«ШКОЛА КАК ЕЁ НЕТ». Мемуары режиссёра. Владимир Ковалёв.

«ШКОЛА КАК ЕЁ НЕТ». Мемуары режиссёра. Владимир Ковалёв.

Пьеса «ШКОЛА КАК ЕЁ НЕТ» — не выдумка чересчур увлёкшегося темой босоногости автора. Он — учитель с 2008-го года и подобных конфликтов, вспыхивавших в школах по поводу крашеных волос, татуировок или «сменной обуви», насмотрелся более, чем. И на самом деле эта пьеса — о Свободе и о праве Личности. О том, как в 2014-м году её пытались поставить, и с какими героями — и актёрами, вспоминает автор пьесы, Игорь Резун.


ЛИБЕРАЛ-НЕУДАЧНИК

С той же долей уважения и благодарной памяти я мог бы посвятить пьесу Сергею Владимировичу Ковалёву, историку, директору школы № 162 в новосибирском Академгородке в период конца девяностых — начала нулевых годов. Точнее не скажу. Моря память уже не справляется с массивом сведений, а в Интернете информация только пор нынешнюю директрису школы А. М. Леонтьеву, известную мерзавку, по которой плачет тюремная камера и, я бы даже сказал, просто суд Линча… Но чёрт с ней, это не важно. Да, очень важно сказать, что реальный Ковалёв — Сергей, а в пьесе он «Владимир Владимирович»… ну, вы понимаете, КТО на слуху был в начале десятых годов, оттого и имя-отчество такие. Это своего рода символ руководителя большой, но безалаберной организации…

«Паспортный» Ковалёв из Сети Интернет. Я долго искал именно такую фотографию по ключевым словам «интеллигент» и «директор». Это фото наиболее ближе к реальной внешности Сергея Владимировича.

Сергей Владимирович был либералом «перестроечной закваски». Демократом до мозга костей (кстати, в пьесе он Владимир Владимирович — улавливаете иронию?). Он пришёл в школу, когда государство уже развалилось, но, как известно, падать в некоторые пропасти можно бесконечно — и мы падали. Со свистом и треском. Не хватало денег ни на что; перестроечный бардак породил беспредел в умах как учеников, так и учителей; и фраза Кормильцева о том, что «…страна умирает, как древний ящер, с новым вирусом в клетках!» — метафорой отнюдь не казалась.

Я не знаю, сразу оговорюсь — роль писал «под себя». Кто знает, смогло ли я быть лучшим директором моей родной 162-й, чем Ковалёв? Не факт. Да, я жёстче, я могу рявкнуть и кулаком по столу стукнуть; могу и интриги византийские заплести. Но вот Ковалёв — не мог! «Чеховское», интеллигентское мешало. а могу ли я, а прав ли я, а как бы не навредить… и так далее. в итоге, болтаясь между бюрократами из городского и районных департаментов образования (они там и остались такими же сволочами-чиновниками), и реальностью нищей, обсыпающейся на голову извёсткой, ветхой школы 1961-го года постройки (аналогичную гимназию № 3 в Академгородке, тот же типовой П-образный проект, наконец сломали, и воздвигают новое здание; а 162-я гниёт в старых мехах! — пр. авт.). Он проиграл. Ввязался в какой-то холивар то ли с городским, то ли с районным начальником «от образования» и тот его, натурально, схарчил.

Конечно, была у Сергея Владимировича ахиллесова пята, своя. Пил. А кто тогда не пил, скажите мне? И я пил, будучи ещё журналистом (учительская эпопея начнётся много позже!), и оперуполномоченный, местный участковый Виктор Багаев (мой однокашник), то же пил, и на почве пьянки этой сгорел от цирроза печени в конце нулевых… Сходились в кабинете Ковалёва, он открывал сейф, доставал бутылку; опрокидывали «по маленькой», говорили за жизнь; «маленькие» заканчивались, надо было слать гонца за второй, большой.

Вот почему мой герой «опасливо пьёт водку из пластикового стаканчика». Это реальность, это из пьесы… то есть из песни не выкинешь.

Ковалёв в исполнении Станислава Немировского на репетициях. Тяжко задумался под портретом Че Гевары.

 

Уже на этих фото видно, что Станислав для этой роли… тяжеловат. И подбородком, и общим суровым выражением лица. Наш герой не мог быть так официален, особенно наедине с самим собой.

