ПИРШЕСТВО БОСЫХ (законченный вариант). Глава 14. Напали на след?

ИНТЕРМЕДИЯ СО СЛЕДОВАТЕЛЕМ.

Новосибирск, Советский район, кладбище «Южное». Среда

В лесу ощущалась какая-то нервозность, как на похоронах очень важного человека, который запаздывал в своем гробу; молоденькие милиционеры из оцепления переговаривались шёпотом, а сотрудники патрульно-постовой службы у трёх раскрашенных «Жигулей» старались не звякать прикладами своих укороченных «калашниковых». Лидиев вышел из кустов, которыми был окружён овраг, спускавшийся от решётчатой, грубой ограды кладбища, остановился. Вдохнул запах леса, наполненный тяжёлой, прогретой сыростью, с ароматами гнили и прелых листьев. Достал из кармана жестяную коробку из-под сигарок и вытащил оттуда чахлую палочку «Примы» без фильтра. Раскурил; прислонился к жёсткому, бугристому стволу сосны и прикрыл глаза. Чуть-чуть.

 

Он был, конечно, обескуражен. Сильно. Квартиру Хрустального выпотрошили ещё не раз, новых находок это не принесло, но и то, что нашли, было весомо. И вместе с тем на душе было тяжело. Хотели найти мерзавца. Найти и судить. Казалось, нашли – хотя его падение спутало все карты. Лидиев верил, что Сыромятников с Куриловым обшарили весь этот недострой… Какая разница?! Думалось, всё, на мёртвого повесят убитую Евсееву плюс ещё пару трупов да успокоятся. И вот тебе на…

Те же страшные детали.

…От тропинки, ведущей через пролом в ограде к сторожке кладбища, шёл Сыромятников, бесшумно приминая траву новыми кроссовками. Он был в куртке-ветровке, нёс что-то под её белой полой. Подошёл, кивнул Лидиеву; понимающе посмотрел на «Приму» в зубах следователя, достал свои, такие же дешёвые сигареты.

– Ну что? – бесцветным голосом спросил Лидиев. – Поговорил со сторожем?

– Поговорил… Да чего там. Говорит: ничего не слышал, спал… Он пьяный, как архангел. Ни тяти, ни мамы! – с досадой доложил опер.

Огляделся и спросил, показывая спрятанную под полой бутылку с кривой наклейкой «СТОЛИЧНАЯ» и бумажной пробкой:

– Будешь? По пять капель?

– Нет. И тебе не советую… Сейчас Волкогонов приедет. Как унюхает… А ты это где взял?

– У сторожа, – Сыромятников осклабился. – Изъял. А то бы он… совсем бы не смог со мной разговаривать… Ладно, понято.

– А молоток нашёл? – сонно поинтересовался следователь.

– Их там пять штук. И все в кадушке с прокисшим рассолом – говорит, он разбухать топорища поставил.

Лидиев не ответил. Они стояли, молча курили; смотрели, как утренний туман ползёт из леса на просёлочную извилистую дорогу и, немного потоптавшись на ней белёсыми клубами, уходит верх, в хмурое небо. Тучи, прохлада. Девять часов утра…

– Там есть ещё молоток… в сенях. Типа со следами крови. Я его криминалисту отнес, – зевнув, сообщил опер, – пусть разбирается.

– Сторож что?

– А говорит: собаку прибил. Бродячую. Выла ночью, он кинул наугад, и всё… в голову. Да они действительно достают, псины эти. Прикармливают их тут, что ли.

– Ладно. Ты сходи, пожалуйста, по дачам на той стороне дороги, может, там чего знают…

– Ладно. От греха подальше.

Сыромятников ушёл, белея курткой среди зелени. Чего он сегодня так вырядился? Светлые джинсы, белая ветровка. Франт. Лидиев передёрнул плечами от озноба, достал новую сигарету. Метрах в пятидесяти стояла на обочине «скорая»; медики курили, лениво переговариваясь, – ясно было, что реанимировать уже некого, а Лидиев, как дежурный следователь, попросил остаться. Труп-то всё равно увозить. За «ГАЗелью» пристроился «жигулёнок» ГАИ, в котором, за запотевшими стеклами, тоже сидели люди; от этой машины отделилась, выросла из тумана долговязая фигура в помятой милицейской форме младшего лейтенанта. Это был Костя, райотделовский психолог. Он вихляющейся походкой приблизился к следователю, пощёлкал худыми, тонкими пальцами:

– Привет… Дай курнуть, а?

– Бери.

– Спасибо. Ой, кайф… На кой ляд меня-то сюда вызвали? Спать хочется, не могу.

– Оказывать психологическую помощь… – коротко объяснил Лидиев.

– Кому? Тебе, что ли?

– Да мало ли… может кто и хлопнется. В обморок.

– А ты её сам-то видел уже? – с жадным интересом спросил Костя.

– Ну да.

Лидиев соврал. В эту ночь он был дежурным следователем; подняли его в четыре утра, рассвет ещё только разливал свое розово-оранжевое молоко над кромкой леса, в которой утопал этот район Городка. Пока организовал оцепление, отправил работать криминалиста, оперов, принял следователя горпрокуратуры… Он сам ТУДА не приближался. Так, издали видел – бело-красное, на сосне. Лидиев боялся трупов. Тем более – таких. Тем более после того, что он узнал из обрывков разговора криминалистов, осматривающих место, разглядывать всё это не хотелось.

Костя снова открыл рот:

– Так он её того… трахнул всё-таки?

– Погоди.

Серый «Ниссан» материализовался из тумана; машина двигалась медленно, объезжая ухабы. Лидиев отошёл от Кости. «Ниссан» остановился около него, стекло опустилось.

– Здравия желаю, Сергей Вадимыч…

– Здравствуйте. Оцепление выставил?

– Да. Три машин ГАИ, ППС по периметру и ещё вот, курсантов…

– Молодец. Где?

– Вот, свернёте за сломанным деревом, видите? Вас проводить?

– Не надо.

Только отъехал «Ниссан», сзади коротко и требовательно гукнула чёрная «Волга». Следователь обернулся, посмотрел на номера и махнул рукой: мол, следуйте за «японкой». Даже подходить не стал, вернулся к сосне.

– А чё это за кенты?

– Ты на номера глянь… – устало посоветовал Лидиев. – Городская прокуратура. Может, начальник их пожаловал. Пётр Джонович Рамишвили.

– Да ты чё?! Не фига себе… Она что, такая большая шишка, убитая?

– Начальник нашей службы занятости. Советского района… Федеральная служба.

– Ты её знал?

– Знал. Несколько раз её свидетелем на суды вызывали. По другим делам.

Костя алчно бросал взгляды на прилесок – ему очень хотелось туда.

– А она как?

– Что «как»?

– Ну, что там он с ней…

– Сходи да посмотри. Может, понравится.

– Да ну… Там же Волкогонов. Не, ну его нафиг, не пойду!

Костя любил осматривать трупы, особенно женские, но панически боялся начальства.

– Ты расскажи мне, чё ты в самом деле…

Лидиев прикрыл глаза. Господи, как хорошо, как тихо.

– Тело находится в стоячем положении у сосны, – размеренно проговорил он, – привязано верёвкой к стволу в районе плеч, таза и щиколоток ног. Тело обнажено до пояса, из одежды только светлая кружевная блузка. Ступни ног прибиты гвоздями к стволу, фаланги семи пальцев также пробиты гвоздями… Подошвы ступней обожжены, под телом находятся остатки углей. На теле также обнаружены следы ожогов от сигареты.

Костя выронил окурок и присвистнул.

– Икры и часть ног до ягодиц иссечены острым предметом, имеется обильная кровопотеря. В паховой части обнаружены следы спиртосодержащей смеси, мышцы тела деформированы судорогами, очевидно, происшедшими непосредственно в момент смерти.

– Это как это «спиртосодержащей»? В паховой части? – не понял Костя.

Лидиев открыл глаза и посмотрел на него с холодной яростью.

– Это значит, Костя, что он лил ей ТУДА водку и слизывал эту водку с… сам понимаешь. То есть перед смертью она, наверно, оргазм испытала. Тебя устраивает? Или ещё интересно?!

