёных, прыгнув, словно в холодную прорубь, в океан удивлённых и подозрительных взглядов – так ему показалось, по крайней мере. Перешёл дорогу, смешно шлёпая по асфальту – босиком, видно, надо ещё и учиться ходить! – и у торца здания продуктового магазина увидел Светлану.
Она сидела на декоративном бордюрчике, скрестив голые ножки; на девушке был простенький сарафан коричневато-янтарного цвета, в мелкий красный горошек. Подходя, Синичкин обратил внимание: у Князьевой сытенькие, чуть полноватые ножки, с золотистым пушком на выпуклых икрах, и такие же белые, мраморного цвета ступни с забавной складочкой у круглой красной пятки. Ногти на ногах она даже не накрасила…
– Привет! – задорно сказала она, фыркнув и сдув со лба челку.
– Привет, – угрюмо ответил опер, глядя на её босые ноги.
Девушка поняла всё; рассмеялась, встала. Подошвы шаркнули по асфальту.
– Ну, как дошёл? Без приключений?
– Офигительно.
По правде говоря, опер чувствовал себя полнейшим придурком.
Однако когда Князьева легко вскочила с парапета и пошла с ним по дорожке, настроение Синичкина чуть изменилось… Как? Он перестал замечать те самые косые взгляды, которые, может быть, и бросали на них прохожие. Напротив, сработал тот основной инстинкт, который вложила в него природа, мудро предназначая ему профессию опера: он чувствовал людей. И в этих взглядах он ощущал зависть. Зависть ярко выраженную, яркого, пурпурного, самцового окраса. Он идёт босиком с босой девушкой, обнажившей свои розовые пяточки словно только для него одного. В этом единении виделся призрак полового акта, призрак владения им – ею; он оказался с ней по иную сторону баррикад и точно знал, что многие из проходящих парней и мужчин, скользнув по этой парочке подчёркнуто равнодушным взглядом, наверняка подумали что-то завистливое – и, скорее всего, нехорошее…
Он почти упустил то, что говорила девушка.
– …в автобусе только одна бабка привязалась: почему да почему.
– Так ты же на Академической живёшь – зачем садилась? – искренне удивился Синичкин.
– А я специально. Дошла до Цветного проезда, там села. Чтобы посмотреть, как это – босиком в транспорте… На две остановки. Вот бабка и привязалась.
– А ты чё?
– А я ей говорю: бабушка, а вы сами-то что, в молодости в чулках с туфлями ходили? Она засмеялась и говорит: у нас, говорит, на две семьи одна пара туфель была. Эвакуированные мы… из Ленинграда.
– Ага. И чё?
– Синичкин, не будь дЭбилом, а? «Чё» да «чё»… Привык со своим контингентом!
– Извини, Светка! – он запнулся и поморщился: палец сбил.
– Вот поэтому ты и запинаешься, что не привык без обуви ходить, – заметила Князьева. – Босой человек знает, куда ноги ставить…
– Угу.
– Ты знаешь, мне завидовали! – сообщила она, пропустив мимо ушей его бурчание.
– Почему ты так решила?
– А та же бабулька сказала: мол, я к внучке еду, и тоже бы… Но там мама с папой важные, не поймут. И женщина напротив сидела, тоже… Говорит: вам хорошо, девушка, а мне на работу.
– Вот видишь…
– Что «видишь»? – запальчиво спросила лейтенант. – Что видишь-то? Ну хорошо, еду я на работу. Жарко. Туфли жмут. Сняла и пошла. Пришла, за угол зашла, лопухом обтерла, в туфли сунула ноги, и всё. Какая кому разница, кто как вне организации ходит? По Конституции – личное дело каждого!
– Ага, – саркастически заметил опер. – А если ты в форме?!
– Так у нас в форме – смотри, сколько народу ходит? – сморщила носик девушка. – По пальцам пересчитать. Только когда на дежурство, и ППС. Да Суп-Дракон ещё в ней постоянно. Он и спит, поди, в ней… А Лидиев, например, вообще икона стиля. Такие пиджаки классные. Вот. Пиццерия. Пошли.
Вход был украшен плакатом «Кодак» – вырезанной из картона девушкой на пляже в натуральную величину. Первое, что бросилось в глаза оперу, – босые ноги этой картонной девушки, гораздо менее красивые, чем у его спутницы; и тут же запоздалый стыд, какой-то рефлекторный, обжег сознание – в кафе и босиком? В «общественное место»? В виде, «оскорбляющем человеческое достоинство»?!
Эта и подобные ей милицейские формулы ещё вертелись в голове Синичкина, когда они уже ступали со Светланой по прохладному кафелю пиццерии. В большом зале, обставленном с подчёркнутым, но изящным спартанством: пластик, металл, дерево – было пусто; крались спускающиеся с потолка, к столикам, лампы, официантки, молоденькие девчонки в белых майках с эмблемой, бейсболках и коротких красных юбочках, скучали за стойкой. Синичкин бросил взгляд вокруг… Никого. И от сердца отлегло.
Они расположились за столом. Буквально тут же оказалась рядом официантка, веснушчатая полненькая девчонка со смешливыми карими глазами:
– Что будете?
Меню они знали уже наизусть.
– Пиццу «Баттерфляй» и кесадию сырную… И… – Светлана чуть покраснела. – Пивка ноль-пять. Жарко.
Синичкин заказал то же самое, но кесадию взял мясную; а Князьева попросила ещё и мороженое. Так этот застольный разговор с официанткой вдруг перекатился в плоскость, близкую их эксперименту.
– Хорошо вам! – со вздохом сказала девушка в бейсболке, записывая заказ. – Босичком. Легко так… А тут нельзя такое.
Она бы и пошла, сверкая в перекатах солнечного света пухлыми икрами, но Князьева точно перехватила нить разговора:
– А почему нельзя? Вам нельзя?
– Ну. Форма. А в этих кроссовках знаете как ноги потеют…
– Так вы снимите… – буркнул неожиданно для самого себя опер.
Та улыбнулась:
– Хозяин увидит, скандал устроит…
– Так у вас этот хозяин что, весь день дежурит?
Она застыла с листиком в руке.
– Ну… – протянула растерянно. – И клиенты могут чего сказать… Напишут что-нибудь… Мы ж на работе!
– Слушайте, девушка! – вдруг нашлась Света. – Слушайте… Давайте мы от лица одной очень… очень солидной организации напишем вам благодарность?!
– За что?! – оторопела девчонка.
– За то, что вы сейчас разуетесь и не будете портить ноги, – просто сказала Князьева и улыбнулась очаровательно, по-детски.
