ПИРШЕСТВО БОСЫХ (законченный вариант). Глава 7. Ограбление помойки

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. ОГРАБЛЕНИЕ ПОМОЙКИ

 Новосибирск, Академгородок. Понедельник.

СЫРОМЯТНИКОВ и ДЕТИ

 

Такой засады у Сыромятникова не было давно. Стены кабинета сдавили его, сейф садистски впился в бок острым краем; расписание дежурств угрожающе потрескивало у окна – под ним мелкими перебежками передвигались тараканы. Вот сволочи!

– Вот сволочи! –  сказал Сыромятников в пустоту.

Пустота кабинета оперов не отозвалась. Только в коридоре протопали шаги, и кто-то крикнул: «Дознание припрягай! Дознание! Им чо, палки не нужны?!» Бисером раскатился мелкий девичий смех. Пахнуло пирожками с капустой.

– Вот сволочи!!! – с чувством повторил Сыромятников.

– Кто?

В его кабинет заглядывал Лидиев. Вопреки обычной моде, во всем чёрном: даже сорочка была тёмной, на фоне ее терялся тёмно-синий галстук с жидкими косыми полосками. Усики следователя ехидно шевелились.

– Да вот эти…

И опер с тоской вывернул наизнанку спортивную сумку, лежащую перед ним. Она воняла болотом, лягушками; немудрено – это была та самая сумка, которую несколько дней извлекли из камышей на берегу Бердского залива. Следователь прищурился и прочёл вслух надпись, едва проступавшую фиолетовым цветом на белой прошивочной полоске дна сумки.

– «ВАНО ЛОХ». И что это значит?

– А то… Ты представляешь, криминалисты наши химией её обработали. Вот надпись и проступила.

– Ну так и ищи Вано.

– Ага! Ищи!!! Это же погоняло. А фамилии могут быть… Иванов. Иваницкий. Ванщиков. Ванерин. Ваннов! Ванадзе, Ваннерфельд, Вайнер! – Сыромятников от отчаяния перебрал в уме все знакомые фамилии. – Я пока их по адресной базе пробью, сдохну! Вано… Эх, блин. Жизнь – говнизнь, говорил Венечка Ерофеев. И был прав!

– Ты у Ларисы спроси. Она эту публику-то знает.

– Да спрошу. Только её с утра отправили на облаву по малолетним наркоманам, с ОБНОНом. Так пока не у кого. Знаешь анекдот?

– Какой? – на автомате поинтересовался Лидиев, потом замахал руками: – Ой, Валера, не надо!

– А я всё равно расскажу. Мариванна диктует, диктант: «Тихо в избе. За печкой скребёт мышь». Вовочка встаёт и спрашивает: Мариванна, а кто такой Скр? Вот и мне бы знать, кто такой Вано!

Лидиев смутился. Зачем-то поправил галстук и кашлянул. Сообщил:

– В городской прокуратуре про труп Евсеевой-Полюшки уже знают. И накопали по другим, аналогичным… Там инициативная женщина появилась, некая Литовка. Хочет спецгруппу создать по этим делам.

– Пусть она по Вано лучше создаст… – угрюмо посоветовал Сыромятников, но Лидиева уже не было и в коридоре.

После ухода следователя опер крякнул, достал из сейфа еще один источник головной боли. Он был аккуратно упакован в пакетик: криминалисты-аккуратисты! Этот кусочек передали оперу вместе с сумкой, в которой его и нашли, в боковом кармане: ищи, мол. Сантиметр на два, обрывок пупырчатой резины красного цвета.

Не надо было быть Мэгре, чтобы понять, что это лоскуток от резинового покрытия теннисной ракетки.

Вполне возможно, ракетка эта принадлежала и Вано; а ещё более вероятно, что он стибрил её у кого-то, может быть – вместе с сумкой. Как бы то ни было, но ниточку следовало бы разматывать с единственного в Академгородке хорошего теннисного корта – чаще всего кражи сумок и ракеток, а также инциденты с теми или иными обладателями «погонял» происходили именно там.

 

Он уже собирался уходить, как в кабинет вошёл Курилов. По случаю ночного дождя и своего задания был он в мощных армейских «берцах», запачканных речкуновской глиной, и в кожанке на футболку. Опер с надеждой глянул на напарника.

– Ну чо, Курилыч?