Сергей Ковалёв был очень добрым человеком. И где-то немного наивным; как поздний Леонид Ильич Брежнев — такой, хоть и не маразматик. Он всех жалел. Я безумно, бесконечно благодарен ему за то, что пригрел; за то, что как-то настроил, привил вкус к возвращению туда, на что меня готовили во времена СССР за государственные деньги — в педагогическую профессию. За огромное количество редкой исторической литературы, переданной мне безвозмездно…

Сразу, забегая вперёд, я скажу: в отличие от другого человека, которому я посвятил пьесу, он жив. С ним произошла трагедия. Дома, на кухне, при невыясненных обстоятельствах, он обварился ниже пояса кастрюлей крутейшего кипятка — прямо с плиты. Перенёс несколько тяжёлых операций, остался инвалидом и сейчас живёт в области, в Новосибирской, у своей матери. Такой вот конец.

Но вернёмся к Ковалёву сценическому. Итак, он — по прозвищу «Цезарь», он пытается лавировать между несколькими силами, между прекрасными словами и жестокой реальностью. Смотрите, как он разговаривает с членом Совета Старшеклассников, Натальей Михайловской? Сплошные «гм» да «хм». Что, он не понимает, что этот «совет», созданный в угоду «требующим демократизации образования» верхам — полный отстой и фикция? Что, он не знает, почему именно в женском туалете (где нет камер и куда не ступит нога охранника-ЧОПовца), подралась с кем-то гордая Юлия Презе?! Что, он не в курсе, что строптивых старшеклассниц макают их напомаженными личиками в говно в унитазе?! Было такое в мою бытность в школе, помню… Что, он не соображает, что холёная стерва Зинаида Коломенская под него ожесточённо копает и метит в его кресло?!

Да всё он знает. И понимает. Господи, он историк! И Маккиавелли он тоже читал, и тонкости дворцовых переворотов ему известны. И вся механика.

Но он не может себе позволить высказать ВСЛУХ. Поэтому хм-гм-кгхм. Фигура умолчания. Он балансирует… авось, всё само собой. Авось, как-нибудь, да выживем. Впрочем, выживанием в девяностые было занято пять шестых нашей несчастной страны, не привыкать.

Показ сцен в «Библиотеке Махараджи». Сцена, в которой Ковалёв разговаривает с Натальей Михайловской.

 

Директор и «новенькая», Юлия Чичуа в исполнении Софьи Бочаровой.

 

Директор и завуч Коломенская (в исполнении актрисы Скоровой).

Ковалёв сталкивается с мятежом. Школа разделяется по линии «Берлинской стены» — за Чичуа (за босоногость) и против. Он прекрасно понимает, что это мятеж. Против старых, устоявшихся порядков, против власти Трио, не важно — это мятеж… и ему хорошо известна фраза: «Мятеж не может кончиться удачей; в противном случае зовётся он иначе!». Да, в том самом противном случае мятеж заканчивается революцией и сменой власти. А революция мало кого щадит!

Ковалёв нервничает и балансирует. Ну, кстати, в пьесе «мятеж» завершается вполне так себе хорошо — враги, Коломенская с Шуртис фактически загнаны (им остаётся заявления написать), коллектив слит, с бывшей любовницей Литвиненко отношения налажены…

Показ сцен в библиотеке им. Белинского. Завучи — Шуртис (слева) и Коломенская, начинают атаку на директора.

 

 

Если Шуртис — недалёкая, «советская тётка» (актриса Яна Графчикова), то Зинаида Коломенская — интриганка высокого полёта. Она сознательно провоцирует конфликт, подталкивая Ковалёва на свою сторону. Чтобы им прикрыться и… обеспечить его снятие с должности.

А вот в повести… я не помню. По-моему, там не всё сладко. Малокомплектную школу всё-таки сливают с большой гимназией, чиновники областного департамента выбрасывают Ковалёва за борт. Но это не важно. Мы о пьесе, верно?

Ковалёв — трагическая фигура. Он пытается усидеть между двух стульев и они проваливаются — оба. И не зря, совсем не зря я вложил в его уста этот знаменитый «Монолог Гамлета» Пастернака:

Но продуман распорядок действий,
И неотвратим конец пути.
Я один, все тонет в фарисействе.
Жизнь прожить — не поле перейти!