Та расширила карие глаза, обсыпанные веснушками. Потом пробормотала «ящас!» и унеслась. Света хитро посмотрела на опера:
– Ну, посмотрим…
– Слушай, зачем тебе это нужно?
– Потом скажу… Во, во, смотри!
Официантка шла к ним через весь зал с подносом. Неловко шла. Ибо на ней было всё то же самое, только полненькие ступни были босы, являя солнцу все свои мозольки и опрелости, и ступали они по прохладным разноцветным плитам неуверенно, точно по полю битого стекла… Это была такая трогательная картина, что Света прыснула в кулачок.
Официантка краснела. Но окончательно засмущаться ей не дали.
– Вот вы и молодец! – похвалила Князьева. – Вам лучше?
– Ой, та шо вы! – ответила та с неожиданно прорезавшимся южнорусским говорком. – Як в станице… Ой, извините. Я так, просто. Легко.
– А подруги что говорят?
– В шоке! – прошептала та. – Всё равно, говорят, узнают – уволят…
– …премию дадут, – оборвала Света. – Несите нам книжку вашу, эту… жалоб и благодарностей.
– «Жалоб и предложений», – поправила та.
– Ага. И мы напишем.
…Они сидели в пицеррии около часа. За это время было много чего: пришла студенческая компания, были удивлённые взгляды; была в этой компании какая-то размолвка, после чего одна из девчонок, черноволосая метиска, разулась, а её парень ушел; пришли американцы, показывали взглядом на них, что-то горланили по своему, с показом большого пальца, прислали на их столик по два пива, Света хотела познакомиться, но опер не разрешил… В итоге лейтенант Князьева задумчиво проговорила, смешно шурша под столом босыми подошвами:
– Ты знаешь, я его, кажется, поняла.
– Кого?
– Убийцу.
– Да ты чё?
– Без балды. Он, конечно, человек закомплексованный. Но в то же время… Я-то этого не знаю. Понимаешь: для него хождение босым – это типа как ему укор. Выражение свободы, которой он не обладает. Ему хочется, да нельзя. Ну, типа нельзя, просто он сам себе позволить не может. Поэтому он ненавидит всех, кто должен вроде как ходить застёгнутым на все пуговицы или постоянно в форме и себе такое допускает, да? Вот тебе и ответ.
– Какой ответ?
У него это тоже подсознательно в мозгу крутилось, только не лезло никак на язык.
– Он работает либо в милиции, – жёстко заключила лейтенант Князьева, – либо служит в армии, либо в какой-нибудь о-очень крупной компании, где все ходят по струнке. Там, где босоногость в принципе недопустима! Мне кажется, что надо иметь большие бабки, чтобы быть таким неуловимым… Наверно, это какой-то фирмач.
Так из их эксперимента родился основательный и не лишенный достоверности приговор.
– Ах ты, падла кусучая! Как жжёт, сволочь…
Шлепок – совершилось немедленно убийство слепня, и воспоминания Синичкина моментом оборвались; пиццерия, голоногая Князьева, смешно рассматривающая круглую и ровную, как булочка, пятку на виду у всех – чем-то укололась, и летний день, и он сам – всё это растаяло, и сознание младшего опера, помогавшего напарнику в операции, переключилось, ощущения вернувшись на исходную позицию: два мужика, старенькая «копейка», удочки, ничего не поймавшие в этом заведомо гиблом месте Обского… И слепень, прибитый мощной рукой Сыромятникова.
Вроде как он смотрел на слепня.
Оказалось, нет.
– Посмотри… Вышел, сука, типа на обход… – бормотал опер, рассматривая вроде бы своё же бедро и оттягивая кожу на нём. – Слышь, стажёр! Готовность ноль. Штаны одевай.
Изображая малоудачливых и упёртых рыбаков, они уже полдня жарились на солнце на берегу Обского, у задней части ограды той самой автобазы, куда, судя по предварительным данным, отъезжала покойная Вероника с подозрительной регулярностью. Сейчас наступил час «икс»: они поймали подлещика, одного леща, которого немедля выбросили – видно было, что эписторхозный. Вот и парень, охранник, пошел на обход территории.
– Он щас для блезира пройдет до угла… – шептал Сыромятников, вытирая полотенцем мускулистое могучее тело. – И пойдет в ДОЛ бухать… В лагере у него сторож знакомый, я вчера тут разнюхал. Усёк, стажёр? Нам на марш-бросок пятнадцать минут. На два его стакана, понял?!
Синичкин кивнул.
Парнишка в чёрном комбезе частной охраны и вправду дошел до угла периметра, постоял, характерно, широко расставив ноги… Постоял, длинно сплюнул в выжженные пряди кустов и побрёл обратно. Через пять минут его чёрная высокая фигура скрылась в зарослях тропинки.
– Всё! – выдохнул опер. – Типа обход территории. Погнали!
Взрывая песок кроссовками, они помчались к гаражу. Рифлёные, найковские у Синичкина скользили, он уже пожалел, что не босиком… Да, было такое ощущение; а Сыромятников был предусмотрительно в старорежимных кедах и поэтому успел раньше. Оказавшись у облупившихся белёных плит забора с традиционно выштампованной буквой «М» – метро забор ставило! – опер порыскал глазами и схватился точно за куст колючего шиповника, выползавшего из-под плиты.
– А, бл*дь! Тащи! – шёпотом заорал Сыромятников.
Обдирая руки, они вырвали куст – он выскочил легко, обнажая осыпающуюся яму.
– Позавчера е*ался! – пояснил Сыромятников, ныряя в неё, как в спасательный люк. – До мозолей докопался…
Они были уже на территории автобазы Росгортехстроя, где в самой задней, самой заброшенной части располагался неряшливый ремонтный ангар безалаберных дорожников. Опер сразу рванулся к прямоугольному зданию гаража, матёро вставил в замок порыжевшей металлической двери отмычку. Скрипнуло, лязгнуло, и дверка отворилась.
Синичкин вступил в прохладный полумрак – свет здесь лился только из очень маленьких зарешёченных окошечек над головой.
– Тряпки ищи! – зашипел сзади товарищ.
Плямкая по полу, покрытому загустевшей смазкой в смеси с грязью, они прошли меж замершими станками, похожими в этом свете на уродов из Кунсткамеры – но без банок и пробирок. Синичкин, морщась от резкого запаха бензина и автола, наклонился… Подобрал что-то такое, скомканное… Понюхал. Передал Сыромятникову. Тот тоже что-то нашёл – держал в руке, поблескивающее. Что-то вроде крохотного латунного гарпунчика. Сунул эту вещь себе в карман, без всякого пакетика.
– Ветошь… – бросил было Синичкин, но тут Сыромятников поднес грязный комок к лицу, к носу, и внезапно его лицо осветилось. Он ткнул Синичкина в бок, больно, и прошептал:
– Дура, ёбтить! Это колготки… бабские! Уходим!
