ПИРШЕСТВО БОСЫХ (законченный вариант). Глава 4. По колено в навозе

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ. ПО КОЛЕНО В НАВОЗЕ.

 

ИНТЕРМЕДИЯ С ПИСЬМАМИ.

Новосибирск, ул. Советская, Центр. Утро.

ЛУКЕРЬЯ и АЛЕВТИНА

 

Второе письмо не заставило себя ждать. Теперь каждое утро Лукерья бросалась к почтовому ящику; думала и сигнализацию какую там установить, но когда прочла в рекламном объявлении, сколько это стоит… Второе письмо было таким же – простыми белыми листами, сложенными вчетверо.

С безупречным компьютерным текстом на них.

 

«Ты не забыл меня, дружок? Моя история слишком длинна, чтобы рассказать её в паре посланий. Я бы мог рассказывать её тебе долгими зимними вечерами – но как знать, доживём ли мы с тобой до зимы?! Не бойся, дружок, твои ноги меня не интересуют. Ты мне дорог. Как внимательный слушатель…

 

А на меня, представь себе, нахлынули школьные воспоминания. Золотая пора! До четвёртого класса мы переодевались в своём кабинетике. Девочки снимали зелёные, такого убийственно-сочного цвета, советские колготы; и пока не натягивали на себя трико, ходили между парт босиком. Я в этот момент крутился как на иголках. Мне жаждалось СМОТРЕТЬ. Сначала я не успевал переодеться, а потом и вовсе предпочёл забывать дома обязательную обувь для спортзала – кеды! – и по этой причине НЕ ХОДИТЬ НА ФИЗРУ. Зато я видел многое… Что вспомнить?

 

Сестёр Голиковых. Двойняшек. Невысоких, удивительно похожих – худеньких и приятных, как куколки. Может, и фамилия: ГОЛИ-КО-ВЫ – дала незаметный толчок? Кстати, дружок, не думай, что ты меня вычислишь по фамилии одноклассницы – ГОЛИКОВЫ есть почти в каждом выпуске. А иные фамилии я изменил. Я много чего изменил, я же понимаю, что после некоторых событий меня будут ИСКАТЬ… Но вернёмся к вопросу, верно? Я помню, как Света, одна из них, сняв колготки, бродила по классу. И как однажды сбегала за упавшей с парты бумажкой; нагнувшись, чтобы поднять её, показала мне свои худенькие ножки и румяные, как булочка, пяточки. У неё были ещё детские, ровные ступни, а большой палец напоминал аккуратную карамельку, которую безумно, безумно хотелось взять в рот… Она заметила мой странный взгляд. И тогда спросила: а ты чего ТАК СМОТРИШЬ? Если бы меня кто-то остановил! Если бы хоть кто-то ПОНЯЛ…

 

Еще до этого: странный, как мне кажется и до сих, пор, УКОЛ сексуальности… Наш класс получил новенькую. Фамилия у неё была интересная, ты, дружок, сейчас прослезишься! БАСОТА. Кажется, Зинаида Басота. Кажется также, что она была цыганкой. Пятый класс, что я ещё понимал? Она была старше нас класса на два, какая-то непричёсанная, со смуглым лицом, черными глазищами, волосами, как пакля, и большим МОКРЫМ РТОМ. Она сидела на задней парте. Впереди, с двоечником Агалимовым, – я. Агалимов весь урок читал Конан-Дойла. А я… Я помню, что эта Басота, сидя сзади, поймала мой интерес – она ходила в сандалиях, и сочетание совсем не новых, с потрескавшимися ремешками, сандалий и каких-то удивительно тёмных – то ли от грязи, то ли от природы – ступней меня возбуждало. И вот как-то на уроке географии – да, самом бездарном и шумном, из-за молоденькой неопытной учительницы, – я ощутил толчок в спину. Прикосновение это было очень точно рассчитано; оно пришлось в полоску голого тела между моими форменными брючками и вылезшей из них рубашкой… Оно было прохладным и удивительно ласковым. Как гладящая по голове мамина рука. Оно приглашало обернуться. И я обернулся!

Я увидел насмешливый взгляд цыганских глаз. А потом опустил взгляд и…

 

Она сняла под партой сандалии и трогала меня голой ногой. Вторая ступня коварно лезла на сиденье парты – шевеля пальцами, такими же коричневатыми, с неряшливо остриженными ногтями. Я захлебнулся от незнакомого мне чувства, но тут прозвенел звонок. Она торопливо убрала ноги…

А через день её перевели в другую школу.

Что это было? Что она, уже четырнадцатилетняя девочка, ПОНИМАЛА? Больше, чем я… Что она ХОТЕЛА от меня?! Это прикосновение босой подошвы к спине я запомнил на всю жизнь.

А потом пошли старшие классы. И я начал охотиться за ускользающим. Я уже не забывал кеды – а у нас были разные раздевалки. Я покорно выходил на физру и понуро сидел на скамейке, обнаруживая полную неспособность даже два раза подтянуться. Но я наблюдал… Закон был прост: забыл кеды – играй босиком. Иначе пропуск урока. И я внимательно следил за тем, кто из наших девочек, моментально превратившихся в чарующих царевен, с плавными движениями, ПОСТУПИТ ТАК. Разуется. Но сделала это только Алеся Федорковская. Она была страшная. Очень страшная, даже по детским меркам, – никаких украшений простеньких; плоское лицо, изрытое оспой, блеклые глаза. Угловатая фигура. И вот как-то она разулась… Она тогда перебрасывалась мячом с первой отличницей, Леной. И я крутился рядом, с замирающим нутром, со всем организмом, сжигаемым непонятным огнём. Для меня её босоногость была Откровением, публично-бесстыдным актом – как стриптиз и танцы на столе. Причем я был единственным ценителем этого, единственным НАСТОЯЩИМ зрителем… У неё были некрасивые ступни. Длинные, очень большого размера, костистые, с ярко видными венами, с шершавой поверхностью пятки… Бледная кожа, как у всех, кто почти никогда не ходит босой! И тогда у меня возникла эта мысль – составлять КАРТОТЕКУ. Запоминать и фиксировать. Классифицировать! Так в моем секретном шкафчике появились первые карточки с терпеливо отстуканным на машинке текстом: «№ 1/02/011. Алеся Федорковская. Тип ног: СКЛЕРОТИЧЕСКИЕ. Обстоятельства: урок физры, разулась на…»

Как видишь, дружок, я был оч-чень продвинутым мальчиком! Постскриптум: а ты не забыла про мизинец? Будет-будет!»