– Не-е-ет! – тонким блеющим голосом сказал психолог и испуганно отошёл от следователя.

Следователь эту мизансцену запомнил. Оставил где-то в глубинах памяти.

В микроавтобусе «скорой» ожила хрипучая рация; водитель завёл машину, та зарычала и поползла по дороге к оврагу. Ну всё. Криминалисты всё закончили, сфотографировали – сейчас повезут труп в морг.

Лидиев содрогнулся: то ли от холода, то ли от смутного предчувствия, что ему придется ещё не раз видеть эти фотографии.

 

ИНТЕРМЕДИЯ С ВАЛЕНТИНОЙ.

Новосибирск, Советский район, микрорайон «Щ»

Валентина об обнаружении очередного трупа в Советском ничего не знала: с утра направилась в Академгородок, выгрузилась из маршрутки на пересечении улиц Иванова и Российской. Это была сердцевинка старого района «Щ» – самое скопище щитовых домиков, где зарождалась некогда заря его новой жизни: девятиэтажные дома, продуктовый и хлебный, новый роскошный магазин, мебельный. Сейчас и этот пятачок покрылся патиной времени, выглядел уже обжитым и ветхозаветным. Именно тут, в квадрате, образованном восемью домами, находилось пять дворов, в которых мог бы подсыпать девчонкам стёкла под ноги тот самый маньяк.

Как Валя это вычислила – история долгая. Скрупулёзно сверяя каждую деталь в описании, каждую скамейку и дерево. Учитывались трансформаторные будки – они есть не в каждом дворе; ручьи и протоки – их всего две ТАМ!; мостики и металлические конструкции, устанавливаемые тогда не в каждом дворе, а в строго опредёленных – по планам ЖЭУ. Ей пришлось переворошить кипу бумаг, до хрипоты дозваниваться до хамоватых начальников ЖЭУ, ругаться, просить, пугать, умолять… И вот она нашла философский камень.

Щербатый, сто лет не меняемый асфальт бросал под её ноги, обутые в тапки, выбоины и трещины. Одноэтажные магазинчики кривились витринами. У крыльца хлебного её окликнула отчаянная старушка:

– Милка, купи луку!

– Ща-з! – буркнула Валя, тяжело дыша и думая, что ей, вспотевшей даже в лёгком платье, только лук сейчас и покупать – чтоб вволю поплакать.

Кривая дорожка вывела её во двор девятиэтажки. Хилые газоны под окнами огорожены хлипкими оградками. Два массивных бетонных камня преграждают машинам въезд с Российской; во времена маньяка их ещё не было. Ага! Вот трансформаторная будка, к которой он бегал зимой босиком по снегу – тайком от родителей – и на гладкой площадке которой он со страхом и удовольствием наблюдал свои босые следы… Вот – справа! – цепочка металлического «поезда», безнадёжно разграбленного, с сорванными крышами игрушечных вагонов, где он прятался, наблюдая за босоногой игрой в «резиночку». А вон – остатки деревянного бревна-лошадки, по которому босиком ходили те самые девочки, растеребившие его сознание профилем босых, ещё подростковой худобы, ног. Вот разбитый молнией тополь – разбитый на ТРИ ствола!

Все эти детали она почерпнула из последнего письма, которое маньяк опустил в почтовый ящик Лукерьи Шац. Может быть, он напишет ещё, но надежда была слабая… как и на то, удастся ли определить, как он следил за пенсионеркой – не зря же она записку эту принесла, про «Красную Шапочку»! Но Валентина почему-то думала, что самой Лукерье ничего не угрожает; маньяк использует её как проводника – так сказать, через неё хвастается своими «достижениями», трогать не будет…

Так вот, именно этот район, на углу Российской и Иванова, подходил идеально. Правда, имелась нестыковка – по поводу мусоровозов. Но и это решалось просто. К девятиэтажкам с мусоропроводами вплотную примыкали пятиэтажные дома, откуда наверняка вывозили машинами! А так как маньяк нигде точно не обозначил место собственного проживания, то это уравнение обладало массой неизвестных…

Валя неожиданно вспотела сразу вся, как мышь, и без сил опустилась на скамейку, впившуюся в её безразмерный зад голыми стальными прутьями. Она сидела тут, она дышала спёртым, напоённым «Красной Москвой» и перегаром, пылью лозунгов и ноябрьскими гвоздиками воздухом конца восьмидесятых. Когда это чудовище, в образе Мальчика-из-Приличной-Семьи, ковало в детском мозгу свои страшные замыслы…

Только бы найти ЭТУ дворничиху! Которая, как сказали ей в ЖЭУ, на своём месте воюет с мусором, с беспримерной храбростью, уже тридцать лет и на пенсию уходить отказывается наотрез.

Следователь поднялась, с тоской подумав о буфете прокуратуры и его деликатесах: эх, сметанка, эх, блинчики! Пошла по подъездам, присматриваясь к дверям, ведущим в кабины мусоропроводов; говорили, что дворничиха-ударница обслуживает одна пять девятиэтажек и тем известна на весь район. Она так была поглощена рассматриванием этих дощатых неряшливых дверей, что не заметила, как левая нога попала в плен выступа арматуры и… крак! Сабо – вторая пара за это лето – лопнул.

Неуклюже подтаскивая ногу, Валентина присела на скамейку перед очередным подъездом. Она тупо рассматривала порванное обувное изделие в руке, когда замызганная дверь странного розового цвета распахнулась и оттуда вышла немолодая женщина. Очень немолодая, но очень подтянутая, прямо спортсменка какая на покое. В камуфляже и растоптанных армейских ботинках…

В России любят камуфляж. Паче чаяния – дворники!

– Любовь Игоревна! – вскрикнула Валя и устремилась к женщине с порванным сабо наперевес.

Та не испугалась. И не удивилась. Покивала головой: оно понятно, прокуратура – от Бога. А как же? Всякая власть – от Бога…

Валя не стала спорить. Она вкратце изложила суть дела – немного затушевав непонятные моменты – и объяснила, кого ищет. Вместо фоторобота она достала из сумочки ксерокопии писем.

«…никто не вызывал такую ненависть, как они. Одна чёрненькая, как татарская княжна; другая – светловолосая простушка со слегка веснушчатым лицом… У чёрненькой были ступни той хищно-сексапильной формы, которую я люблю и сейчас… Узкие и длинные. По-девичьи хрупкие. Большой пальчик с точёной фалангой и розовой пухлой подушечкой казался леденцом, мне хотелось взять его в рот и сосать, сосать… или разгрызть эту худощавую ступню с трогательной родинкой у щиколотки, с бледностью этой узкой пяточки. А вот вторая – светленькая – имела простые, «крестьянские» ноги. И заливисто шаркала ими по всему двору. Не очень аккуратные ногти на пальцах, всегда в пыли и прилипших травинках, с пяткой широковатой и круглой, они бесили своей крепостью, своей неуязвимостью.»

 Любовь Игоревна несколько минут молча управлялась с тачкой мусора, вывезенной из-за розовой двери по вбитым в бетон маленьким рельсам. Валя уже потеряла надежду, как вдруг дворничиха встрепенулась:

– А! Поди, я знаю! То ж, чёрненькая… Да. Это-то крестница моя, Любка. Ага, Любка. Широкова. Она в том подъезде жила, – женщина показала коричневым пальцем на дом напротив. – Конечна! И ево помню. Плохо. Всё с биноклем бегал… Я ему говорю: кого высматриваешь? А он говорит: шпиёнов, тётя Люба…

– Ох. Не помните имя?!

– Да куда ж! Скока лет прошло.

– А какие-нибудь… приметы?

– Да какие ж приметы-то у пацана? Очкастый, худой, это да. Одет прилично был.

Через пять минут Валя знала, что «чёрненькая» отучилась в Институте инженеров водного транспорта, занималась плаванием, а нынче ведет аэробику и фитнес-клуб в Доме Спорта на улице Мусы Джалиля. И когда захаживает сюда, к подругам, то всегда с ней, Любовью Игоревной, здоровается.