Напоследок он ещё какой-то щёточкой мазнул пол около токарного станка, где Синичкин и обнаружил колготки.
Через три минуты парень в чёрном, насвистывающий мотивчик, вернулся на пост и доложил начальству, что обход территории закончен. Куст шиповника был утверждён на свое место, и корни, лишенные источников влаги, продолжили засыхать…. А «Жигули», нагло махая удочками, чьи усы высовывались из окошек, медленно проехало мимо ворот, вызвав лишь зевоту охранника.
Обрыбились ребята, верно?
Новосибирск, фирма «Озирис», кабинет работы с персоналом.
БОРИС и ОКСАНА
…Он ждал чего-то подобного от Оксаны. Женщина зашла в комнату, нарочито топая. Её ещё вчера предупредили о прохождении «сеанса», поэтому она сегодня натянула на себя молодёжные джинсы, небесно-голубого цвета, наверх – синюю тонкую водолазку.
Борис сидел за компьютером, вбивая в базу последние данные, бросил негромко, буднично:
– Ложитесь на кушетку, Оксана Викторовна, металл и всё жмущее снимите…
А когда обернулся, она, стоя прямо перед ним, с яростным, жгучим бесстыдством снимала лифчик. Тяжёлые, резиновые мячи грудей сразу же вывалились, чуть обвисли, коричневея набухшими ягодами сосков. Сжав губы, женщина прилегла на кушетку – ожидая его реакции на это откровенно ждущее, мясистое голое тело.
– Вообще-то, – кротко заметил Борис, одним движением накидывая на эту грудь простыню, – я просил снять металл и давящее…
– Мне лифчик всегда давит! – отрезала Оксана. – Что вы там делаете?
– Разминаю вам ступню. У вас микширующий артрит. Может свести судорогой.
– А! Ерунда всё это!
– Хорошо. Давайте начнём сеанс… Итак, я задаю вопросы, а вы…
Он провел инструктаж, бросая взгляды то на компьютер, то на голые ступни Оксаны. Они были «сочными», «вкусными», как сказал бы он сам: с крупными плоскими пальцами, большим промежутком меж большим и указательным… но истерзанными красноватыми пятнами мозолей – видимо, «спецназовские» ботинки, которые до этого носила Оксана, ей жали, –только теперь эти натёртости поменяли цвет с рубинового на жёлто-розовый, отшелушивая кожу.
– …приходилось ли вам разуваться на уроках физвоспитания, снимая при этом не только обувь, но и гольфы или носки?
– Да.
– Отчего вы так поступали?
– Так удобнее.
– На ваши босые ноги смотрели одноклассники? Как-нибудь особенно?
– Нет.
– Этому факту придавалось какое-то значение?
– Нет.
– Почему вы так думаете?
– У меня было больше друзей среди мальчишек… Они сами так часто делали!
– Почему, как вы думаете?
– Я вам сказала, так удобнее!
– Спокойно… Спокойно, расслабьтесь. Вашу босоногость на физкультуре девушки осуждали?
– Да, они… Нет.
– Врёте.
– Хорошо. Они говорили, что я дура.
– Вы когда-нибудь ходили босиком по снегу?
– Да.
– В каком возрасте?
– В вузе, на первом курсе.
– Опишите, как это было.
– Просто вышла во двор.
– Подробнее. Днём, ночью?
Пауза. Потом – с раздражением:
– Ночью. Родители спали.
– Почему?!
– Ну, стала бы я днём, как дура…
– Вы вышли босой из самой квартиры или же вышли в тапочках?
– Нет. Босиком сразу.
– Почему?
– Хотелось… хотелось… Чёрт, какая ерунда!
– Не отвлекайтесь! Концентрируйтесь!
– Хотелось ощутить себя такой… такой… ну, бесстрашной. Чтобы шагнуть – и сразу…
– Первые ощущения?
– Босиком в холодном подъезде… как партизанка какая-то. Страшновато. Но… приятно.
– На улице?
– Первые ощущения – холодно. Очень… А потом ноги привыкли. Я чувствовала…что-то такое, подъём.
– Могли бы вы сформулировать основное чувство, которое возникло у вас в этот момент?
Долгая пауза. Пальцы голых ног шевелятся… Борис видит это.
– Единение с природой! – отчеканивает Оксана.
– А если бы вас в этот момент кто-то заметил? Какое чувство вы могли бы испытать?
– Было бы приятно. И смешно.
– Случалось ли вам посещать босиком кафе или танцы?
– Да… Один раз.
– При каких обстоятельствах?
– Я была пьяная и разулась.
– ПОЧЕМУ вы разулись?
– Потому, что была ПЬЯНАЯ! – с усилием пробормотала женщина.
Борис усмехнулся:
– Возможно, это было второй идеей, оправдывающей ваш поступок?
– Ну-у…
– То есть на самом деле вы подумали: «Если бы я была трезвая, я бы это НЕ сделала!», не так ли?
– Да.
– Но вам было приятно.
– Если бы не было неприятно, я бы не стала босиком плясать! – с раздражением выговорила лежащая.
– Ну, спокойнее, спокойнее… Расслабьтесь, помолчим. Помолчим!
Пауза.
– Как вы думаете, чаще всего разувается женщина или мужчина?
– Женщина.
– Почему?
– Потому, что вы на каблуках не ходите!
– Ещё есть какие-либо причины, на ваш взгляд?
– Да. Просто желание идти босиком, чёрт побери!!!
– Считаете ли вы, что в форме босой ступни есть какая-то особенная грация?
– Да. Грация в ней имеется.
– И ею можно восхищаться?
– Запросто.
– Считаете ли вы свои ноги безупречно красивыми, для того чтобы разуться на людях?
– Нет.
Теперь уже молчал Борис. Бухгалтер лежала с закрытыми глазами, и только веки её подрагивали; наконец она приоткрыла их и со злостью проговорила:
– НЕТ, НЕ СЧИТАЮ!
– Что вы думаете, когда видите взрослого, идущего босиком по улице?
– Что все… и я тоже, смотрят на него, как на полного идиота!
Борис вздохнул. В крохотной его комнатёнке тишина сгустилась, как конфитюр; тогда он вздохнул ещё раз и стал снимать провода и металлические кольца со щиколоток женщины. Его пальцы действовали осторожно, но почему очень ловким и рассчитанным движением один из них вдруг скользнул по голой подошве, и опустился в проем, с одной стороны ограниченный чуть загрубевшей, тёмно-розовой кожей большого пальца ступни, а с другой – соседним пальчиком, выдвинутым вправо, с круглым, чуть вдавленным в палец ноготком…
Это простое движение подбросило Оксану на кушетке, как разряд тока. Женщина вскочила, простыня свалилась с её грудей; но она опомнилась и села, прижимая белую ткань обеими руками к телу. Ступни она забавно скрестила на полу.