– Да ничего. Половина дач стоят вообще бесхозные, хозяева померли. Половина продана, неизвестно кому. Председатели кооперативов – как идиоты, деньги никто не платит, они сами ни черта не знают. Вплоть до границ участков…

– Угу. Хреново. Знаешь, есть анекдот…

– Валерий, подожди с анекдотами. Я вот что подумал. Наша жертва не совсем адекватная была, так?

– Так. Ну, по ходу, все свидетели это утверждают, Лара вон ею занималась. Знает.

– Значит, на учёте у районного психиатра должна была состоять. Но она в Бердске прописана. Я туда смотался. Оказывается, был такой мужик у них, «вёл» её. А потом какому-то «частнику» сдал, который на почве исследований этих ненормальных диссертации пишет. В качестве подопытного кролика.

– О! И что? Кого нашёл?! – зажёгся Сыромятников.

Выкладывая на стол бумаги из сумки, Курилов хмуро бросил:

– Никого. Помер тот мужик два года назад, инфаркт.

– Чёрт, Курилыч… облом.

Курилов поднял тёмно-карие глаза. Усмехнулся язвительно:

– А почему, товарищ капитан, вы меня «Курилычем» всё время зовёте? Я ведь «Геннадиевич» по отчеству.

Сыромятников смутился.

– Слава… ну прости. Ты матёро так выглядишь. Старше лет своих. Ну я просто… так переделал.

– Ясно.

Не зная, что ещё сказать, Сыромятников из кабинета выскочил.

 

Через полчаса Сыромятников, в джинсах и белой рубашке с короткими рукавами, улыбчивый и светлый, стоял у сетки «рабица», которой были затянуты высокие стены корта, жевал спичку и наблюдал. Спичка была уже пятой, ибо курить на спортивных площадках очень уж нехорошо, а наблюдал он за двумя девочками, которые играли в теннис; удары не поставлены, азарта много, бега – тоже, а внимательности – ноль. Девчонкам было лет по тринадцать. Обе светленькие, тщедушные, как многие дети в академических семьях. Одеты были нарядно и дорого: кроссовки «Найк» за две сотни долларов, итальянские шорты… Обе пары кроссовок стояли у скамейки, рядом с девчоночьими яркими сумками; только вот ближняя к Сыромятникову девчонка играла босиком, и он провожал глазами её летающие по темному покрытию корта бело-розовые пятки, а вторая прыгала в белоснежных носочках, имевших перспективу уже через четверть часа стать чёрными на подошвах. Вот сейчас она чуть было не поскользнулась.

– Аська, да сними ты… Эх, пропустила! Сними ты носки, вот что…

– Не сниму. Моя подача!

– А почему?

– Мама не разрешает…

– Да ну, нафик!

– Мазила!

– Сама такая… Босиком лучше.

– Мама говорит, от этого грибок будет.

– Где? Опять улетел!

– На ногах.

– Да ну, нафик!

– Ничего не «нафик»! Босиком по асфальту нельзя.

– Так тут же покрытие.

– Всё равно – нельзя.

– Почему? Аська, хватит ворон ловить!

– А какой счёт?

– Пять – один. А ты дома босиком ходишь?

– Не-а… Мама говорит, ступни расшлёпаются.

Она забавно произнесла «стУпни», с характерным деревенским ударением.

Ее партнёрша запыхалась; опустив ракетку, предложила:

– Давай передохнём…

– Давай. Я только в лесу хожу.

– Где?

– Ну-у… Когда мы с мамой на пикник ездием.

– А… Всё равно босиком кайфно играть. Ты ж так носки пачкаешь, Аська!

– Мама постирает, – равнодушно парировала та.

 

Сыромятников решил вмешаться. Он обошёл забор корта. Передвигался бесшумно, кроссовки пружинили, как и резиновое покрытие, поэтому, когда его высокая фигура выросла у девчонок за спиной, те ойкнули.

– Мама-то постирает! – наставительно сказал опер. – Да только вот и самой пора уметь. Большенькая уже.

– А… я умею! – пролепетала, оробев, белоносочная.

Сыромятников внимательно посмотрел на вторую девочку. Та прыснула – бойкая! – спросила:

– А вы кто?

– Я? Я врач… – опер улыбнулся. – Ну-ка, признавайтесь, кто у вас тут ещё босиком в теннис играет?!