Поговорив с дворничихой, Валя чуточку успокоилась.

Успокоилась настолько, что бросила в её тачку порванное сабо вместе со вторым, целым. И пошла пешком к Мусы Джалиля, с удовольствием шлёпая ногами по старому, в трещинах, горячему асфальту.

Дом Спорта встретил её гладким полом, приятной прохладой отозвавшимся в ступнях, пустым вестибюлем, в котором мраморные блики перекатывались со стены на стену, и суровой вахтёршей, которая окинула Валю требовательным взглядом и поспешно буркнула:

– Фитнес сегодня на первом.

Следователь послушно повернула к дверям на первом этаже, ориентируясь по табличке «Спортивный зал № 1». Но, видно, зычный голос вахтерши донёсся и до зала, потому, что на пороге Валя столкнулась с молодой женщиной. Чёрные блестящие волосы собраны сзади в «конский хвост» пёстрой резиночкой, высокий чистый лоб, зеленоватые глаза смотрят холодновато. И никаких веснушек. На женщине был костюм для аэробики, красно-синий, и белые носочки на ногах. Валя замерла, впившись взглядом в очертания её ступней – очень рельефных, развитых, с выступающим мизинцем – смотрела и молчала.

– Вы если на фитнес, сброс веса, – дежурно-приветливым голосом проговорила женщина, – то мы уже группу набрали. Так что… Что вы так на меня смотрите?!

Валя подняла глаза. Медленно достала из сумочки удостоверение, раскрыла его, произнесла слегка осипшим голосом:

– Следователь прокуратуры города… Валентина Литовка. А вы – Любовь Широкова?

Та удивлённо распахнула зеленые шальные глаза; потом всё поняла и смутилась, давя смех:

– Ой, господи! Извините! Я вас приняла за… за…

– За толстую дурёху, пришедшую сгонять килограммы! – равнодушно подсказала Валентина. – Ничего. Это бывает. Мы у вас поговорим или, может, на лавочке?

– Да проходите! У нас всё равно сейчас уборка будет.

Она повернулась, пошла впереди, по коридору, через зал – в тренерскую. Валентина шлёпала сзади, глядя на ноги женщины… Понимая, отчего такая ненависть охватывала неизвестного ей маньяка. У Широковой была походка человека, с малых лет привыкшего жить босиком – не гулять, именно жить. Она ступала уверенно, легко, ставя всю ступню на покрытие зала – и, наверно, так же ходила и по улице, ни секунды не думая о камешках или мелких стёклах. Было в этой босоногой походке что-то вызывающее, что-то бьющее по воображению и словно бросающее в лицо всем: а можно и так! Убогие, вы до сих пор в обуви?

Носочки её слегка потемнели на пятках, а на щиколотках чуть спустились «гармошкой», и это казалось кокетливым.

В тренерской слегка пахло потом, резиной и пылью – вечный запах всех физкультурных закутков. Из угла тускло светили пыльные кубки, со шкафа слева золотились пупырчатыми боками волейбольные мячи. Валентина присела на предложенный ей стул, набрала полную грудь воздуха и сказала с некоторым трудом:

– Вы знаете… Прежде, чем я вам кое-то расскажу, я вас попрошу сделать одну вещь.

– Какую?

– Снять носочки! – твёрдо сказала она.

В зелёных глазах мелькнуло удивление; но не более. Люба усмехнулась, подняла ногу и легко стащила со ступни белую ткань. Поставила ноги на пол, выжидающе посмотрела на следователя.

А Валя только перевела дух.

В гибких, как лук, но тем не менее длинных, мощных ступнях Широковой не было ни одного изъяна. Тем более в мизинцах, которые, изогнувшись фалангой, длинные и точёные, крепко прижимались к остальным пальцам; кожа была нежно-оливкового колера, гладкая, с ровным загаром. Странно. Зачем ей надо было удостоверяться, что это та самая форма, которую описывал маньяк?! В конце концов, может быть и совпадение, а может быть, он их специально запутывает. А потом поняла: проклятый мизинец не выходил из головы. И хотя судмедэкспертиза всё чётко про него описала, ей просто необходимо было видеть своими глазами, что маньяк осуществил свою угрозу именно так, как обещал – с похожим на героиню писем персонажем, а не с ней самой.

– Ну и хорошо! – Валя впервые улыбнулась. – Вот теперь ВСЁ ХОРОШО. Можете обуваться… то есть носочки одевать.

– Да ладно. У меня занятия сегодня закончились… – Люба тоже улыбалась. – Так похожу…

– А почему у вас в зале босиком заниматься нельзя?

Та пожала плечами.

– Санинспекция требует. Вроде как лишая опасаются, грибковых всяких болячек… Так что вот, приходится.

– Ладно. Это я из чистого любопытства спросила… Люба, еще пару вопросов. Скажите, вы помните своё детство? Возраст так, двенадцать – четырнадцать лет.

Она засмеялась. Легко встала, при этом ступни её напряглись, показав свою чёткую, скульптурную лепку.

– Чайку?

– Можно.

– Да, детство… Ну, помню. Мы жили тогда на Иванова. Двадцать седьмой дом «а», девятиэтажка.

– И вы всё лето ходили босиком, да?

Люба снова рассмеялась бодро, заливисто.

– Ну да. Как вы узнали? Дело в том, что я просто о-бо-жаю шлёпать босой. Меня отец к этому приучил. Мы и закаливанием с ним занимались… Он врач. Поэтому я до первого курса института не знала, что такое сандалии, кроссовки, туфли. Ну, не совсем так, конечно, иногда приходилось надевать. Я помню, отец защитился, и ему устроили банкет в ЦК. Ну, в нашем «Центральном Кабаке» на площади Ленина. Вам с сахаром?

– Нет, что вы… Диабета боюсь. Только покрепче.

– Ага. А он напялил новые туфли; кажется, какие-то модные, ленинградские, что ли. Мать заставила – на защиту ему купила. И вот сидим за столом, он морщится. Я тоже на каблуках – того и гляди, свалюсь с них. Он наклоняется ко мне и шепчет: «Дочка, давай по-нашему, а?» Меня такой азарт охватил. Мы скидываем всё под столом. И! – Люба раскраснелась. – И выходим танцевать. А тут вальс объявили. На мне такое длинное платье было, малиновое, бархатное. И как мы с ним показали класс! Отец у меня отлично танцует… Но все были шокированы – ужас! Это ещё в партийные времена было, так к нему какой-то мужик подошёл – то ли парторг, то ли секретарь, я не знаю. Подошёл, лицо белое, глаза – как пуговки, шипит: «Обуйтесь немедленно! Вы позорите советскую науку! Вы дискредитируете партию!!!»

– А отец что? – прихлебывая чай, вставила Валя.

– А отец ногу поднял и громко, на весь зал, говорит: «А мозоли от тесных ботинок мне партия лечить будет?» В общем, эта шутка ему чуть партбилета не стоила. Ну и работы, конечно. Ой, я вас заболтала… Вы ведь что-то хотели спросить ещё?

– Да. Про тот случай, когда вам стёкла подсыпали.

Она фыркнула, и по этой её реакции Валя поняла: женщина уже обо всём забыла. Ничего в душе её осталось, никакой обиды… В отличие от маньяка!

– Да это не со мной-то было! С подружкой… Ой, да я не помню, как звали-то! Она тогда очень быстро отсюда переехала… Парень у нас жил где-то по соседству, нашего возраста или чуть старше, но ненамного. Валерка или Виталька, тощий такой, очкарик. Он сейчас где-то в городе работает… И, в общем, он приходил, пялился, как мы играем. Стоит такой, идиот, и смотрит.

Валя поставила кружку из тёмного французского стекла на блюдце, как в колокол ударила. Гулко. И выдавила так же хрипло, так же – с трудом:

– А вот отсюда, Люба, поподробнее. Об этом очкарике…

Вечером зазвонил телефон.

Почему-то – ей самой это было не до конца ясно, она метнулась к столу, смела по дороге стул… Сорвала трубку.