– ВЫ ЧТО?!
– Я? Я – ничего! – улыбнулся Борис. – Просто вы слишком раздражены… и возбуждены, чтобы можно было продолжать опрос далее.
Она посмотрела на него злыми, с переливающейся искоркой, глазами.
– И что, узнали что-нибудь?!
Борис молча кивнул.
– Что узнали?
Он помедлил; потом склонился к её розовому ушку под неряшливым локоном и прошептал что-то – что-то такое, отчего Оксана сразу пошла пунцовыми озёрами, заливающими её полные щёки, шею со складочками и даже руки, прижимающие простынь к груди.
– А если я вам… сейчас по морде дам? – хрипло выговорила она.
– Вы можете даже кинуть в меня стулом. Но это ведь не изменит факта, верно? Вы зря пытались провоцировать меня. Кстати… у вас хорошая грудь, грудь рожавшей женщины, но – поверьте, у меня есть на кого смотреть, кроме вас.
Она тоскливо огляделась, будто в этой комнатке был ещё кто-то другой. Вдруг равнодушно откинула простыню – и, не стесняясь уже своей наготы, потянулась к сумочке за сигаретами. Борис молча следил, как она устроилась на кушетке, подобрав под себя большие пухлые ступни с натёртыми в обуви большими пальцами, с буграми на косточках и закурила, жёстко давя дым губами. Сделав пару затяжек, она спросила глухо:
– Бога ради, вы мне хоть объясните, вам-то зачем это всё нужно? Хотите подсидеть Ираиду? Прибрать к рукам нашу контору? Или вам просто приятно смотреть на босых баб?!
– Ближе к истине, наверно, последнее… – Борис тоже начал набивать трубку, слегка расслабился в своей кресле напротив. – На самом деле, как я уже понял, не только мне нравится смотреть на босоногих нимф. Похоже, этот лёгкий оргазм чувствует каждый посетитель «Озириса». Как будто попадает в Древнюю Грецию, гм… А посетительницы чувствуют другое экстатическое ощущение – чувство соединённости с этой атмосферой. Но дело не в этом.
– Ну всё-таки… Какая-то цель у вас должна быть?
Он мягко улыбнулся.
– Вот в этом – ВАША проблема. Вы слишком настроили свой мозг на анализ. Вы слишком по-мужски думаете – и, как следствие, чувствуете. То, что я вам сказал, всего лишь подтверждает эту догадку… Вы живете Разумом и не включаете Тело. Для вас первый способ вырваться из-под этого супержестокого контроля – это включить Тело. Самый верный способ – через ноги. Этот канал у вас есть… но он заглушен.
– И что вы посоветуете?
– Это отдельный разговор.
– Будете делать мне массаж ступней, как Леночке?!
– Отнюдь. Как раз вам его должна делать женщина! – сухо сказал Борис. – Очень умелая женщина. Не лесбиянка, подчеркиваю, а просто Очень-Умелая-Женщина. Чувствующая ваше тело… которое вам очень хочется демонстрировать. И разбудить его.
Бухгалтер сидела, вытаращив глаза, и молчала. Борис медлил. На бухгалтера не смотрел, нарочно. Дал ей возможность натянуть водолазку. И только потом бросил, как камень в колодец:
– А признаться не хотите? Просто так, для очистки совести.
Она опустила голову. Помолчала. Потом послышался грудной всхлип, тяжёлый.
– Как я вас всех ненавижу всё-таки!
Оксана Викторовна вышла из кабинета минут через пятнадцать. Какая-то заторможенная. Забрала из кабинета какие-то бумаги. Прошла в холл. Обулась у шкафчиков. Потом…
Потом Катя, стоявшая у ксерокса, увидела её в окно. Оксана шла со своими «спецназовскими» ботинками в руках, задумчиво загребая ногами пыльную мякоть листвы и пуха.
Новосибирск, Академгородок, общежития НГУ.
Неделей раньше.
КАТЯ и АКТИВИСТКА
– Да, вот эти… И ещё вот, чёрные, с ремешками, возьми!
На этой, «обувной», полке, под несколькими платьями, царила сейчас неожиданная пустота. В уголке к крашеной фанерке, которой в комнате общаги выгораживают шкафы-кладовки, сиротливо жались кроссовки с красными, как у пьяниц, носами, демисезонные сапожки и те самые туфли с полностью открытой ступней, которые Катя себе купила на первый заработок.
Свершилось. Остальную обувь она ОТДАЛА. Сейчас эти босоножки и полукроссовки, тапочки и сабо лежали в мешке у Аньки Барановой с четвёртого курса, которая проводила в общагах акцию «Подарок для малоимущих семей». Анька стояла перед шкафом тоже босая – в комнате Кати теперь неукоснительно разувались, и девушка обратила внимание на её полненькие, с пухлыми икрами ноги: косточка большого пальца едва выступала, но со временем могла превратиться в шишку, а сами ступни были хоть и полные, но довольно мускулистые. Анька раньше явно чем-то занималась – спортом или танцами.
– А как ты осенью будешь ходить? – полюбопытствовала она.
Катя закрыла дверь опустевшей кладовки и пожала плечами. Как объяснить человеку, что в какой-то момент пришло понимание, что ей не нужна не то что излишняя обувь, а даже минимальное её количество. Что она просто начала по-другому жить…
– Ну, пока плюсовая температура, босиком… а потом демисезонки обую.
– И в Универ босиком?!
– А кто мне запретит?
– Ну да… – понимающе проговорила старшекурсница. – В принципе, про тебя даже ректор уже знает…
– Чего?
– А он тебя постоянно в Академе видит. Даже как-то нам в пример ставил… Мол, закаляется девочка.
Катя фыркнула. Вот она, икона пошла, икона!
– Слушай! – вдруг оживилась Аня. – А это ты девчонок в шестой общаге подговорила «Босоногий этаж» устроить?!
– Я? Первый раз об этом слышу… А что там такое?
– Там же у них всегда дискотеки проводят. Ну и, короче, то наплюют, но наблюют… А убираться – им. В общем, они подговорили три комнаты или четыре и решили: на своём этаже ходим только босиком. Сами моем, но никого в обуви не пускаем.
– Да ты что?! И согласились?
– Ну, там, кто не согласился, они комнатами поменялись… Два пацана съехали и девчонка одна. А остальные – вон, босиком разгуливают. К ним когда проректорша наша, Матильда, приходила, тоже туфли сняла, представляешь? Матильда в своей юбке до пят и босиком, с туфлями в руках!