Сыромятников знал: главное – озадачить расспрашиваемого собеседника. Он не ошибся. Девчонки загалдели одновременно. Партнёрша Аськи говорила, одной ногой яростно почёсывая другую, при этом он видел, что ногти на ногах у неё, тринадцатилетней, крашены серебристым лаком. Мама надоумила или сама? Но он думал не об этом: мозг, как речная драга, яростно перемывал песок информации.

– …тётка одна, красивая такая. Она в третьей гимназии аэробику ведет! А больше никто. Сергей Игнатьич, тренер, не разрешил. А Анька тоже хотела, её засмеяли. А помнишь, пацаны хотели? Не, это не пацаны, это девчонки-ашки как-то кроссовки забыли. И этот, пацан взрослый! Да он пьяный был. А Яшка тоже играл босиком, когда у него Вано сумку с кроссовками отобрал… Ну, он ракетку у него только вырвал…

– Стоп! – строго сказал опер – Я ж врач, а не милиционер… Какой-такой Яшка?

– Да вон… – босоногая мотнула головой в сторону разминочной секции корта. – Он уже час там друга ждет.

Это было несомненной удачей. Сыромятников ещё раз очень внимательно оглядел её изящные, по-детски нежные, но уже довольно сильные ступни с низким взъёмом, серебристый лак ногтей… и, что-то буркнув, пошел в сторону разминочного корта. Точно: там сидел черноволосый парень, того же возраста, что и девчонки; сидел и тоскливо подбрасывал теннисный шарик на своей ракетке.

Разговорить объект не составило труда.

 

Через десять минут он, хныкая, сообщил, что прошлым летом на корт заявились двое «со Шлюзов», как представились, и попросили «поиграть». В итоге ушли с корта с сумкой и с новенькими кроссовками одного из играющих – то бишь его, и только что он успел, так это вырвать из рук грабителей свою польскую ракетку, купленную отцом. И то покарябали эту ракетку, пока отнимали. Пришлось выбросить.

– С красной резиной? – задумчиво спросил опер.

– Чего?

– Ракетка! С красной резиной, спрашиваю?

– Да…

…Погоняло одного было Круглый или Шуруп – в общем, что-то техническое; а вот второго «звали» коротко и смачно.

Вано!

 

Лариса Потапкина ходила по кабинету ПДН – инспекции по делам несовершеннолетних, как обычно, когда не было коллег, босиком. Её лодочки скромно стояли в уголке, у урны, дожидаясь того момента, когда она пойдёт домой под строгим взглядом замполита. Сыромятников просунул голову в дверь и сказал сварливо, подражая голосу Суп-Дракона:

– Опять, значит, того-этого?!

Молодая женщина вздрогнула и испуганно заскочила за стол – чтобы ног её было не видно; но увидев улыбающуюся физиономию опера, обиженно проговорила:

– Как тебе не стыдно, блин! Лучше б пластырь принёес…

– Зачем?

Она кокетливым движением показала ему голую пятку с кровавым пятнышком.

– Такой скандал устроил… тогда. Пришлось новые туфли купить. И я ноги сегодня все стёрла!

– Пластырь будет! – пообещал Сыромятников. – Не бойся, Маша, я Дубровский… Только услуга за услугу. Да не прячься ты за столом, в самом деле!

Она вышла из-за казённой мебели, присела, с наслаждением вытянула голые ноги. Сыромятников представил себе пытку испанскими сапогами, с чем могли бы быть сравнимы новые туфли, и преисполнился сострадания.

– Слушай, Лара… тут двух человечков надо пробить. По вашей линии. Которые по эпизоду с Полюшкой проходят. Сможешь?

– Конечно. Говори, кого.

Она развернулась к компьютеру. Опер заметил: двухцветность ступни почти исчезла, загар стал ровнее… Он улыбнулся, вспоминая сцену в дежурке, проговорил:

– Оба из района Шлюза – наш берег. Лет – от четырнадцати до шестнадцати, предположительно. Компашка тусуется в центре Городка. Погоняла – Шуруп, Гвоздь. Круглый… Второго точно – Вано.

 

Синий экран мигал белыми и жёлтыми буковками – здесь работали еще в примитивных программах; Лариса хмурила брови, разбирая геометрические буковки… Наконец выдала:

– Ну, эту тусовку я знаю… Записывай.

– Сейчас… ах ты чёрт, когда у вас в пэдеэне ручки нормальные будут?

– Купи. На весь отдел.

– Ага. И ручки купи, и ножки купи… Давай.