– Алё! Алё! Литовка слушает! Кто это?!

– Валь, ты чего кричишь? – голос Веры. – Я тебе решила тут позвонить.

– Что? Что случилось? Как Натаха?!

– Да нормально всё, успокойся ты! Наташа в добром здравии. Утром привезла, в отряд устроили. Правда, тут скандал с её босоножеством…

– Вот как? Ругают?!

– Да не кричи ж ты так! Трубка лопнет! – взмолилась сестра. – Ты лучше скажи, к какому-такому доктору ты её водила, что он это посоветовал как лечебное средство? Помнишь хоть?

– Спасибо, Вера. Извини. На нервах вся. Сейчас… Где-то записывала, не помню. Сейчас, в книжке записной пороюсь. А, вот!

Она продиктовала номер.

– Спасибо. Я понимаю. Ты прекращай истерику. Всё хорошо. Ладно, пока.

– Пока…

Тревога за Наташку не отпускала её ни на миг. Да, она в лагере. Да, под присмотром… Но – этот человек мог быть где-то рядом…

Да и человек ли?!

 

ИНТЕРМЕДИЯ С ОПЕРОМ. Четверг.

Новосибирск, Академгородок, 1-я поликлиника СО РАН

Заведующая смотрела на Сыромятникова со страхом. В её больших, обильно подведённых тушью глазах страх застыл, как застывает вода в лужицах по осени белым матовым ледком. С того момента, как он показал ей удостоверение, заведующая Первой поликлиникой только кивала, тщетно стараясь унять дрожь губ, с большой некрасивой родинкой – над верхней.

– …Значит, он пользовался этим кабинетом в любое время? – уточнил Сыромятников, делая быстрые записи в маленьком, девичьем блокнотике.

– Д-д-да. И утром, и вечером.

– Днём?

– И днём тоже. Понимаете, у него был договор с поликлиникой. Он оплачивал аренду и телефон регистратуры. И свет… – она покраснела. – И работал, э-э, по свободному графику.

– Понятно! – Сыромятником закрыл блокнот. – Можно осмотреть его кабинет? Просто глянуть… одним глазком.

– Как-ка… конечно! Пойдёмте.

Она повела его по утренним коридорам поликлиники. Белые стены пахли хлоркой и болезнями. С плакатов смотрели черепа, нехорошо увеличенные селезёнки и забитые табаком лёгкие. На полу высыхали размазанные лужи: только что закончили утреннюю уборку. У регистратуры очередь уже схлынула, давка закончилась, но по инерции тут ещё толпились люди; счастливые же обладатели талончиков занимали свои места на жёлто-коричневых дерматиновых диванах и шёпотом переругивались, выясняя очерёдность. Перед кабинетом ортопеда висела стенгазета с неряшливо нарисованным контуром босой ступни, к которой, словно на военной карте, тянулись жирные чёрные стрелы наступления: СТОЛБНЯК, СТАФИЛЛОКОКК, ГРИБОК, ПАРАЗИТЫ…

– А он диплом вам показал? – лениво спросил опер.

Заведующая задрожала, колыхаясь полами белого халата.

– Ну а как же? То есть… видите ли, он представил нотариально заверенную копию какого-то иностранного диплома. Кажется, французского. Ну это вообще-то… можно… ну, как сказать… в порядке исключения!

– Я понял.

Она уже отпирала дверь кабинета; за её спиной раздался щёлкающий звук. Женщина испуганно обернулась и заворожённо посмотрела, как опер натягивает на руки желтоватые медицинские перчатки из тонкой резины.

– А… это…

– И вам советую! – сурово сказал Сыромятников. – А если нет, то сами ничего в кабинете не трогайте. Ни-че-го!

Отстранив её, он прошел в дверной проём.

…Бомжи бывают порой очень полезны. Они не сидят дома, по причине отсутствия такового, они всегда – на улице. И прирастают к облюбованному уголку так, что их не отличишь от мусорной урны, годами здесь стоящей, афишной тумбы или старого дерева. После того, как в районе кладбища, по опросу дачников, ничего выяснить не удалось, Сыромятников вспомнил молодого мужчину с бородкой и его девушку в центре Городка, за которыми он неделю назад поручил следить Пашке-Лоху…

Сведения пришли сегодня утром. Как ни странно, но мозги Пашка-Лох ещё не пропил совсем. Нашёл в своём окружении некую Юлю-поэтессу, особу слегка ненормальную и увлекающуюся алкоголем. Не упустил случая расспросить. Она ему и указала на «этого». Юля часто, особенно в период творческого порыва, сопряжённого с выпивкой, могла выйти из дома в одном домашнем халате на голое тело – босиком, конечно, и маршировать по улице Ильича, декламируя свои вирши. Благо жила неподалёку, на Цветном. Вот он её приметил, пригласил в свой «диагностический кабинет» в местной поликлинике…

– И что он с ней делал? – поинтересовался Сыромятников. – Трахнул, наверное?

– Да нет… Стопы щупал, вопросы какие-то дурные задавал. Про ноги. По анкете какой-то, записывал… Она даже расстроилась. Что не эта, не трахнул. Ну, денег дал, и всё.

Вот после этого опер созвонился с Лидиевым, и тот одобрил: конечно! Сходи, посмотри. Торопиться не надо, но мало ли что…

Обстановка тут, в этом дальнем кабинетике, была спартанской: стол с абсолютно чистой столешницей, стеклянный шкаф с хирургическими инструментами («Это мы не успели убрать, это просто так у него стояло!»), кушетка с жёстким подголовником и торчащим зачем-то, с разъёмом на конце, проводом («Ой, не знаю я, совсем всего этого не знаю – что он тут проводил, какие опыты!»); синий несгораемый шкаф, дешёвенький магнитофон, умывальник. Тюбик массажного крема. Коробка канцелярских кнопок. Пакет с… еловым шишками.

Заведующая боязливо остановилась на пороге, не смея двинуться дальше. Сыромятников же, что-то мурлыча себе под нос, осматривал кабинет, даже белёные его, чистые стены. Осторожно взял, рассмотрел баночку со скальпелями; порылся в ящике стола, осторожно выгреб оттуда несколько канцелярских кнопок, чем-то испачканных. Полистал папки, сложенные в верхний ящик. Одну забрал себе – изымаю! Придирчиво осмотрел шпингалеты на окнах…

– Окно было открыто?

– А… а… да нет, как же! Надо у уборщицы спросить! Она мне говорила, что она сегодня убиралась.

– Точно?

– Точно! – истово сложив руки , поклялась заведующая.

Опер грустно покачал головой. Приблизился к сейфу; дверца, как оказалось, оставалась не заперта. Он кивнул женщине: мол, видите, сейф открыт – и залез туда всей рукой. Выгреб пачку фотографий и моток широкого медицинского пластыря, хирургического.

– Вы подойдите ближе… не бойтесь.

Пластырь он положил на стол. А фотографии вынул из пакета и принялся раскладывать на столе.

Здесь были одни женские голые ступни. Напряженные и расслабленные, худые и болезненно полные, красивые и не очень. В душе, на фоне травы, на коврах… Около полусотни фото. Заведующая с изумлением смотрела на них, ничего не понимая.

– Вам знакомы эти фото? Вы когда-нибудь видели их у него?!

– Не-ет!

– Ну и славно… – Сыромятников вздохнул и начал стягивать перчатку. – Тоже изымаю. Так, говорите, утром убирали… Это плохо. Давайте-ка вызовем понятых и опишем всё это хозяйство. Всё, что нашли… Пара врачей или медсестёр свободных у вас найдется?

Пока побледневшая от осознания своей важности заведующая ушла, Сыромятников позвонил Лидиеву – чтобы тот позвонил Малышеву и добился ордера на обыск. За ордером пришлось поехать самому и вызвать Курилова из отдела – пусть тут пока рулит.

Да, с квартирой Хрустального тогда выгорело – там постановление эта баба из городской прокуратуры оформила. А тут муниципальное учреждение, надо осторожно. «Доказательства – будут!» – с деланной уверенностью сказал опер Лидиеву; потом пошёл в прокуратуру – благо, это километр по Морскому…

Опер не знал только одного: техничка соврала заведующей. Этим утром она проспала, как дура, и успела только смочить водой пол кабинета. Больше никакой уборки в этом помещении никто не делал…

 

Советский РОВД, Академгородок.