– А она чего приходила?
Анька уже вскинула мешок на плечи, стояла у дверей.
– Ну как… Слухи дошли. Мол, этаж образцового содержания. В общем, она распорядилась им знаешь что? Ковровые дорожки дали и два нагревателя установили, представляешь? Это всё зимой ещё было.
– Да. Молодцы.
Девушка нашаривала голыми ногами свою обувь – дырчатые сабо. Делать это, держа тяжеловатый мешок на плече, было не очень удобно, и Катя, усмехнувшись, предложила:
– Ты же сейчас до своей общаги? Иди босиком…
На лице Ани отразилось замешательство, потом мелькнул страх, и наконец появилась гримаса смущения.
– Да… ну… да нет, всё-таки это… как-то так… я сейчас…
Она, наконец, справилась с непокорными сабо и проговорила с внутренним, пронизывающим голос сожалением:
– Я тебе, конечно, тоже завидую… что ты вот так, всё лето… зажигаешь! Но я не могу… нет… Ну, пока!
Катя только пожала плечами. И, выйдя через пару минут в коридор, проследила за Аней, идущей по асфальтовой дорожке от общаги. Каблуки сабо постоянно выезжали из-под её круглых пяток… Идти ей было неудобно. Но она героически ковыляла.
Новосибирск, Академгородок, открытое кафе «У фонтана». Понедельник, вечер.
БОРИС, КАТЯ и ДРУГИЕ
Сейчас почему-то Катя вспомнила об этом, потягивая коктейль со сложной гаммой ликёра, апельсинового сока и рома. Босые её ноги, покрытые идеально ровным загаром, как обычно, покоились рядом на пластиковом стуле, а на втором стуле сидел Борис – сегодня в невероятно пёстром пиджаке в горошек, джинсовой белой рубашке и шейном платке. Конечно, при таком экстерьере ноги его украшали коричневые штиблеты с длинными, крокодильими носами. Но Кате было всё равно. Она ведь не для него босоножит… а для себя, любимой.
–…и я это поздно заметил, что они начали водить к нам в офис на экскурсии. Друзей, знакомых. Приходят просто толпы – поглазеть на босоногую контору! Вчера пришла корреспондентка из какой-то деловой газеты. Жара, духота, она в чёрных колготках, представляешь?! – Борис закатил глаза. – Долго топталась в нашем «предбаннике»: мол, я ненадолго, только репортаж. Потом всё-таки сняла туфли, согласилась выпить чашку кофе. Потом выпила коньячку у меня… Сняла в туалете колготки, ходила босиком, напилась, стала показывать, как Шэрон Стоун сидела в полицейском участке. Потом начала приставать к Виталию Олеговичу… В общем, мы отправили её домой с Хон. Как видишь, нелюбовь к хождению босиком не гарантирует от свинства…
– Да я это знаю. Слушай, а как сотрудницы-то наши?
– Сотрудницы? О-о… Сейчас, я раскурю трубку… М-мм… Так вот, там всё очень интересно.
– Лиана нашла себе любовника?
– Пока ищет. Видишь ли, у неё эрогенные зоны – как раз ступни, икры, до коленок. И она это знает. То есть она, в какой-то мере, фетишёрка – по Берну, по другой терминологии — «эксгибиционистка». И её сегодняшняя жизнь – постоянно босиком, постоянная демонстрация голых ног, это непрекращающийся сладкий спектакль. Она и раньше знала, что босые ноги заводят большинство мужчин и часть женщин – а теперь может пользоваться этим совершенно легально. Так она просто живёт, флиртуя, и флиртует каждую минуту. Это её жизнь.
– То есть…
– То есть дело закончится двумя вариантами: либо она найдёт человека, который будет просто позволять ей этот маленький эксгибиционизм, либо найдет такого же фетишёра – и тогда это будет полная гармония. А что касается работы… Лиана призналась, что «сбрасывала» с базы заказы от пенсионерок, от молодых женщин. Короче, она целенаправленно искала мужика. Богатого. А это, сама понимаешь, лишало агентство части прибыли.
– А Оксана?
– У Оксаны – тяжеловатый случай. Видишь ли, у неё с самого начала в организме был избыток мужских гормонов. Отсюда и телосложение, и то, что у неё ноги немного волосатые…
– Сильно?
– Ну, такой густой черный пушок. Правда, не пушок… колючий! Она их бреет чуть ли не каждый день, но к вечеру статус-кво восстанавливается. Отсюда же – и мужской характер. Пока она была ребёнком, босиком ходила чаще мальчишек – и компания была мальчишеской, она там верховодила. А как только грянули старшие классы, подруги в одночасье стали принцессами, она потеряла прежний круг, а в новый встроиться не смогла – из-за той же фигуры и волос на ногах. Сегодня же её «мужской» ум навязывает ей чересчур прагматичный стиль поведения; поэтому быть босиком для неё – быть не как все, что является прямой аналогией с тем, унизительным, положением дурнушки, и кроме того, это же означает быть слабой. Беззащитной.
– А у неё мужик есть?
– Она беременела… – хмуро обронил Борис. – Но вынуждена была сделать аборт. Потом они с этим мужчиной расстались. Она замкнулась. По ряду признаков я определил, что у неё уже несколько лет не было сексуального контакта – причём она даже не мастурбировала никогда.
– Вот как?!
– Да, да, представь. То есть полная зажатость и ещё раз зажатость. В этой ситуации она рада была бы ходить босиком… что, собственно, она и делает, но мозг не даёт разрешения на высвобождение сексуальных инстинктов. С этим просто так не справишься…
– Будешь лечить?
Борис покачал головой, выпустил клуб дыма – проследил, как он тает под шатром.
– Наверно, нет. И времени нет, и тут нужно что-то более эффективное, чем я. Женщина нужна.
– А Оксана от этого лесбиянкой не станет?
– Скорее всего, нет. Просто этот канал: ноги, нижнюю часть тела – должна открыть женщина… Кстати, в мировой литературе описано много случаев, когда в таких случаях психологическую реабилитацию женщинам проводили именно женщины. Ну и самое главное… Она не выдержала.
Девушка рассмеялась. Добродушно.
– Патрон, ты же сам знаешь, ты иезуит. Тебе нравится пытать людей. Психологически.
– Нравится… – покорно признался Борис.
– Ну да, вскрывать их, как орешки колоть… до ядрышка добираться. Нет, я понимаю. Ты в этом вопросе тоже маньяк. А то, что людям больно, тебя не волнует.
– Не волнует. Исцеление души – это тоже через боль, всегда. И наркоз, увы, тут противопоказан.
– Во-во. Не хотела бы я, чтобы ты меня так «вскрывал»… Ладно. А она в чём призналась?