 

Они пили на кухне чай. Лукерья аккуратно откусывала печенье сухоньким ротиком и манерно отставляла мизинчик. Алевтина, заполнив собой весь угол, оседлав табуретку, пила чай по обыкновению хмуро, наморщив лоб, будто решала теорему Ферма. Но Лукерья этого не замечала – она вошла во вкус расследования. Самостоятельного!

– Ты смори, Аль! Он мне всю дорогу «дружок» пишет. Как ты мыслишь, с чой-бы так? Какой я ему «дружок»?!

– Ты и мысли сама… – сварливо сказала Алевтина, наливая себе еще заварки. – Ты ж у нас умная. Еркуля Пуваро!

– Эркюль Пуаро, Аля. Про между прочим, мужчина он… видный! – наставительно поправила Лукерья. – Мой покойный муж такой был. Так я тебе о чём? А пишет этот маниак так, потому как расчёт у него есть – чтоб я не знала, кому письмо. Может, мне, а может и не мне. Чтоб я помучилась!

– Ага. Ужо мы с тобой отмучаемся! Придёт как-нибудь. И топором по башке…

– Да брось ты, Аля! Не придет. Потом вот смори – значит, печатает-то он у себя в дому.

– Это почему? Догадалась, что ли? – разозлилась подруга.

– А вот и догадалась! Мне внучка рассказывала, что если чего на компьютере, значит, напечатал, то другой кто потом всяко подойдёт и посмотрит, как ни закрывай, вот. У её так начальник любовные письма читал! Значит, маниак мой пишет это дома. И печатает на этой… ну, машинке. Автоматической, что к компьютеру должна быть.

– И чего?

– А того, что это человек богатый. Вон, Варька с третьего дома говорила, что ихний компьютер со всеми причиндалами на всю машину потянул…

– Да ну! Врёт она все! Они дачу купили вон…

– А всё равно – они сыну к школе покупали. Вот! Потом смори, Аля: кто, к примеру, письма в ящик опускает?

– Ну ОН, кто ж ещё?!

– Неправда. Я так думаю… – Лукерья перегнулась через стол и зашептала заговорщически, будто опасаясь «жучков». – Я думаю, это Коля-Сударь их носит. А чего? Он целый день во дворе мается. Опять же – алкаш. Кто на него внимание обратит?

– Да Коли уж с полгода не видать, тьфу на тебя! Помер, поди, от пьянки своей!

– Ну а хто тогда? Не привиденье же!

Алевтина допила чай. Шумно выдохнула и откинулась к стенке, обмахиваясь фартуком – она в очередной раз зашла к Лукерье «за мучицей».

– И что ж нам делать… С этими, понимаешь, письмишками погаными?

– СЛЕДИТЬ! – свистящим шепотом выпалила Лукерья.

 

…С того разговора на кухне прошло несколько дней. Лукерья и Алевтина, передавая друг другу облезлый бинокль с надписью «МХАТ», выслеживали всех подозрительных личностей во дворе. Престарелых алкашей было достаточно, однако никто из них не казался подозрительным. Как обычно, мирно охотились за бутылками, выпрашивали у прохожих «рупь, чесслово, на хлебушек!» и никаких поводов для беспокойства не подавали. И только через два дня Алевтина прилетела к соседке, как пожарная машина, с сиреной сообщения:

– Лушка! Смотри! Колька объявился! К нему мужик приехал… Охох… Уфф! Во дворе сидят. Он ему баб привёл. Техничку жэковскую с дочкой!

Бабки вылетели на балкон, заняли пост наблюдения за пышно разросшейся рассадой. Во дворе и правда стоял чёрный глазастый «мерседес», а возле него – очередной местный герой питейного дела, неопрятный, покачивающийся, и облокотившийся на дверцу машины мужчина в пурпурном пиджаке, тёмных очках, со всеми атрибутами очень нового русского – живот, мобила, барсетка. А перед ним сидела рыжая уборщица Арина, мускулистая молодящаяся дама лет сорока, и её дочка, ленивая девка баскетбольного роста, постоянно жующая резинку. Самое же интересное заключалось в том, что их небрежно сброшенные туфли и чулки-носки-колготки (как они не постыдились снять-то при людях, ишь!) лежали рядом; обе были разуты и, словно на смотр, тщательно вытянули вперед босые ноги – а «новый русский» их, похоже, внимательно рассматривал. Более странную сцену во дворе вряд ли можно было бы представить – если не допускать только того, что тут проходит кастинг для фотомоделей. Но вряд ли загрубевшие, с твердыми каменными пятками и мозолями на мизинце, ноги технички и накачанные лапы её дочери-баскетболистки могли бы послужить в модельном бизнесе…

Алевтина отмахнулась:

– Так это ж не он! Ты чо, старая, глазами слаба уже?!

– Да он к Кольке приезжал! Помню я! – горячо зашептала Алевтина – Сначала строителей через него для дачи набирал, алкашню такую же… Потом Колька ему где-то паркета украл, для полов! Вот ОН. Маньяк!!!