СЫРОМЯТНИКОВ, ПОТАПКИНА и КНЯЗЬЕВА

Опер расхаживал по отделу в стиле ярмарочного зазывалы: картинно отставляя ногу, выгибаясь и читая время от времени что-то с листов. Лариса и новая опер Князьева, несколько дней назад переведенная из ГУВД, сидели за столами в позе примерных учениц.

Слушали.

– Итак! Вопрос нумер тридцать пять. «Вы находитесь на пляже или на отдыхе и видите, что незнакомый мужчина пристально разглядывает ваши голые ступни. Вы: А! Немедленно потребуете, чтобы он это прекратил. Бэ: поинтересуетесь причиной такого наблюдения. Вэ: дадите ему их потрогать!» И что скажем, дамы? Лара, ты первая!

Женщина хмыкнула:

– Да блин… Просто встану и уйду. В другое место. На фига мне какие-то разборки?

– А вы, мадам?

– А я у него спрошу, в чём дело, и, если сморозит пошлость, по роже дам! – пообещала милая девочка с круглым лицом.

Сыромятников обиделся:

– Да вы что, как эти! Сказано, А, Бэ и Вэ. А тут «уйду в другое место». А если нету другого места?

– Валера! Ты бы отстал уже от нас, а?

– Алё! До прихода начальства я главный, меня слушать. Продолжаем тест, товарищи члены особой следственной группы! Вы выходите из людного места – магазина, офиса, кино. У вас ломается каблук на одной туфле, полностью. Вы… Вариант «А»: спрячете туфли в пакет и пойдёте босиком до дома или остановки транспорта. Бэ: возьмёте туфли в руки и пойдёте босиком! Вэ: будете ковылять в испорченной обуви. И даже Гэ: сядете на ступеньки и будете ждать помощи в форме вызова такси.

Дамы переглянулись. Лариса фыркнула: «Ага. Ещё на такси за такой ерундой тратиться!» Коллега поддержала: «Ну, если есть пакет, спрячу, если нет – в руках… Какое это, вообще, значение имеет?!»

Опер потряс зажатой в руке пачкой листов:

– А вот! Тест Андре Бишоппа! Франция, Париж. Девяносто шестой год! Высокая наука!

– Да ну?

– Вот. Вот целая пачка там таких бланков, в поликлинике. Это я один взял, пустой. А где заполненные, не знаю. А тут ведь на титульном листе графа для фамилии, имени, отчества и возраста. И дата заполнения должна указываться! Блин, какой материал бы был… Кстати, на этот счёт есть анекдот.

– Валера, кончай!

– Лариса, да пусть расскажет…

– Рассказываю. Мужик жил… бухал-курил-трахался, развратничал, людей обижал. Ему говорят: вот ты помирать будешь, никто тебе стакан воды и не подаст! Ну вот, помирает. Дети собрались, внуки, внуки детей и дети внуков. Он смотрит на всю эту херню и говорит…

– …а воды-то мне и не хочется! – от порога громко проговорил Лидиев, входя. – Валера, ты этот анекдот третий раз людям рассказываешь. Совесть бы поимел. Здравствуйте всем.

– Здравствуйте, Ансар Генрихович.

– Так, через полчаса совещание. На базе нашего РОВД. Приедет Малышев из облпрокуратуры и много ещё кто. Подтянитесь. Мы должны выступать единым фронтом.

Сыромятников первым встрепенулся:

– В смысле, Генрихович? Отстраняют, что ли?!

– На вторых ролях, скорее всего, будут держать… После убийства Вероники Шиловой кипеш начался. Это вам не асоциалка Полюшка. Между прочим, Валера, знаешь, что самое интересное по Шиловой? Я у криминалистов был.

– Что?

– Между пальцами стоп – машинное масло и мазут.

– Ёп… Ой, извините. Так её же…

– Вот и я том же! – сухо оборвал следователь. – Откуда на Южном кладбище мазут и машинное масло?! Я твоего Курилова послал искать, где есть такое масло, он кое-что принёс. На совещании изложу. В общем, такое сильное ощущение, что убили её не на кладбище. А туда привезли мёртвое тело и… ну, вы видели, что там сделали.

– Мне это всё больше начинает не нравиться… – мрачно заметил Сыромятников, убирая листки. – мне кажется, мы за самим Дракулой гоняемся.

– Дракула не Дракула, а он есть… А что это ты дамам читал?

Опер помахал в воздухе листками.

– Опросник психолога Андре Бишоппа, Генрихович. Ты о таком слышал?!

– Нет…

– Вот и я не слышал. Но у меня есть одна знакомая ба… Так! Девки! Молчать! Знакомая есть, в общем, в библиотеке СО РАН. Так вот, она пробила… по своей базе научной, Есть такой Эдмунд Бишоп, одна тысяча восемьсот сорок шестого года рождения, католический историк. Есть австралийский инженер Артур Эрнст Бишопп, семнадцатого года рождения. Ну, двадцатого века. И есть боксёр Андре Бишопп восемьдесят пятого…

– Хватит. То есть никакого «психолога Бишоппа» нету.

– Точно так!

Лидиев хмыкнул. Сегодня он был в милицейском кителе, который почему-то на нём сидел так же франтовато, как и его пиджаки. Сел за свободный стол, китель расстегнул.

Сказал устало:

– Всё это хорошо. Беда-то в том, что у нас на руках – сплошная «косвенка».

– А Хрустальный?!

– Так это к Хрустальному и пришивается! А по твоему фигуранту – ну, что там… Фото женских стоп? Канцелярские кнопки в чьей-то крови?! Этот, блин, идиотский опросник? И что дальше?!

– Генрихович… ну, так эта… там же… ну, блин, отпечаток какой-то нечёткий на подоконнике ещё.

– Вот именно, что «нечёткий». И не пришей к кобыле рукав. Да прокуратура, даже районная, по этому набору вообще не дёрнется. Ты понимаешь, Валера, или дурака из себя строишь?

– Да понимаю.

– Железные аргументы нужны.

– Пока из «железных», – ощерился Сыромятников, – только молоток с кладбища. Никакая это не собака. Кровь Шиловой.

– Ой, Боже мой. Ты его где нашёл?

– Ну, эта… почти во дворе. В открытых сенях.

– Вот, – горько засмеялся Лидиев, – сторож и скажет: да, грешен, спал как убитый. Подкинули! И всё, понимаете?!

Он поднялся. Посмотрел на женщин. Жалостливо.

– Вы только, дорогие мои, там, на совещании… вперёд не лезьте. Сидите мышками. Впитывайте. Ага?

– Хорошо, Ансар Генрихович.

 

ИНТЕРМЕДИЯ С ПРОКУРОРАМИ

– Ну что, товарищи, начнём? – густо спросил Малышев, разбирая бумаги из своей необъятной кожаной папки. – Ансар Генрихович, хорош дымить… Идите к общему столу.

– Кушать подано, садитесь жрать, пожалуйста! – хохотнул молодой мужчина, одетый, как подросток, но тут же осёкся под малышевским тяжёлым взглядом.

Лидиев со вздохом затушил недокуренную сигариллу, оставил её в банке, полной окурков довольно дешёвых сигарет. Забычковав – уже не закуришь после снова, будет горчить и жечь язык, закрыл окно, скрипнув стеклопакетом, и прошёл к столу, за которым собралась почти вся оперативно-следственная группа.