Мужчина с удовольствием отпил вино из бокала. Какое-то грузинское, красное.
– Оксана… безумно хочет секса. С Виталием, с Серёгой. Да хоть с кем! Даже пол не важен. Давит в себе это. А так как давит, чувствует себя обиженной. И немного обворовывает компанию. Ну, из побуждения: ах, мне не доплачивают, ах, я тут такая Золушка, значит, возьму своё!
– О-о! Ни фига мы раскопали! Да-а, Ираида будет в восторге. Ну а Леночка?
– О-о… это две катастрофы. Леночка и Карина.
– В чём катастрофы?
Борис не ответил на этот вопрос. Он сидел, выпуская дым клубами, и рассматривал посетителей, которых тёплый вечер собирал в это кафе под тентом, давя на них атмосферным своим столбом и плотным газом духоты. Какая-то развесёлая компания за двумя сдвинутыми столиками, где мужчины были традиционно грузны и кавказисты, а девушки – худы и стервозны. Двое солидных парней, слепившие бритые лбы в напряжённом базаре, и одинокий парень с русыми волосами, угрюмо пьющий уже третью «девятку» марки «Балтика». Хорошо начинает вечер. А у самого края расположилась компания каких-то вихрастых, жеребячьих парней – по виду продавцов ножниц и вечного клея; они гоготали, что-то обсуждая, пили пиво, много и часто его расплескивая.
– Патрон… однако!
– Извини… про кого сначала?
– Карина!
– О… тут сложно.
– Вообще, как она реагировала?
Борис подумал. Сделал ещё глоток вина, выдохнул клуб дыма. Посмотрел на колыхающиеся занавеси.
– Ты знаешь… Я думал, будет труднее. Прима-балерина офиса. А она легко так… легла. Когда я разминочный массаж ступней делал, жмурилась.
– Ну это понятно. Она была бы, наверное, не прочь и с тобой переспать. По-быстрому.
– Вполне может быть. Но я не дал ей такой возможности. А когда она поняла… возможно, поняла, что это совсем не то, чего она ожидала, расслабилась. И стала честно отвечать на вопросы. Мне показалось, у неё произошёл «момент истины».
– И какой диагноз?
– Она жила с ощущением собственной красоты и нужности. С-СЦОТ.
– Это что такое?
– Синдром сверхценного отношения к своему телу. Не знаю, насколько это видно по кадровым данным, она из неполной семьи… отца не указывает. Мать ей могла вполне внушить мысль: мужики – козлы, можно взять их только красотой, и значит, именно красоту и изнеженность следует в себе лелеять. Вот она и лелеяла… – он задумался, постучал трубкой о край пепельницы. – Н-да… Но так как она считает, что красота – это мода, то мода и была её главным фетишем. Ноги она себе модой испортила. Но, как дама неглупая, поняла, что ступни – это не её победа. И стала прятать. Поэтому для неё хождение босиком, во-первых, стало актом унижения, а во-вторых, мероприятием, угрожающем сохранности её Божественному Телу. Судя по её груди, оно в ряде параметров и впрямь недурно…
– Ты так считаешь?
– Я так оцениваю, – мягко поправил Борис, – как сторонний наблюдатель…
– Хм. А что в итоге, так сказать, для отчёта?
– Ну, тут почти ничего. Карина добросовестно выполняла свои обязанности рекламного директора, но потом просто немного увлеклась ролью «примы» и забила на всё. Кстати, эпизодический секс с Виталием у неё был, на корпоративе, вот она и решила, что ухватила Бога за бороду. Я постарался ей объяснить, что это для неё – пролог, а для него – эпизод без эпилога.
– Чувствую, вы расстались друзьями… – ревниво заметила девушка.
– Наверное. Она пригласила меня на свою дачу за Дмитровским мостом. Говорит: я знаю, у меня ступни страшные… но я готова прогуляться с вами босиком.
– Хорошо! – Катя дерзко прервала собеседника. – А Леночка? Почему ты её назвал катастрофой?
– Потому, что у Леночки глубочайший синдром. Детский, возможно. Это – Боязнь Прикосновений. Понимаешь, она привыкла с детства жить в такой политкорректной атмосфере, что её никто не касался… Ну, кроме матери, возможно, отца – отцовских поцелуев. Принцесса-недотрога. Но очень приличная. Очень гигиеничная. Возможно, была психологическая травма. И поэтому каждое прикосновение к себе она воспринимает как агрессию. В принципе. Прикосновение иного субъекта, иной субстанции… Эдакий «человек в футляре».
– Странно! – задумчиво заметила девушка. – Мне показалось, она такая активистка… нашего нового имиджа.
– Притворство. На самом деле она всех ненавидит, и компанию тоже. И, кстати, как я догадываюсь, умышленно портит отчётность. Она же регистратор сделок. Причем внутри она бунтует, но скованность внешняя потрясающая, – Борис сделал глоток из бокала. – Причём она конформистка законченная! Скажут ходить голой – хорошо, если её будет это устраивать с точки зрения оплаты и корпоративных правил. Скажут – в скафандре, будет в скафандре. Мерзкая поросль, на самом деле. Вся наша российская несвобода, она происходит…
Его прервали. Это над их столиком вырос тот самый любитель «девятки». Высокий рот, мускулистое тело в джинсах и футболке; узкое лицо, брови, сведенные к переносице. Ногой в кроссовке он притопывал в такт музыке, доносящейся из динамиков кафе.
– А можно… даму вашу? – нетвёрдым голосом спросил он у Бориса.
Патрон посмотрел на Катю долгим взглядом. Мол, решай сама!
Девушка с готовностью убрала ноги со стула.
– Только разуйтесь! – лениво попросила она, отпивая пива. – Я-то босиком буду… а вы мне все ноги отдавите.
– Ну… блин, эта… обуемся давайте! – неумело усмехаясь, предложил он, по-прежнему нависая над столом.
Катя смерила его взглядом.
– Молодой человек! Я босиком танцую, вы в курсе?
Он постоял ещё секунд десять, пошевелил губами; потом развернулся и пошёл к своему столику, задевая за пластиковые стулья. Борис проводил его взглядом, заметил:
– Да… Вот он, культурный шок!
– Ну, отлично! Пусть привыкает… Да! А Ольга Ипполитовна? Она сегодня у тебя была!
Борис засмеялся. Взял трубку, стал набивать её, орудуя серебряной ложечкой.
– О-о… Ну это особый случай.
– Почему?
– Я её даже не тестировал. Она просто села и говорит: Борис Дмитриевич, а можно без этих проводов и всякого такого? Я вам всё сама расскажу.
– И рассказала?