 

Обе женщины, Арина с дочкой, почему-то не обуваясь, усаживались в «мерседес». Всё лишнее в их гардеробе оставили этому, нетрезвому. Мужик в пурпурном пиджаке отсчитал ему несколько бумажек. И машина медленно, грузно, опасаясь поранить свой роскошный лакированный кузов, начала разворачиваться во дворе…

Времени медлить – не было!

Им повезло. «Мерседес» застрял в арке, зажатый потоком плотного движения на улице Советской; обе детективщицы прокрались сзади, в калитку… Лукерья, как обычно, напялила тот самый сарафан и забыла об обуви – только очки солнечные водрузила на нос и стала напоминать босую Фаину Раневскую. Что-то она такое взяла с собой, какие-то картонные цилиндрики выхватила из кухонного шкафчика… А Алевтина так и выскочила – в фартуке и шлёпках.

 

Чемоданный зад «Мерседеса» неуверенно двинулся… Лукерья с удивительной ловкостью прыгнула с тротуара на дорогу – аж загудели голые пятки. И сразу чуть не попала под белую «иномарку».

– Такси, такси! – тонко закричала она.

Дверца распахнулась. Водитель, молодой парень. Не веря своим глазам, уставился на сумасшедшую бабку.

– Ты чё, старая?! Террористка, что ли?

– Ага, – не стала спорить Лукерья и ловко взгромоздилась на переднее сиденье. – Садись, Аля! Родненький, ты бежи вон за этим… чёрным, с глазами.

– Чего?!!

– ЗА МИРСИДЕСОМ! – гаркнула сзади Алевтина водителю в ухо.

Это подействовало. К счастью, чёрная машина далеко не уехала – теперь её зажал светофор. Водитель косился сквозь тёмные очки на Лукерью и ворошил курчавые волосы в замешательстве.

– Мы тебе заплатим, родненький, – успокоила Лукерья и мимолётным жестом – несмотря на его бессмысленность – отряхнула босые ноги, чтобы не напачкать ему в салоне.

– Закаляетесь, что ли? – не выдержал он.

– Ага! – с готовностью подтвердила Лукерья. – Весь год так и хожу.

– Ну, вы, блин, даёте… Куда ехать-то? У меня всего полчаса свободных!

– Вон за НИМ и езжай. Заплатим мы, заплатим…

— Да ладно вам… Я сам заплачу, если надо. За интервью. Вы чё это, кино снимаете, что ли? Слежка какая-то…

Алевтина тревожно подмигивала Лукерье – через зеркальце. Но та решила играть до конца.

– Вы только никому не говорите, молодой человек, – перешла она на «вы». – Это игра новая такая. «Один… в городе» называется.

– Оба-на! И в чём смысл?!

– Надо, значит, провести день городе без денег и… и босиком, вот! Не пораниться, стало быть, и вообще. Просить денег нельзя, принимать их тоже. Только если кто подвезёт, поможет там… чем-нибудь. Вон в той машине – наш игрок.

– А вы-то кто?!

– Помощники режиссера, – веско сказала Лукерья. – Я в вашем городе вообще в первый раз. Я всю жизнь на Останкино работала.

Водитель скосил глаза на её покрытые первым загаром сухие икры.

– Ну и как город? Грязный?!

– Да. Грязноват, – согласилась Лукерья, критически посмотрев на себя.

Алевтина сзади только вздохнула и перекрестилась.

 

«Мерседес» мчался в сторону так называемых обкомовских дач. Мелькали старые дома этой части города, сталинский ампир бросался в глаза облупленностью колонн; светофоры благоволили, пропуская две следующих друг за другом машины. «Мерс» не старался избавиться от «хвоста», и это удивляло. В прорезях деревьев мелькнули золочёные купола Заельцовского Храма. Над часовенкой кладбища Заельцовского кружились галки… Вдоль обеих сторон дороги потянулись сосны. «Мерседес» вдруг свернул на неприметную тропинку и… и остановился перед забором с новомодными рольставнями.

Задача усложнялась.

Через четверть часа отпустившие водителя бабульки (денег он и вправду не взял, но спросил телефончик) ковыляли по лесной подстилке вдоль забора. Шишки попадали под босые подошвы Лукерьи и терзали их немилосердно, но… но, странным образом, от этих покалываний она чувствовала прилив сил. А Алевтина, страдавшая в своих шлёпках от шишек гораздо меньше, плелась следом и ворчала:

– Ох, дура ты старая, Лушка! Ой-ой, зачем же я с тобой-то связалась… Шофёр-то, думаешь, поверил?

– А чего б не поверить? – громким шёпотом откликнулась подруга. – Шас, знаешь, и не такое снимают… Всё чё хошь!

 

Лукерья искала интуитивно и… нашла. Она просто знала, что ни один настоящий новорусский особняк до конца достроенным быть не может. Неприлично это.

Через двести метров забор имел пролом, зиявший недоложенными рядами кирпичей, грудой осколков и водочными бутылками, оставшимися от безвестных строителей.

Кряхтя и охая, бабули перебрались через барьер. Им открылся довольно ровный асфальтированный участок; посреди него торчал квадратный, с тяжеловесными башенками, дом. Верхний этаж сиял цветными стеклами – а на участке, среди нескольких куч досок, артезианской скважины и брошенной бетономешалки, царила тишина. Никого.

Они пошли к дому… Медленно. Уже на крыльце Лукерья зашипела:

– Обутку снимай! Задники хлопают…

Вверх вела лестница; оттуда доносились некие музыкальные звуки – иначе это не назовёшь – и непонятный ритмичный шорох. Ширк-ширк… Ширк-ширк! В унисон.

Поднимаясь, Лукерья что-то доставала из полиэтиленового пакета, который она сжимала в руках всю дорогу. Кажется, те самые цилиндрики.