Во главе стола сидел Сергей Сергеевич Малышев – из старых опытных прокурорских работников, трудившийся когда-то в УБХСС, разменявший пятый десяток. Коротко стриженный, седоватый, низкорослый и литой, как чугунная болванка; неторопливый, с крохотными глазками и крупным, неподвижным лицом. На лацкане тёемно-коричневого пиджака поблёскивал значок «Почётный работник органов юстиции». Рядом с ним села Раиса Горина из прокуратуры Советского, зампрокурора – высокая черноволосая женщина, единственная в уставной форме юстиции, советник. Ей было лет сорок пять, выглядела она хорошо: бронзовое лицо с правильными чертами, жгучие чёрные глаза хохлушки, умело наложенный макияж. Чёрные локоны были тщательно уложены в скромную причёску: ничего лишнего! Мало кто знал, что Горина была отличником РСФСР по пулевой стрельбе и неплохо знала приёмы самообороны. Опасливо отстранившись от неё, сидел опер Синичкин, которого взяли в состав группы по приказанию Малышева – его креатура была: вихрастый, молодой, веснушчатый, в клетчатой ковбойке и джинсах. Синичкину было слегка не по себе от присутствия в таком солидном коллективе, он невпопад острил и поминутно краснел.

 

Сыромятников развалился на стуле, вытянув под столом длинные ноги – сегодня он был в мятом светлом костюме без галстука, не очень хорошо выбрит. Сонно глядя на Малышева, опер безучастно катал по столу бумажные шарики; девочка в милицейской форме, пухленькая, с голубыми глазами и вздёрнутым носиком, вся беленькая, со смешными косичками, в неуклюже сидевшей на ней лейтенантской форме – опер Князьева, дочка помощника областного прокурора по кадрам, как все знали – с детства «чокнутая» по сыщикам-разбойникам. Сидел и круглоголовый молодой парень, тоже, видимо, опер – его Лидиев не знал, а между ним и круглоголовым устроилась Валентина. На совещание ей пришлось явиться в чёрных демисезонных полуботинках, скрипучих, почти новых, до середины икры; другой обуви в её гардеробе просто не нашлось. Следователь припомнил, как веяло из окна влажной духотой, и мысленно пожалел её: каково ей сейчас, в демисезонных?

– Так… – Малышев говорил себе под нос, ни на кого не глядя, и рылся всё время в своих бумагах, как крот. – Так. Давайте я представлю всех… гм, по кругу. Ну, меня вы, наверно, знаете…

Круглоголовый оказался опером, но не милицейским, а из УФСБ, с короткой и звучной фамилией Бобко. Не было, как сообщил Малышев, участкового Пахусова, отвечавшего за тот район, в котором обнаружили недавний труп женщины.

– Сначала давайте… Что у вас, Валентина Ильинишна? – сказал Малышев, произнеся её отчество по старинке, через мягко шипящее «ш». – Вы опрашивали там, в районе «Щ»?

– Да. Мне вставать?

Лидиев отметил, что полуботинки ей жмут: чтобы встать, она вцепилась за стол.

– Сидите, сидите… У нас тут не официальный приём. Докладывайте.

Она кивнула. Разложила перед собой бумаги.

– Я начну с человека, который на сегодняшний момент предположительно является автором писем, приходившим в период с… – она, запнувшись, назвала дату, – гражданке Лукерье Шац, жительнице Центрального района. Причины, которые могут связывать гражданку Шац, пенсионерку, и автора писем, нами пока, к сожалению, не установлены. Но что касается личности этого автора… Путем анализа определённых фраз в письмах я установила, что подозреваемый мной гражданин проживал по адресу: улица Иванова, дом двадцать семь «а», второй подъезд. Квартиру, к сожалению, установить не удалось…

Сыромятников негромко буркнул себе под нос:

– Девять этажей, по двенадцать хат на этаже… Хер тут установишь.

– Предположительно, он 1969-го или 1970-го года рождения! – отважно продолжала Валентина. – В этом же доме проживала также некая Любовь Широкова, 1971-го года рождения. Она подтверждает, что тот, будучи ещё мальчиком, проявлял, э… нездоровый интерес к факту хождения босиком, который допускала…

Валентина сбилась; Малышев неодобрительно посмотрел на неё и буркнул:

– Валентина Ильинишна, давайте без этих… судебных конструкций. Мы ведь с вами пока не на процессе.

– Она босиком ходила, только и всего? – громким шепотом поинтересовалась Князьева у Синичкина.

– Товарищи, вы дело читали?! Или нет? Лишние вопросы задаёте! – резко оборвал их Малышев. – Вот-вот… Продолжайте.

– Хорошо. Постараюсь конкретнее. Девочке этой было тринадцать лет, когда этот мальчик подсыпал её подруге под ноги в подъезде битое стекло. Обыкновенную электролампочку, причем разбив её без шума, в платке. Она порезалась, но не очень сильно. Широкова была тому свидетельницей – свидетельницей травмы! Потом той же подруге он подложил коробку канцелярских кнопок на коврик у дверей её квартиры – в этот раз та довольно сильно поранилась. Я установила, по данным поликлиники и «Скорой», что таких фактов в период лета 83-84 годов было в этом микрорайоне около семи; больше нигде таких травм, подчеркиваю: не бытовых, а имеющих все признаки специально подготовленных – в городе не наблюдалось. Родители пострадавшей не стали предавать огласке эти два случая, они просто побоялись затевать скандал, хотя именно Широкова подозревала этого мальчика…

– Да как его зовут, мальчика-то? – не утерпел сам Малышев. – Всё вокруг да около!

– Сергей Сергеевич! – жёстко парировала следователь. – В том-то и дело, что достоверно мы пока НЕ МОЖЕМ установить имя и фамилию. Он жил по этому адресу с 74-го года. Но! – согласно данным домовой книги, в этом же подъезде проживала семья Габибовых, выходцев из Дагестанской АССР. Я опросила соседей, тех, кого удалось найти – потому что дом является малосемейкой и его активно расселяли десять лет назад. Соседи утверждают, что родители мальчика приходились старыми друзьями Габибовых и постоянно пребывали в загранкомандировках по линии Минатома. И таким образом, он часто посещал эту семью, оставался ночевать… Там жили отец Габибовых, Муталиб, жена Асият, дочь Зульфия и шестилетний сын Казбек. Ещё две сестры, глухонемые, Зухра и Марьям, жили сначала вместе с ними, потом их отселили в городскую квартиру. Несколько лет назад они скончались от передозировки наркотиков, причем обстоятельства смерти очень похожи на почерк… вы понимаете, на почерк маньяка. Мальчика звали то ли Виталий, то ли Василий, то ли Валерий – точнее определить сложно, фамилия, как говорят соседи, – «военная».

Малышев невежливо хмыкнул; а Синичкин наклонился к розовому ушку Князьевой и прошептал:

– Ага. Военная. Пушкин…

– Тихо!

– Я продолжу. В конце восьмидесятых семья Габибовых уехала на постоянное место жительства в Махачкалу, а потом в Грозный в середине девяностых. Любовь Широкова и соседи показывают, что мальчик не появлялся во дворе примерно с восемьдесят четвертого года. Точнее установить сложно, так как Габибовы жили скрытно, своим кругом и, собственно, ни с кем не дружили. Словесный портрет приложила… Отличительными чертами его являлся высокий рост, астеническое телосложение, близорукость – он носил очки; кроме того, по свидетельствам соседей, в восемьдесят первом у Габибовых кто-то получил ожог ступни кипятком, второй степени… Упомянутые детали фигурируют в письмах, приходивших к гражданке Шац. Других данных нет…

Малышев покрутил головой. Она у него двигалась, как в плохо нарисованном мультике: шея оставалась неподвижной.

– Прекрасно, Валентина Ильинишна. То ли Валерий, то ли Василий. Родители работали «по линии Минатома». Габибовы уехали в Дагестан! Вы нам можете чётко и ясно сказать, кого нам искать?

– Сергей Сергеевич… В Академгородке масса закрытых учреждений, с грифом секретности. Если вы санкционируете запрос… Можно также покопаться в архивах вызовов «Скорой» за последующие годы… Но вы же сами понимаете, это дело не одного дня…

– Подождите! — Валентину прервала Горина; голос у неё был звонкий, режущий. – А школа? Он ведь где-то учился?