– А как ты думаешь? Мы полтора часа с ней сидели. Ещё и чай принесла… – он помедлил. – Понимаешь… так сказать, тихая женская осень. Отцветающая сексуальность, я бы сказал. Она никого не хочет, не ждёт. Массаж она приняла с благодарностью и достойно. Поблагодарила, что этим нашим… нововведением мы ей как будто молодость вернули. Там вообще никаких претензий по работе фирмы, разве что она прикрывает, как может, афёры Оксаны и жалеет Лиану…
– Жалеет?
– Да. У мадам Козодоевой примерно та же проблема, что и у Оксаны, но…
Он ещё что-то хотел сказать, но тут вдруг их ушей достиг пьяный крик:
– Э! Каз-зёл! Ты хули девку разул, а? Хули ты тут королем сидишь, а?!
Борис обернулся. Парень, пивший «девятку», надвигался на них… и было понятно, почему он взял тайм-аут после отказа. В его руке сверкала «розочка», сделанная из обычной стеклянной бутылки «Баг-бира».
– Ты-а! – орал он. – Ты чё, бля?! Ох*ел, да?! Предъявляешь тут!
Сумерки над кафе залоснились искрами тревоги.
Дальнейшее произошло быстро и довольно технично. Парень двигался к столику Кати и Бориса, сжимая в руке ощетинившееся острыми краями оружие… Как на грех, ему по правой руке подвернулся один из кавказцев – тот шёл к стойке.
– Атвали, нах…!!!
Розочка взлетела вверх, рванула кожу на волосатом локте. Кавказец заорал от боли, брызнула кровь.
В этот момент Сыромятников, сидевший в шумной компании уличных продавцов и травивший анекдоты, рванул рацию из кармана, прохрипел:
– БЕРЁМ!
За одну секунду те, кто мог продавать нережущие ножницы и «вечный» скотч, подскочили от столика. Парень с «розочкой» попал в их сети, как золотая рыбка. Он кого-то долбанул крепкой головой – задерживавший рухнул, опрокидывая столик, но тут же сзади нападавшему дали подсечку, а один из «кавказцев», не придерживая отлеплявшиеся усы, саданул парню в грудинку так, что тот кувыркнулся, выпустив из рук «розочку», и рухнул прямо на стойку.
Крик, визг, звон. И голос, твердый, Сыромятникова:
– Спокойно, милиция! Задерживаем опасного преступника… Сука, лежа-ать!
– Давай отсюда! – Борис ткнул Катю в бок.
Они, в этой неразберихе и гаме, в метавшемся народе, выскочили из-под шатра и припустили за угол. Уже оказавшись на хвойных дорожках Жемчужной, Катя перевела дух и вдруг захромала.
– Чего там?
Девушка остановилась. Опёрлась рукой о плечо Бориса и осмотрела свою подошву. В розовой пяточке, вцепившись в упругую кожу, торчала крошечная коричневатая сабля.
Девушка ногтем сковырнула осколок. Пятка была чиста, как первый лист романа.
– Слушай, – тихо пробормотала Катя, поднимая глаза на Бориса. – Я же теперь йог… Я же по стёклам, выходит, побежала… Блин, как по пляжу!
Тот только усмехнулся и кивнул ободряюще.
Через пятнадцать минут начальник РОВД Советского района Волкогонов, отдыхавший дома перед телевизором – ему с девяти предстояло проводить операцию «Реестр» и объезжать посты, – получил специальное сообщение. Звонил начальник УРа, Суп-Дракон, не упускавший случая первым сообщить шефу радостную новость:
– Товарищ подполковник! – трескуче заверещал в трубку бывший замполит. – Маниака взяли! Так точно! В кафе… Охранник етот оказался, да. Ага. Сыромятников всё изъял, носки-чулки всякие, масло опять же…
– Откуда изъял? – не понял Волкогонов, с трудом отвлекаясь от темы Аль-Пачино и банд Нью-Йорка.
– Ну, с етого, с гаража. Соляра там такой же марки… Товарищ подполковник, маниак наш.
– Мань-як! – машинально поправил начальник РОВД. – Давайте его в камеру. Скоро буду! – и повесил трубку.
Казалось, в синих сумерках, сгустившихся над Городком, блеснула молния надежды: маньяк, на совести которого было уже не первое убийство босоногих, в том числе Вероники Шиловой, был наконец арестован.
Новосибирск, прокуратура области.
Понедельник, поздний вечер.
МАЛЫШЕВ и ГОРИНА
Малышев получил сообщение о том, что в кафе «У фонтана» в Советском районе, а именно – в Академгородке, задержан некто Вячеслав Сухомлинов, охранник гаража № 2 «Сибдортехстроя», расположенном, в свою очередь, на территории автопредприятия Росгортехстроя… Это сообщение он получил телефонограммой в областной прокуратуре, где занимал отдельный кабинет, в 20.45 вечера. Такое уж положение было у старшего советника юстиции – формально числился в городской, но после недавнего решения о создании прокурорских групп в округах Федерации областникам пришлось давать места новым «варягам», попавшим в эти формирования. И Малышев был среди первых… Естественно, старший советник юстиции знал, что опергруппа Сыромятникова планирует задержание на вечер, но ему хотелось не просто узнать об этом утром, а получить точное и официальное подтверждение их победы; поэтому и торчал в прокуратуре, и дождался сообщения на гербовом бланке телефонограмм, которое принёс ему дежурный.
– Куда его? – зажигаясь радостью, спросил прокурорский и любовно погладил телефонограмму ладонью; имел в виду он, конечно, не листок.
– В ИВС, в новое здание пока определили! – доложил дежурный – В это, которое на дороге в Кольцово.
– А… – с разочарованием протянул Малышев; ему не терпелось приступить к допросу, но перспектива на ночь глядя ехать в пригородный посёлок Кольцово отнюдь не радовала. – Да, там Лидиеву ближе. Ну ладно, Петрович, иди, спасибо…
Оставшись один, он некоторое время лихорадочно перебирал стопку бумаг на столе, нашёл парочку и только после этого схватился за телефон. Звонил он домой Гориной.
– Раиса Максимовна! – вибрируя голосом с интонациями победы, доложил он. – Новость хорошая, Раиса Максимовна!
Горина ответила что-то невнятное. Впрочем, невнятным ответ показался только оттого, что женщина сидела, прижав трубку к уху худым костлявым плечом в линялой ночной рубашке – прокурорша расположилась на крышке унитаза совмещенного санузла своей квартиры и делала педикюр; жила она одиноко, но почему-то подравнивать ногти на невероятно худых, мосластых ногах считала делом настолько интимным, что уединялась в ванной, запиралась на щеколду в пустой квартире, и не без отвращения смотрела на свои ноги с желтоватой кожей, ещё более жёлтой, огрубевшей и засохшей на пятках. Малышев всё это не мог видеть по определению, но Гориной сейчас было почему-то НЕПРИЯТНО, что звонок коллеги застал её в такой неприличный, можно сказать, сокровенный момент.