Алевтина шла сзади.

И с маньяком они столкнулись на самом верху – в причудливо спланированной кухне. Он стоял у мойки, уже в рубашке с закатанными рукавами, без галстука, и вытирал полотенцем какую-то бутыль.

А дальше…

– На пол всем, в землю, лежа-аааать! – тонко завизжала Лукерья.

Два выстрела раскололи тишину; за грохотом последовал синий дым, мужик рухнул на пол, Алевтина от испуга – тоже, и только Лукерья осталась стоять, сжимая в рука пустые коробочки китайских хлопушек. Она бросила взгляд в проём двери, ведущей в зал, и крикнула:

– Арина!!! Выходите все быстрей!!! Быстрее…

Послышалось шлёпанье босых ног и странный стук… В коридоре появилась уборщица. Она с изумлением смотрела на лежащего хозяина, на сидящую на полу Алевтину… Она была в закатанных до колен трико, а правую её мускулистую и загоревшую дочерна голую ногу украшал массивный «утюг» с войлочной подошвой. Потом высунулась её дочка – с таким же приспособлением на другой ноге.

 

И только тут пенсионерки сообразили, что повсюду блестит отличный дубовый паркет. Натёртый – очевидно, именно ими! – до блеска.

В наступившей тишине послышалось искреннее:

– Вашу мать! Это же кагор был… семьдесят пятого года!

Под мужчиной, неподвижно лежащим на паркетном полу, растекалось тёмное пятно… Да, именно того самого кагора.

 

Академгородок, Торговый Центр, 15:45.

БОРИС и КАТЯ

 

…Он взял ей пива, а себе вина и, раскурив трубку, рассказал ей о беседе с Дашей. В баре опять никого не было – даже давешнего старичка: как пояснил Борис, алконавты выходят на здешнюю орбиту к восьми.

– Она, похоже, плакала?

– Не то слово… ревела! Да это вообще грустная история. Но я тебе, как психолог психологу, расскажу, – улыбнулся он. – Итак, значит, всё началось в клубе её посёлка, когда ей было лет пятнадцать. Она, видно, рано созрела… Танцы в клубе, попса через магнитофон и заезжие стройотрядовцы. Местные пацаны и девки жмутся по углам. Начинаются какие-то деревенские поплясушки, вроде кадрили, – пришёл подвыпивший гармонист. И она, плясать умеющая, дала класс! Тут отлетает у неё каблук, и вместе с подошвой. Она по простоте душевной сбрасывает вторую туфлю и дает чечётку голыми пятками… Танцевали-танцевали, а потом на неё запал один городской стройотрядовец. Они пошли после танцев домой, и вроде как у плетня всё и случилось. Ей понравилось… Так как от первого полового акта остаются, как правило, фрагментарные впечатления – и не всегда, между прочим, самые болезненные, то она запомнила, как стоит босиком в навозе и крапиве, и этот городской занимается с ней, пятнадцатилетней дурочкой, любовью. Нехорошо, конечно, с пятнадцатилетней – любовью…

– Он её бросил, да? — спросила Катя, задорно хрустя сухариками.

– Ну, бросил – не бросил… Они ещё год переписывались. Дело не в этом. Местные объявили ей бойкот. Она, по их мнению, опозорилась.

– То есть?

– «Дала» городскому – раз, — безжалостно сказал Борис. – Именно не то, что дала вообще, а городскому, пришлому, врагу… И второе – как последняя девка, так и говорили: «Девка разулась при всем честном народе». Вот родители были того же мнения.

– Ни фига себе! – поразилась Катя. – Слушай… Я-то ведь тоже не в Париже родилась. Городок в двадцать тысяч жителей, сто километров от Новосибирска. Почти у всех скотина, приусадебное хозяйство. Наш дом вовсе не на окраине, но я помню то время, когда наша улица даже не была заасфальтирована. Травкой поросла, приятно так. И мы с подружкой летом ходили постоянно босиком – конечно, когда была хорошая погода. И к козам, и к курам запросто, не обуваясь, забегали. Никто ничего не запрещал. А тут – дичь какая-то!

– Вот. А она выросла в посёлке городского типа – самом чудовищном порождении грёбаной эсесеровской индустриализации. То есть в деревне, безнадёжно испорченной городом: старых патриархальных нравов уже нет, а городская цивилизация и терпимость ещё не пришли. Уже не деревня, но ещё не город. Мутант! Ты вот бывала в этих «малых деревнях» вокруг города?

– Да.

– Обратила внимание, что босиком там бегают только ребятишки, и то не все? Это при том-то, что испокон веку у детей до восемнадцати была одна обувка. Зимняя! Валенки… Обували их уже в сентябре-октябре. Так вот, нынешняя деревня ходит в обрезанных сапогах – «калошах». Чёрт его знает почему! Потому что в городе босиком неприлично… как они думают. Все приличия, из города пришедшие, на этом и кончились – а помои по-прежнему выливают за ограду. Тьфу! В общем, забили девку донельзя – и, мол, она некрасивая, и дура, и шлюха ко всему прочему…

– Да уж… И что?

– В общем, Катенька, – Борис опять посмотрел на неё очень пристально, оценивающе. – С тех пор её голые ноги стали для неё мотором, запускающим механизм возбуждения…

 

Девушка ахнула и разлила пиво – немного.

– Так что она моет в таком виде полы в вашей общаге ещё и затем, чтобы её ВИДЕЛИ. А когда мы зашли в супермаркет, полный красивых мужчин и нарядных женщин, света и шума, она ощутила себя исполнительницей стриптиза. И там, в лесу, на скамейке, у неё был… – Борис сделал хороший глоток вина, удовлетворённо закончив: – Ор-газм! Вот так.