Он говорит это, ИГРАЯ в школьном спектакле. В роли призрака. Вы много директоров видели, которые смогли бы играть в школьных спектаклях? Раскрепощаться, как дети?! О-ей, не думаю. А Ковалёв выходит на сцену. И на него, обряженного в какую-то нелепую тунику, в хитон без швов, смотрит ВСЯ ШКОЛА. И учителя, и ученики. С двух сторон вентиляторы дают напругу воздуха, полы хитона вьются, обнимая беззащитные, волосатые, босые ноги… Он — такой же, как и они. На одной доске.

Очень яркая деталь, которая, конечно, полно прописана в повести, в пьесе этот момент хорошо не раскроешь. Хитон Ковалёву сшит по мерке — прям один в один. Как влитой. Если господин директор оставит на себе трусы (а они, простите, «семейные», это будет видно на сцене. В свете софитов. Значит, их надо снять…

И что?! ДИРЕКТОР СТОИТ НА СЦЕНЕ КАК ГОЛЫЙ. Да, формально, укрытый хитоном. Но внутренее-то ощущение… А? Поставьте себя на его место? У вас бы горло не перехватило?! Если нет, я вам завидую. Лишение человека нижнего белья — сильнейший психологический стресс.

Но он договаривает свой монолог. Мятеж не может кончиться удачей… Это — революция. И он, наконец, мучительно прыгая от одной позиции к другой, пытаясь тех и иных примирить, наконец, свой выбор сделал.

Он — с Че. С тем самым Че Геварой, который висит на стене его кабинета. Он — в игре. А уж как она закончится — тут надо другую пьесу писать.

Директор Ковалёв в исполнении Игоря Резуна. Разговор с Натальей Михайловской.

 

В разговоре с Юлией Чичуа (актриса Софья Бочарова), директор раскрепощается — они на «одной волне». Он игрив и гримасничает вволю. Это важная черта, позволяющая увидеть Ковалёва, как «большого ребёнка».

..Заготовив самого себя на роль Ковалёва, я особо по ней не парился. Ну, сыграю, вернусь в зал. Но потом решил подобрать дублёра. Им стал Станислав Немировский, с отцом которого, известным новосибирским журналистом, мы сотрудничали по изданию газеты «Автолавка».

Но это оказалось… не совсем удачным вариантом. Стас оказался… тяжеловат. Во-первых, он и зрительно крупнее, нет в нём этой «воздушной интеллигентности», что-то такое барыжное ощущается; во-вторых, он не того времени человек. И этим всё сказано. Для него свобода — это уже готовый продукт супермаркета в вакуумной упаковке, бери да иди в кассу, пробивай. А доставать её, бороться за неё, алкать её — как-то уже лишнее… И это накладывало отпечаток.

Одним словом, я использовал Станислава для «обкатки» актрис, играющих роль Литвиненко. Самое обидное, что до публичного показа этой роли мы так и не дошли…

Репетиции. Лучшая исполнительница роли Литвиненко — Виктория Гамова и Ковалёв в исполнении Стаса Немировского. Важный момент — тот пытается «по старой памяти» напроситься на интимную близость, но Литвиненко жёстко обрезает — всё, мол! Определись сначала, с кем ты!

Чем заключить этот фрагмент воспоминаний? Наверное, тем, что отдал должное и ему, памяти его директорской деятельности. кстати, многие прежние учителя 162-й помнят, как было хорошо «при Ковалёве», как свободно дышалось… Свобода — это атмосфера. Это — чувство.

«Мой» Ковалёв подчёркнуто старомоден (даже полосатый костюм об этом говорит!) и укоризненно обрывает Наталью Михайловскую, когда она переходит на сленг и говорит: «порамсили…». Он не любит этих номомодных, англоязычных словечек.

Завуч Коломенская в исполнении актрисы Скоровой. «Стерва» из неё получилась удивительно яркая, фактурная!

 

Интрига Коломенской в пьесе мелковата — она делает наушницей Софью Барбаш, она давит Чичуа, она сознательно хочет разрушить постановку «Гамлета», понимая, что это — начала конца её безраздельной власти… Остаётся добавить, что в повести Коломенская ещё и скрытая лесбиянка и испорльзует для интимной связи Виталину Раевскую, ваынуждая её действовать в своих целях. Но это — тема другого описания.


Подготовлено редакционной службой портала. Фото Владислава Суворова, Екатерины Каонаси, Игоря Резуна.