Малышев слегка стушевался. Запинаясь, объяснил, что подозреваемый охранник с автобазы, Сухомлинов, задержан опергруппой Сыромятникова и у него, у Малышева, на сегодня есть почти все доказательства вины его, Сухомлинова…
– Какие? – бесцеремонно перебила Горина, с трудом справляясь маникюрными ножницами с твёрдым, панцирным ногтем большого пальца.
– А, да, конечно! Во-первых, мазутно-масляная смесь, как установила экспертиза, следы которой обнаружены на ступнях, э…, погибшей Шиловой, идентична аналогичной смеси, которой покрыт пол гаража. Во-вторых, там обнаружены колготки, также принадлежавшие, как установили эксперты, Шиловой. В качестве ветоши этот мерзавец использовал её, простите, трусики, а вот молоток… Молоток, Раиса Максимовна, мы нашли в день обнаружения трупа – на кладбище. В сторожке этого, сторожа, который им собаку прибил… Он не отрицал, что его. Но вот сейчас мы отпечатки пальцев снимем и проверим. Кровь Шиловой, это однозначно. А есть ли отпечатки Сухомлинова, посмотрим… Но я уверен, что есть.
– Поздравляю! – хмуро отреагировала Горина, всё ещё занимаясь педикюром. – Что ж… Распускайте народ, пишите рапорт и пусть к допросам приступают. Кто у вас там будет допрашивать, Лидиев?
Малышев растерялся. Горину ему дали явно для того, чтобы та забрала лавры «новосибирского маньяка» прокуратуре Советского района, и он был уже готов поделиться этой охапкой славы… Но она так легко отказалась! Малышев промямлил что-то невнятное: дескать, разберёмся – и, таким образом, завершил эллипс разговора, ответив Гориной так же, как и та ему в начале.
Дело было сделано. Оставалось… начать да кончить.
Новосибирск, Советский район.
Изолятор временного содержания (ИВС).
СУП-ДРАКОН и ЗАДЕРЖАННЫЙ
Однако Малышев не предполагал, какую замечательную свинью ему подложит совершенно неизвестный ему бывший замполит. Суп-Дракон уже сообщил Волкогонову о поимке маньяка – сам-то Суп-Дракон, поговорив с Сыромятниковым, ничуть не сомневался, что пьяный парень с порезанными стеклом руками и разбитой губой и есть тот злодей; начальник райотдела не стал ввязываться в это дело, благоразумно приказав отправить Сухомлинова в ИВС и дождаться приезда следователей прокуратуры. А Суп-Дракону не терпелось. В конце концов он свалил дежурство на помощника, майора Скрынника, истребовал «Газель» группы быстрого реагирования, с мягкими креслами, да и отправился в новый ИВС.
Там, когда гремящий ключами дежурный привел в зарешёченную клетку задержанного, Суп-Дракон важно попросил оставить их наедине. Он часто видел эту сцену в американских фильмах: какой-нибудь «Крутой Уокер» остаётся с преступником в комнате для допросов и, сунув руки в карманы, перекатывая во рту незажжённую сигару, говорит: «Послушай, что я тебе скажу, Джо…»
– Э-э, кг-хм! Вы, значить, тут эта! – грозно сказал Суп-Дракон, снимая фуражку и вытирая мигом вспотевшую лысину.
Приготовленные слова моментально вылетели из головы.
Парень сидел на стуле, отвалясь на спинку и сонно глядя на бывшего замполита. В камерах нового ИВС ещё не было перенаселения, он успел уже задремать тупым, тяжёлым пьяным сном – и сейчас с трудом воспринимал все звуки и картины, исходящие из внешнего мира. Он уже успел переодеться по моде изолятора – видимо, не без корешей камера! –включавшей свободные треники с отвисшими коленями, футболку и порыжевшие тапки-вьетнамки. Пальцы ног у этого гоблина были прямые, цепкие и даже не лишённые изящества, как у женщины.
– Так вот, значить! – наконец, нашёлся подполковник и подошел вплотную к Сухомлинову, сложив руки за спиной. – Мерзавец, значит, изверг! Ты эта, сам-это, бабу зачем… того, эта, зарезал?!
Охранник – теперь, наверное, уже бывший – осоловело посмотрел на орущего что-то ему в лицо подполковника и только кивнул; но Суп-Дракон принял это за согласие сотрудничать со следствием.
– Дежурный! – загрохотал зам. нач. райотдела. – Дежурный, мать твою перетак!
Когда дежурный пришёл, Суп-Дракон приказал узника развязать, принести ручку, бумагу и всё такое. Дежурный, немолодой капитан, хотел было возразить, что все чистосердечные признания, по правилам, пишутся в кабинете у замначальника ИВС по режиму, но потом посмотрел на тулью супдраконовской фуражки, задранную, как бушприт пиратского корабля, и плюнул. Пусть пишет.
Но Сухомлинов не знал, что писать. Всё его существо, изрядно напоённое водкой с пивом в кафе, и вся морда, отменно набитая операми, изнывала от желания пойти спать. Он помотал головой и спросил:
– А чо писать-то?
Суп-Дракон крякнул.
– От, значить, злодей! Как женщину убил… Ладно. Слушай, я тебе диктовать буду. Так… так… э… значит, сам-это, такого-то числа… Щас скажу какого…
Замнач еще немного попутался в цифрах, но потом диктант пошёл как по маслу. Сухомлинов писал, изредка облизывая полные, потрескавшиеся губы, а Суп-Дракон расхаживал по зарешёченной клетушке, жалея, что давно бросил курить и у него нет уокеровской сигары.
Бумага была закончена через полчаса, чем Суп-Дракон оказался несравненно горд; парня вернули в камеру, а бывший замполит вернулся в райотдел и спрятал бумагу в сейф.
Он уже предвкушал, как предъявит завтра следователю чистосердечное признание задержанного и с гордостью скажет: это я его расколол! И все будут говорить: эх, замполит-то ещё могёт! Замполит-то наш, он ещё тот опер!
Суп-Дракон расчувствовался. Под сердцем начало нехорошо покалывать. Он вздохнул, расстегнул воротничок рубашки. В дежурку надо спуститься, чайку у них попросить, холодненького.
Подполковник не дошёл до конца лестницы трёх ступенек. Голову вдруг сдавило стальным валенком, сердце превратилось в перочинный нож, прорезавший грудь, и он, слабо пискнув, рухнул прямо под ноги выходящему из дежурки майору Скрыннику.