– Да… – упавшим голосом ответила Валентина. – Судя по письмам этого мерзав… этого человека, он учился в школе номер… – она заглянула в бумаги, нашла цифру, назвала её, тоже запнувшись. – Я, конечно, опросила всех в этой школе. Но там в период с семьдесят пятого по восемьдесят пятый учился только некий Виталий Нестеренко, по всем приметам похожий на описываемого мальчика. Друзей не было, был очень тихим, закомплексованным. Физически слабым, его часто били… Классный руководитель у них был физрук, я с ним беседовала. Он мало обращал внимания на Нестеренко, так как тот, будучи постоянно освобожденным от занятий, физкультуру не посещал, во внеклассных мероприятиях не участвовал. Было только одно мероприятие, которое он чуть не сорвал. Ему дали играть роль маркиза Карабаса в сказке «Кот в сапогах»… По условиям сценария, играть на школьной сцене надо было босиком – маркиз поначалу без сапог ходит, сами понимаете… Он в последний момент отказался, в результате роль дали другому, а другой её не смог выучить к сроку: текст на французском языке был.

– И что, – нахмурилась Горина, – он отказался её играть… из-за чего?

– Из-за того. Что он должен был показаться перед всеми босиком! – отрубила Валентина.

Она разволновалась, очки сползли с коротенького носика, и она едва поймала их рукой.

Синичкин опять зашептался с Князьевой:

– Слушай, ну бред какой-то… Отказался! Псих какой-то!

– А кто говорит, что он нормальный?

– Не, ну цирк просто…

Малышев постучал карандашом по столу.

– Товарищи! Смотрю, некоторые тут не понимают сути нашего дела. Поясню: насколько я понимаю, в городе орудует маньяк, серийный убийца, имеющий, э-э…, сдвиг на почве агрессивного влечения к тем, кто появляется босиком на городских улицах. Вы это держите в голове постоянно, и давайте больше таких вопросов не задавать!

У всех, кроме Лидиева, Сыромятникова и эфэсбешника, это сообщение Малышева вызвало ухмылки и оживление; Горина только пожала плечами, сложила на груди холёные руки с длинными гибкими пальцами и замолчала.

– Так… Что у нас есть ещё по этому, гм, «мальчику»? – сухо спросил Малышев. – Олег Леонидович, что у вас?

Оперативник из УФСБ глянул на помпрокурора исподлобья и, даже не заглядывая в бумажки, выдал:

– Мы запросили УФСБ Дагестана и Чечню. Супруги Габибовы погибли в девяносто восьмом во время прямого попадания артиллерийского снаряда в их дом в Грозном. Справки о смерти есть. Казбек, который был упомянут, по нашим данным, воюет в составе бандформирований. Зульфия Габибова вышла замуж за араба и проживает в Арабских Эмиратах. Так что они сейчас недоступны.

Малышев только крякнул. Видимо, он очень надеялся на эфэсбешника. И напрасно.

– Хорошо. То есть ничего хорошего… Фоторобота нет, точных данных по фамилии нет… Стоп! Ну а этот Нестеренко? Что с ним, где он сейчас?

На Валентину было жалко смотреть. Она два дня убила на «раскопки» этого дела и похвастаться ничем не могла. Пролепетала неслушающимися губами:

– Во Франции…

– Что-о?

– Уехал. На пэ-эм-жэ. В девяносто шестом.

– Так. А у вас по нему что? – заместитель областного прокурора опять с надеждой обратился к Бобко.

– Проверяем, – лаконично отрапортовал тот. – Он попал в аварию до отъезда во Францию, в том же девяносто шестом. В Горном Алтае. Документы восстановил там же, запрос делали сюда. Пока ничего сказать не могу.

– Да что ж вы такое говорите! – не выдержал Малышев. – А что у нас по вашему фигуранту, товарищ Сыромятников? Мы его обсуждали, товарищи, во время перерыва.

Опер как раз почёсывал спину под рубашкой, поэтому неловко выпрямился, крутнул головой.

– Тщательно проверяю! – скупо доложил он. – Обыск по вашей санкции мы провели в кабинете поликлиники. Тихо провели, в обед. Обнаружены фотографии, сорок две штуки, с изображением… как сказать? Босых женских ног. Странный документ под названием «Опросник Андре Бишоппа», также посвящённый этой теме… Лейкопластырь, идентичный тому, которым был заклеен рот убитой. Свидетели показывают, что этот человек тоже… проявлял нездоровый интерес к этому… – Сыромятников напрягся, формулируя, – к босоногохождению…

– Босохождению, – поправил Лидиев машинально.

Опер подмигнул ему благодарно.

– А алиби? – сварливо обронил Малышев.

– По показаниям свидетелей, алиби есть. Веронику Шилову последний раз видели живой накануне вечером, в восемь вечера, её знакомые, они уже опрошены. Тело обнаружили около четырех утра. Смерть наступила около двух ночи. Наш фигурант в это время, в качестве организатора, находился на тренинге Школы Естественно-Рационального Поведения «ШЕРП» в Бердске… что подтверждается показаниями свидетелей. До семи утра…

Лидиев, слушая опера, погрустнел. Ясно окончательно: это крах. Ему уже знакомые намекнули: областная прокуратура ни на миллиметр не сдвинется без «железобетонных» улик. Академгородок – дело такое: кандидат на кандидате, доктор наук на докторе, а ещё членкоры и прочие… Возьми такого – шум пойдёт до Москвы!

Словно чувствуя его мысли, Валентина подняла руку, как школьница на уроке; Малышев кивнул ей, и она, опять попытавшись привстать, взволнованно заговорила:

– Сергей Сергеевич! Ну ведь по убийству Евсеевой какой массив улик собран! Бутылочки валерианы, французские проспекты, это устройство… громкой связи, или как оно называется? – женщина просительно посмотрела на Лидиева. – Кнопки в коврике! Ну это же всё о маньяке говорит!

– Это вы о том рапорте по этому, по Стеклову? – поморщился прокурорский.

– По гражданину Хрустальному! – подсказала Горина, знавшая рапорт.

– А-а… По Хрустальному?! Ой, хорошо. Аснар Генрихович, это же вы были инициатором обыска! Ну-ка, расскажите товарищам. Встаньте, говорю, расскажите!

Пришлось следователю подниматься. Форму поправлять.

– Вынужден признать, что… что улики, обнаруженные на квартире гражданина Хрустального, не являются прямыми. Отпечатков пальцев нет ни на одной вещи, включая проспекты, а ёмкости из-под раствора валерианы… прокипячены с мылом, что также удалило отпечатки.

Он сел. Литовка смотрела на него с ужасом: об этих результатах она ещё не знала. Да и Лариса Потапкина округлила глаза… Получалось, вся их охота «на Гуся» – впустую?!

А Лидиев добавил последний шрих:

– Там он ещё тоже… кнопок под коврик в ванной наложил. Я полагаю, это вот просто… Как открыточку на прощание оставил. Так сказать, почерк свой затвердил.

Сам Лидиев при этих словах качнул головой: этот эпизод он не мог забыть, так и сяк его крутил, размышлял. Ну зачем это Гусю? Для чего? Какой смысл?! Если он так хорошо уничтожил ВСЕ улики, зачем он выдал себя вот этой вишенкой на торте?!

– Ну так вот, товарищи, – подытожил Малышев невесело. – И тут провал. Отпечатков нет, всё – фантазии, можно сказать. К фигуранту – не пришьёшь! Значит, рано его брать. Улик у вас – кот наплакал. В советское время вам бы шею намылили за такую работу! Убита чиновница федеральной службы! Вы её контакты, её связи исследовали? А?

– Так Галанская… – вяло сказал Лидиев, понимая, что ничего хорошего это не даст.

И точно: Малышев обрушился на него:

– Аснар Генрихович! Вот вам-то стыдно стрелки на других переводить! Галанская… На вашей земле преступление! А вы, как следователь райотдела, мышей не ловите! Самоустранились! Ручки умыли! Молчите лучше… Нда-а… – Малышев обвёл глазами собрание. – Немного мы накопали, ребята! И по прошлым делам, и по новым… А что с версией по Шиловой?

– Можно мне, Сергей Сергеевич? – Лидиев приподнялся.

– Да сидите вы… Давайте.