Катя молчала. Собственно, что-то вроде этого она и подозревала. Но не могла поверить, что всё это бывает.

– А она не наврала случайно тебе… за деньги-то?

– Увы, – Борис грустно выколотил трубку на асфальт. – Под гипнозом не врут… психологам особенно.

– Ты и гипнотизировать умеешь?!

– Я всего лишь погружаю в лёгкий гипнотический сон. Не более того… Слушай, ты знаешь эту девушку?

Судя по его реакции, можно было догадаться, в каком виде предстанет перед ними «эта девушка»; Катя обернулась. Мимо пивбара шла во дворы высокая брюнетка. В длинном сарафане, из-под которого мелькали босые ноги, и в шляпе с широкими полями. Одета она была не столько странно, сколько вычурно: и эта развевающаяся юбка, и кофточка пёстрая с какими-то деревянными бусами, и шляпа. Шла же она медленно, будто наслаждаясь, и смотрела прямо перед собой; Катя отметила смуглое удлинённое лицо, тёмно-каштановые косы, высокий лоб и глаза с рассеянным выражением.

– Нет… а что?

– Я встречаю её третий раз, – пробормотал Борис. – Но каждый раз нет времени привязаться… как к тебе. Причем первый раз встретил в начале марта. Представляешь? Слякоть. Тротуар едва-едва высох. Ещё хожу в шляпе и плаще. А эта сударыня идет от Торгового мне навстречу. Такие же пёстрые штаны-шаровары, в руке несёт ботинки на танкетке, из которых видны белые носки. И тоже – ступает вот так медленно-медленно, как будто каждый шаг смакует… по холодному, между прочим, асфальту.

– И о чём это говорит?

– Пока не знаю, – вздохнул он. – Надо поработать… Вот если бы ты с ней познакомилась… Кстати, сколько я тебе должен? Ты, кажется, давала нашей Дарьюшке аванс?

– Да так… – засмущалась Катя. – Считай, я его пропила на угощении.

– Н-да, – протянул он.

Борис так же, как и она, почесал пяткой щиколотку; Катя хихикнула.

– И вот теперь, Катя, возникает любопытный вопрос о нашей дальнейшей работе. Мне-то хорошо, я имею возможность… э, видишь ли, эти исследования я впихнул в соросовской грант, поэтому могу ничего не делать и наблюдать. А вот с тобой… не святым же духом тебе жить всё лето!

– А что ты предлагаешь?

– Знаешь… чтобы было всё честно: ты будешь моими глазами и ушами. За каждый объект я буду выплачивать гонорар. Ну-у… ну, десять долларов за человека тебя устроит?

 

Катя нахально взгромоздила голые ноги на стульчик рядом. Она уже чувствовала, что ему доставляет удовольствие смотреть на них. и беззастенчиво кокетничала, шевеля пальцами, на которые недавно нанесла свежий лак.

– Устроит.

– Вот и хорошо. Да, я не договорил… Так вот, понимаешь, беда не в том, что у Даши деформирована половая психика. Я ей, кстати, популярно объяснил, что ей надо чаще гулять босой, это раз, а во-вторых, найти себе такого же энтузиаста. Не в этом дело. Она, конечно, не станет министром культуры или бизнес-вумен. Она выйдет замуж, боюсь, за какого-нибудь слесаря с такой же психологией. И будет кричать на своих детей: «Куда босой поперся? Ну-ка обуйся щас же!» И вырастит новое поколение граждан, гм, России, закрепощённых морально.

– Ну, ты хватил…

– А что? Разве это не так? Видишь ли, все психические болезни начинаются с маленькой червоточинки. С маленькой мании, а точнее: результата подавленного желания. Мне, знаешь, легче говорить об этом – я почти что иностранец в этой стране…

– Вот как?

– Мои предки – немцы, поляки и французы. Я – европеец. И эту идиотскую «русскую душевную широту» на дух не переношу. Это надуманная широта. Она позволяет напиться в драбадан, подраться на свадьбе, спустить все деньги в одночасье… но зажимает человека в интимной сфере.

– А у других? А ислам? А паранджа? – запальчиво спросила Катя, ощутившая желание поспорить.

– Ислам ты зря упомянула. Ислам – очень ловкая религия и очень сложная культура. Да, в Эмиратах за прелюбодеяние побивают камнями! Но в то же время пророк Мухаммад не запрещает заниматься хоть самым извращённым групповым сексом со всеми двадцатью женами. Он накидывает на женщину паранджу на улице, но абсолютно расковывает её на супружеском ложе… А самый обычный мусульманин, никакой не шейх может иметь до четырёх жён, не считая возможных контактов за пределами мусульманского мира. Для нормального мужчины это неисчерпаемое количество комбинаций на всю жизнь…

– Но ведь там… там тоже, что ли, от этого все босые ходят?!

– Да нет же! Ты попробуй так походить при сорока в тени – быстро пятки испечёшь. Да в нашем-то Ташкенте практически нет босых, кроме цыганских детей… Хотя – возьми Израиль. Тоже – Ближний Восток! Жара, асфальт горит. Но там очень-очень часто можно встретить босоногую молодежь. Тем более в посёлке, в кибуце. Кстати, чаще всего там чистота неописуемая. Но, тем не менее, основной ближний Восток – это жара и малый уровень санитарии. Дело не в этом. Ислам – это Фирдоуси, это Омар Хайям. Ислам прошел прививку временем. Католицизм – тоже, только прививку Святой Инквизицией. Сколько женских ножек погибло в пытке «испанский сапог»? Якобы ведьминых… То-то. После такого неизбежно начинается ренессанс, потепление. А православие запротухло в искусственной изоляции и давлении патриархальных устоев. Большевики это довершили. Помнишь, я тебе рассказывал о Рио? Кстати, любовница Маяковского, Лиля Брик, тоже не гнушалась погулять босой по Москве… Так вот, нэпманки из числа тех, кому ноги, пардон, позволяли их показывать, катались ТАК в рестораны. А потом советская власть и хлынувшее в города из деревень быдло быстренько весь этот упаднический эротический декаданс прикрыли. Чтобы было «всё прилично»…

– Грустно это, грустно.