– Вероника Шилова, по показаниям этих её знакомых, граждан Новопокровских, Михаила и Татьяны, в тот день оставила их у Торгового центра, чтобы якобы вернуться за какими-то документами. Но помещение федеральной службы занятости сдается на охрану, и пульт срабатывания сигнализации не зафиксировал. Значит, в офис она не вернулась. Машину, как известно, вчера обнаружили утопленной в тридцати метрах от берега Бердского залива. Там никаких следов нет… Сотрудники её говорят, что раз в неделю, примерно, она уезжала куда-то в сторону Бердска; кроме того, свидетели Покровские утверждают, что в тот день её машина повернула не в сторону офиса на Морском проспекте, а в сторону выезда к пляжу, на Бердское шоссе. Значит, можно предположить, что она направилась именно туда. Я проверил все пункты на всем протяжении пути: закусочные, мойки, заправки. Вот на одной утверждают, что она часто заправлялась у них… Экспертиза обнаружила в ранах на ступнях Шиловой частицы масел ТМД-86, это тракторное масло. Ближайший пункт, где используют в техобслуживании такое масло, – это ремцех № 2 предприятия «Сибдортехремонт». Наш оперуполномоченный Курилов… сейчас проверяет охранников этого цеха. Видите ли, Шилова развелась с мужем несколько лет назад, отношений не поддерживала. Можно предположить, что у неё могла быть любовная связь с кем-нибудь в этом гараже, не исключено, что и с молодым охранником… И, так сказать, на почве ревности. Хотя это только побочная версия.

Горина слушала, слушала и фыркнула:

– В гараже – любовная связь? В этой грязи? Фу… Она босиком-то ходила, эта Шилова?!

– Ни-ког-да! – отрезал Лидиев. – Даже во время выезда в санаторий «Голубое озеро» в прошлом году она ходила по берегу в шлёпанцах, это показывают свидетели, её сослуживицы. Тем более это наводит на мысль, что убийство совершено на почве маниакального синдрома – таким образом наказать Шилову за её нелюбовь к босохождению. Вот эта версия – основная!

Но женщина уже, видимо, разозлилась. Она выпрямилась на стуле, откинула гордо голову и раздражённо проговорила, уничтожая Лидиева взглядом.

– За мои двадцать лет работы в прокуратуре я, товарищи, такого дела ещё не встречала, честно скажу! Мне кажется, мы здесь ерундой занимаемся: одних, мол, убивают, потому что они босиком ходят, других – наоборот, за то, что они не ходят… Да у нас, например, почти всё садоводческое товарищество «Нива» босыми на огородах копается! И никого не убивают. Я сама… – с какой-то странной заминкой добавила она, – выхожу из автобуса и часто до Обского пляжа босиком иду. Жива до сих пор! Мне кажется, надо в другом месте искать… Вот товарищи из ФСБ, наверно, лучше эти версии отработают. Шилова вела массу дел, я посмотрела, о незаконной миграции: и таджики-героинщики, и китайцы, и чеченская диаспора. Я думаю, её убийство связано в первую очередь с её государственной службой! А вся эта жуткая картина – да это, чтобы нас запутать. Со следа сбить. Сейчас каждый преступник дневники Чикатило читает – вон они, на развалах книжных свободно лежат…

Малышев с неодобрением косился на женщину. Чувствовалось, что он в чем-то зависим от неё, не согласен и ничего не может сделать.

Горина ещё что-то говорила возмущённо; Сыромятников уже навалял горку шариков перед собой и теперь гонял их шариковой ручкой, будто играя в хоккей на траве. ФСБ-шник уткнулся в свою электронную записную книжку. Синичкин зевал. Валентина яростно тёрла очки, краснея. Только девушка Князьева слушала прокуроршу очень внимательно. И когда та замолкла, когда в обшитом светлыми панелями кабинете повисла тишина, лейтенант подняла руку. Как на уроке.

– А можно, я скажу… – робко начала она; но быстро осмелела. – А мне кажется, что мы… мы должны понять его психологию… ну, то есть этого, человека, который…

– Князьева, давайте конкретнее! – кисло перебил её Малышев.

– Мы должны сами босиком по району походить! – храбро сказала она. – Конечно, в свободное от работы время… И может, его и поймаем. На эту наживку.

Она закончила, а тишина снова загустела. И, загустев, раскатилась гомерическим хохотом. Первым заржал Сыромятников, откидывая голову назад – в экстазе; потом захихикал Синичкин, трясясь. Иронически усмехнулась Горина, скривился в усмешке Малышев. Эфэсбешник изобразил некое подобие улыбки…

– Ага. По главной улице с оркестром! – заливался Синичкин. – В форме и босиком. Ха-ха-ха!

– Ну и фантазии у вас, товарищ лейтенант! – снисходительно обронила Горина.

– Товарищи, товарищи… Давайте спокойнее. Человек пошутил просто.

– Ну, разрядочка не помешает.

Не смеялись только двое: Лидиев и Валентина. Оба видели ЭТИ трупы. Следователь вспоминал промытую до синевы обской водой голую ступню той девчушки с отрезанным мизинцем, а Валентина – представляла себе хрупкие, в синих жилках, босые ноги Наташки. Ей стало нехорошо. Да, она в лагере, вчера звонила, и Вера тоже – всё хорошо, но если бы… Всё закрутилось перед глазами.

– Извините… мне что-то не очень… извините!

Она вскочила, покачнулась и выскочила из кабинета, неуклюже грохоча ботами. Просмеявшийся Синичкин только сейчас их заметил – и обратился все к той же Князьевой:

– Обувь у дамы не по сезону! Во даёт…

Но девушка его не слушала. Пухлые губы дрожали, а в глазах набухали, искрясь в свете ламп, большие, как градины, слёзы. Малышев заметил это и торопливо проговорил:

– Ну, ну… Посмеялись, и будет. Артур Генрихович, откройте окошко, будьте любезны – духота крайняя. Итак, на сегодня у нас только задачи. Я их с вашего разрешения поставлю. Артур Генрихович! Да-да, вот так, на половинку. Можете курить. Вы, пожалуйста, займитесь с товарищем Сыромятниковым отработкой версии об убийстве Шиловой на почве ревности.

– Так, а этот наш… психолог из поликлиники? – нагло встрял Сыромятников, которому жалко было своих трудов.

– Оставить психолога! Вот найдёте у него улики надёжные, тогда и берите… В крайнем случае как свидетеля можете опросить. Всё, акцент на личные контакты Шиловой! Возможно, она захотела порвать с любовником, и он ей отомстил. Может, там есть и вариант её шантажа… Аккуратно протрясите всю эту гаражную историю: с кем она там была, приметы, время, явки. Ну, сами понимаете. Это на сегодня самое вероятное. Раиса Максимовна… – он повернулся к Гориной. – Вы курируйте это направление, хорошо? Так… Молодые люди, вы слушаете? Вы у нас пока в свободном полёте. Если нужно, поможете вот Сыромятникову с Лидиевым. А может быть, и Валентине Ильинишне. Ей я задачу поставлю… – он замялся, – отдельно. Коллег я не трогаю, у них свой фронт работ…

ФСБшник согласно кивнул; тут Лидиев подал голос от окна:

– Сергей Сергеевич, может быть, психологов привлечь, психиатров? Дело-то сложное.

– Не надо, Артур Генрихович! – Малышев брезгливо скривился, будто Лидиев плюнул в его кожаную папку. – Вы что, хотите, чтобы ему вместо пятнадцати лет принудлечение вкатили?! Они быстро найдут оправдания… Давайте пока без этих знатоков человеческих душ. Ну их… Ну всё, товарищи. Пора по домам… Вон, дождик наклёвывается.

Лидиев всмотрелся в окно. Тучи над Городком нависли, как плотное одеяло над детской кроваткой; их фиолетово-сиреневый балдахин опустился на крыши пятиэтажек. В воздухе начиналось лёгкое брожение; уже погромыхивало, когда они собирались на совещание, а теперь где-то за Городком оглушительно ударило, и окно прорезал жёлтый сигнальный флаг первой молнии.

(продолжение следует)