– Ещё как. Из таких мелочей складывается мозаика общественной жизни. Так. Ну ладно… Катюша, мы задержались. Скоро сюда начнется паломничество забулдыг.

Катя убрала ноги со стульчика, процитировала:

– «Она разулась в компании забулдыг»… а дальше?

– «Бросила свои бирюзовые серёжки в тарелку с недоеденным соусом», – закончил Борис. – Видишь, и тут разврат. Давай-ка смотаем удочки… Завтра встретимся?

– Ну, может быть… Кого я должна привести?

Складывая в кисет трубку и табак, Борис ответил:

– Что ж, женщину из народа мы уже видели. Теперь надо особу с высшим образованием, с интеллектуальным багажом. Найдётся такая?

– Да… нет… А, стой! Я такую знаю, – торжествующе сказала Катя. – Тогда дай мне два дня. Кстати, а что со мной?

– С тобой? — удивился он. — Что «с тобой»?

Катя кокетливо надула губки и поковыряла большим пальцем ноги асфальт.

— Ну, а мой вопросник?

Он рассмеялся и легонько коснулся её чёрного локона:

– Ты стала краеугольным камнем моей диссертации. Возьму тебя в соавторы… Ну ладно, пока!

 

ИНТЕРМЕДИЯ СО СЛЕДОВАТЕЛЕМ.

Новосибирск, Прокуратура города.

Старший следователь, советник юстиции ВАЛЕНТИНА ИЛЬИНИЧНА ЛИТОВКА

 

У Вали Литовки (белорусская фамилия то склонялась, то не склонялась, запутывая официальные документы) было две проблемы. Больших! Это её обувь и её дочка, пятнадцатилетняя Наташка.

Хотя, по большому счёту, все эти проблемы происходили от одной – от излишнего веса. Бог чего-то намудрил с распределением телесного богатства и подарил Валентине Ильиничне Литовке, старшему следователю Прокуратуры города, целых 95 килограммов веса. И рослой могучести – с плечами, как у водопроводчика.

 

В тот день, когда на пятке Валентины со звоном лопнул ремешок только что купленных босоножек, а вторые рассыпались, когда она выбралась – иначе не скажешь – из-за стола, она поняла: прежней жизни пришел конец. Это была третья пара обуви за четыре с небольшим месяца.

Валентина одёрнула на себе бесформенно синее платье, и, давя могучими, как танковая башня, голыми пятками солнечные зайчики на полах прокуратуры, пошла к начальнику. Там она молча выложила на офисный стол свои искалеченные туфли и готовое заявление.

– Ти чиво, Вала? – не понял начальник.

Георгий Джонович Рамишвили был старым хитрым грузином – старшим советником юстиции, городским прокурором. Валю он ценил и за таланты следователя, и, как большинство грузинских мужчин, за объёмы, несмотря на их явную избыточность, Рамишлвили ими восхищался. «Такая жэнчина! Зимой об неё грэться можна, – любил балагурить он. – А лэтом – тэнь идот!» Поэтому сейчас он посмотрел на Валю с искренним участием.

 

– Вот, Георгий Джонович, – решительно сказала Валя. – Либо вы подписываете мне персональное разрешение не соблюдать форму одежды… Я имею в виду ходить без обуви или в крайнем случае в домашних тапочках, или… или я увольняюсь. Я уже полгода только на боты работаю!

Рамишвили покачал головой, поцокал языком, посочувствовал, напоил Валентину чаем с лимоном, а также пятью ложками кутаисского кагора и… разрешил. С тех пор Валентина позабыла об обуви – по крайней мере, летом. Как только она выпрыгивала из валенок, обувала резиновые сапоги, а как только тротуары начинали белеть выгоревшим асфальтом, Валя разувалась совсем. Пришлось некоторое время потерпеть и изумлённые взгляды коллег, и смешки напомаженных девиц из статотдела; и носить с собой для службы сменную обувь – войлочные тапочки с возмутительно-красными носами. Эти носы как-то раз чуть не довели до инфаркта комиссию Генпрокуратуры, но Рамишвили вовремя увлёк товарищей, которым некстати попалась на глаза по-утиному переваливающаяся по коридору Валя, в свой кабинет, сказав:

– Э, слуший, зачем тапки-мапки разные, да? Она у миня бандюков больше поймала, чем тапок здесь сносит… Давай, дарагой, выпьем за хороши женщин, мастирица сваего дела!

 

…Да, Валентина действительно имела два значка «За отличие в службе», премию Генпрокуратуры и так далее. Но это всё не влияло на отношения полной, черноволосой женщины с дочерью Наташкой. Наташка росла, слава Богу, НЕ ТАКОЙ. Тонкой, худой, с огромными чёрными глазищами и ресницами не короче косы, с русыми волнистыми волосами. Впрочем, и Валю разбарабанило не в шестнадцать… Поэтому она с тревогой смотрела на дочь, и в середине мая, когда солнце уже раскалило городские ущелья непривычно яростным теплом, повезла её в Институт клинической медицины, где бесплатно, в рамках эксперимента Минздрава, проводили обследования граждан на приборе «УНИСКАН-ТЕРМУЛЯТОР». Прибор обслуживали два врача: молодой, очень серьёзный парнишка с дорогих очках без оправы, ронявший загадочные фразы на английском, и седобородый профессор-еврей, поразительно похожий на дедушку Калинина из кинохроники. Сам же аппарат представлял собой что-то вроде аэропортовских «ворот», но со специальными площадками для ног и зажимами для рук.

– Вам, любезная, надо, гм… босичком, на красные кружочки стать, – сказал профессор, из-под очков глядя на Наташку.

Та дёрнула плечами, с неудовольствием посмотрела мать – Валя ехала, как обычно, босой. и Наташке совершенно не нравились её черные пятки, собравшие на себя всю городскую пыль. Девочка сняла кроссовки, стянула белые носочки и, демонстративно осторожно, на цыпочках ступая по ковролину, подошла к аппарату.

 

Её босые ступни утвердили на красных полукружьях, опутали проводами; то же сделали с костлявыми, как у всех подростков, запястьями. Видя, с какой тревогой наблюдает за всем этим Валентина, седобородый поспешил пояснить:

– Мнэ-эээ, некоторым образом… Э, видите ли, тут всё безопасно. Мы снимаем электрофизический импульс с ног и рук… Э, так сказать, гм. Он, видите ли, значит, проходит по стволовому каналу позвоночника и Цэ-Эн-С…

– Чего?

– М, э… Центральной нервной системы и таким образом тестирует все важные органы… В частности, информация, считываемая с гипоталамуса, даёт нам прогноз вегетативных функций…

– Профессор, – истово сказала Валя, – я вам верю!

Сама процедура заняла минут семь. Коварно, молча ползла из ультрасовременного принтера бумага. Наташка села на кушетку, собираясь надеть носки, но профессор её остановил.

– Э-э… милейшая! Если можно вас попросить, э… пока босичком побудьте.

Девочка недовольно фыркнула; профессор же, склонившись над столом в тесной комнатке, некоторое время изучал ленту с устрашающей паутиной цифр, потом разогнулся, вздохнул и снял очки. Глазки у него оказались маленькие и очень беззащитные, испуганные, с жировиками и родинками на веках…

– Видите ли, э… любезная, не в наших правилах, э… при детях… Нет, ничего страшного. Просто юная барышня должна знать.

– Что-то не так? – Сердце у Вали дрогнуло.

Профессор вышел из-за стола и присел, элегантным жестом поддёрнув серебристые брюки, перед поджавшей под себя босые ноги Наташкой.

– Мнэ-э, барышня… вытяните ноги, будьте любезны.

Он взял в руки Наташин ступню. Сама Валентина любовалась иногда ногами дочери: классическая ступня Дианы-охотницы, ни грамма лишнего мяса или жира, точёные, как шахматные фигуры, профили пальцев ног и взъём ступни, красивый, как крыло старинной машины. Мизинец , чуть более розовый, чем остальные, уверенно прижимался к остальным пальцам…

Наташа откровенно смущалась: первый раз её голые ноги ощупывал посторонний дядька.

– Видите ли, «УНИСКАН» использует токи низкой частоты… и методику древней суджок-терапии… Ступня – подобие всего организма. Ну, это долго объяснять, э… Так вот, у вашей девочки могут быть серьёзные проблемы. Эндокринная система находится вот здесь, – холёный палец прочертил полосу по нежной девчоночьей коже, – и она серьёзно, э… разбалансирована! Необходимо или длительное медикаментозное лечение, или – постоянный суджок-массаж этой части ступни, мнэ-эээ… этих точек! Ну а если ничего не предпринимать, то будет вот что…

Он говорил что-то, и сама Наташа поначалу ничего не понимала – но краем уха уловила: её раздует так же, как и Валентину, а первым симптомом будет… будет…

– …Hagius valgus, – профессор показал, как это будет выглядеть. – Шишка вырастет примерно вот такого размера, палец сдвинется сюда… Я думаю, будут проблемы и с варикозом: эндокринные расстройства влияют на развитие дистрофии вен… Эффект «синие ноги», знаете? К сожалению, мне приходится наблюдать таких, э-э, «барышень на выданье»… А в замужестве сия беда, бывает, получает дополнительное развитие – сами понимаете: нагрузки, ребенок…

И это – добило Наташку. Она побледнела, чего не заметила Валя. В замужестве… Кто ж её возьмет с «синими ногами»? Она понимала: профессор не врёт; он же не набивается её лечить, не пытается всучить новое лекарство!

– А что ж делать, профессор? – Валентине было уже душно, и как-то не хотелось верить плохому.

– Чаще бегать босичком, – улыбнулся тот. – Вы в городе живете? А, ну… мнэ-э, будьте как в деревне. Обувь – только когда уже совсем холодно станет. Если вы обратитесь к курсу массажа – то вы разоритесь: массаж ступней стоит дороже обычного, да и его надо делать ей четыре раза в день! Самостоятельно – вряд ли, это баловство, тут мастерство необходимо… А босоногая жизнь, гм… некоторым образом естественный массаж. Ванны из отваров… ножные – я вам выпишу. Аппликаторы с иголочками – такие продаются. Ну, и зимой пусть на снежок выскочит. На пару минут. Собака есть? Вот пусть её босичком и выгуливает… Через год – милости просим к нам. Если эндопатокриноз удастся остановить, буду рад.

…Вот с этого дня началась новая жизнь для Наташки. Сначала Валя не поняла, зачем дочь притащила домой коробку из-под телевизора и роется в кладовке.

– Нат, ты чего там?

– Ма, а бедным в церкви нужна обувь?

Кусок недоеденной котлеты застрял в горле Вали.

– А тебе зачем?!

– Ну… отнести им хочу.

– ?!

Дочь появилась на пороге кухни. Руки уперты в бока, губа закушена. В чёрной майке, джинсах с модными «раструбами» и босиком; незагоревшие тонкие щиколотки и ступни казались мраморными на крашенном коричневой краской полу.

– Мне она летом не нужна будет.

– Это как так?

– А так! Ма! Ты же сама слышала, что профессор говорил… Я не хочу косточку! Не хочу! Меня замуж никто не возьмёт…

Валя остолбенела и торопливо проглотила недожёванную пищу. До этих пор она скептически относилась к предупреждениям Минздрава! Она сама не могла понять, ЧТО её так страшит: то, что вот эти хрупкие, с белыми хрящиками тонких суставов, босые ступни будут шагать по грязному асфальту… хотя ведь и она не умерла от этого; но… но так, чтобы отказаться от обуви в принципе, на всё лето? Шаг этот был убийственно радикален, смел – и отпугивал именно своей бескомпромиссностью, так понятной подросткам и редко воспринимаемой взрослыми. С ней-то самой всё понятно – у ней по необходимости, так сказать, по её нелёгкой «обувной карме», но тут…

– Ты… ик! Ты совсем, что ли? Простудишься!

– Завтра уже от пятнадцати и выше! — парировала девочка.

— Да ты послушай… там же инфекция! – очень нелогично сказала Валентина и даже легонько хлопнула ладонью по столу, придавая этим убедительность робкому продолжению фразы. – Ну… Плюют там, туберкулёз и так далее!

– Но ты же, мам, пока ещё жива-здорова? – язвительно заметила Наташка.

– Ну, я – это я… Наташка! Ты сдурела! Тебе ещё полмесяца в школу ходить… Ты и в школу пойдёшь босиком?

– И в школу.

– И на экзамены?!

– И на экзамены!

– А что учителя скажут?

– Плевать хотела.

– А к бабушке мы в Барнаул как поедем?

– К бабушке! И к дедушке! И в Москву к дяде Пете!!! Ты меня не заставишь обуваться! – закричала девочка, и Валя заметила, что на ноге её в такт тонкому крику дрожит, дёргается первая синеватая жилочка… а в чёрных глазах – слёзы.

Было еще несколько боёв «местного» значения, когда босая Наташа приходила к ней на работу и даже на обязательный (для посещения сотрудниками) смотр художественной самодеятельности. Была головомойка от бабушки, заслуженного врача-ортопеда: увидев внучку в белом сарафане и с восхитительно, бесстыдно, дерзко голыми ногами и чёрными пятками, бабуля была расстроена, но… любая правда требует жертв! Валя стыдила, совестила, уговаривала… даже пугала: «Расшлёпаешь ступни, большими станут, тогда точно никто замуж не возьмёт!» Бесполезно. Так сопротивление Валентины захлебнулось. Справедливости ради стоит сказать, что Валентина оставила свой «засадный полк» в стратегическом запасе – коробка с обувью была спрятана в кладовке и никаким «бедным в церкви» не отдана…

 

А в школу Наташа всё-таки ходила обутой – брала туфли с собой. Одну пару и одну сменку. Да, она их брала… и всю дорогу обувь, упрятанная в черный кожаный мешок, лениво покачивалась над её босыми ногами, шлепающими то по щербатому потрескавшемуся асфальту и кучам щебня, оставленным нерадивыми строителями, то по колким шишкам, нападавшим с сосен во дворах. Девочка обувалась на заднем дворе, у стального ангара «трудов», и пару раз ощутила на себе острый, жадный и какой-то похотливый взгляд трудовика, угрюмого мужчины с чёрным лицом и заскорузлыми пальцами. Он курил «приму», обжигая эти узловатые корешки с чёрными ногтями, наблюдая, как Наташка торопливо обтирает грязные пятки прихваченным из ванной полотенцем. Полотенце теперь она стирала каждый день. Теперь они и стали хоть чем-то походить друг на друга – толстая, в очках, Валентина Литовка и её сухостойная, тонкая дочка Наташа.

 

 

…Сейчас Валя сидела в столовой прокуратуры. Сегодня она себя очень сильно ограничила в еде: взяла полстакана сметаны, сладкие блинчики, булочку и компот. Ну что поделать? Она ела, сгорая от стыда и чувствуя, как запотевают очки. М-да… Но на неё никто не обращал внимания. За соседним столиком сидели Вова Переверзев, молодой пресс-атташе горпрокуратуры, и следователь Кислюк. Кислюк сосредоточенно поглощал бигус, а Вова уже насытился и, развалившись на стульчике, рассказывал:

– …представляешь, что они устроили? Маски-шоу, честное слово. И ведь обе – пенсионерки, бабки-одуванчики. Настоящий боевик!

– А за кем они гнались-то?

– За бизнесменом одним. Этот мужик баб нанимал – полы тереть. У него паркетины по баксу каждая! Так вот, он баб заранее и осматривал – чтобы на ногах грибка не было и вообще – чтобы паркет могли натирать…

– Угу. Адская работа, – невнятно сказал Кислюк.

– Ну, а они чёрт-те чё вообразили! Ворвались к этому мужику, посуду ему побили – он ущерб выкатил на девять тысяч. И тем, которые натирали, кайф обломали, и сами чуть на пятнадцать суток не угодили.

– Ну.

– Так вот, Усальский принял их заявление. Кретин!

– Ну.

– Чего «ну»?! Там им какие-то письма пишут тоже… Про это, они говорили. Да сами себе и пишут! Состава преступления нет, к тому же их эта катавасия… Короче, отписываться-то мне! По линии заявлений граждан.

Вова с тоской посмотрел, как остатки бигуса исчезают во рту Кислюка, словно Иов в китовом чреве. И резюмировал:

– Маньяка нашли! По босоногим приколиста… Тут, говорят, у нас проверку обещают в августе. Вот это да – беда. А они – маньяк, маньяк…

 

Валя встала и, хлопая тапками, тяжело двинулась к окошку сдачи грязной посуды. Разговор она слышала краем уха, но…

Она и не представляла, что это коснётся скоро и её самой.