– Значит, Шуруп, или Болт. Денщиков Георгий Васильевич, пятнадцать лет, условник. Кража, статья…

– Это не надо. Адрес?

Она продиктовала. Сыромятников торопился записывать, но Лариса обескуражила:

– Бесполезно там. В адресе его нет, сбежал год назад, где шарится, неизвестно. Восемнадцать стукнет – в розыск подадим. Потом этот Вано. Ему пятнадцать лет, семья неполная, мать пьёт вчёрную. Дважды помещался в приёмник-распределитель, она забирала. Адрес вот… Записал?

– Да.

– Они как-то все шарики у магазина «Городок» полопали. У них там постоянная «стрелка».

– Мда-а… – пробормотал Сыромятников, пряча в карман бумажки. – Ну и контингент у вас… Прямо звери! Хуже, чем наши урки. Шарики лопают. Людей не едят?

– Валера, иди ты со своими шуточками!

– Лара, короче, с меня – палочка за раскрытие, ежели что. Поможешь встретиться? Хоть с кем-нибудь из двоих?

Лариса знала про труп девчонки, но ещё не знала про его связь с парочкой – не вся документация через неё проходила.

– Когда?!

– Прямо сегодня! – он с сочувствием посмотрел на её пламенеющие мозоли. – А я за пластырем сбегаю… Лады?

– Лады. Только ты запрос оформи в дежурке. Ну, как нужно: просим произвести проверку и всё такое…

– Понял. Уже бегу.

Сыромятников вскочил было в двери, но тут задержался. Спросил с глупой улыбкой:

– Так как ты говоришь, фамилия этого… Вано?

– Ва-ни-ден-ко! – со вздохом сказала женщина и осторожно потрогала пальчиком голую пятку. – Ох, чёрт бы их подрал, эти туфли!

 

Новосибирск, Академгородок; летнее кафе «Городок».

СЫРОМЯТНИКОВ, ЛАРИСА и ВАНО

 

Вечером в Городке аллеи и улицы набухают теплом и выбрасывают его, словно почки, целыми сгустками. Фиолетовый туман виснет меж сосен и тополей. Чернота кошкой спускается с крыш пятиэтажек. Массивные балконы притаились в сумраке, и их облезлое брюхо слегка освещено уличными фонарями. У кафе «Городок», под полосатым тентом, – мерцание огоньков сигарет, звяканье бутылок, всплески пьяного смеха. Светят спрятанные в листве клумбы круглые фонари. С рокотом пролетают по тротуару роллеры; движение группок молодых людей, похожих на косяки тропических рыб – трепещущих, вихляющихся, всё время в движении, – только на первый взгляд кажется хаотичным. Всё подчинено строгим законам. У кого с кем рамсы, у кого к кому базар. Кто сколько кому должен, кто кому и за что отвечает. Слово пацана на слово пацана – не слово пацана; вассал моего вассала – не мой вассал… Средневековье, замешанное на крови дикого леса и рафинированной холодности компьютерной игры, проросло здесь и цветёт, окрашивая ночь в причудливые краски маленьких трагедий.

– …я ему говорю: у тебя же кулаки – с мою голову! – со смехом рассказывала Лариса, мелкими глотками отпивая «Кока-колу». – А он всё своё: так пацаны же смеяться будут! Ну а ты дай им по башке, кто смеяться будет… Он так вздохнул и говорит: всем же не дашь!

– То есть они его сначала взяли на «слабо», что он босиком на дискотеку пойдет, а потом типа за отказ – на счётчик? – уточнил Сыромятников.

– Ну…

– Да. Дела у вас там!

Они с Ларисой шли по Морскому, хорошо зная, куда им нужно свернуть. Правда, женщина не была точно уверена, что они по адресу найдут точно того, кого надо. По своим каналам она навела справки – и удача маячила, конечно, хоть и неявно. Аркадий Эдуардович Ваниденко, оказывается, всё-таки объявился в Городке. Не только как фигурант кражи компакт-дисков, но и как постоянный обитатель своего прежнего места – гаражей за старым «Домом Быта». Часть территории выкупил какой-то предприниматель, огородил забором; хотел начать строительство. Но, как обычно, экологи подняли шум: ах, вырубят берёзки-ёлочки, поруха природе и так далее; стройку заморозили, бетонный забор скрывал её территорию от посторонних глаз, но, так как воровать там было нечего, кроме завезённых бетонных плит, то и охраны не было. Про этот участок хорошо знали в ОБНОНе, именно там ловили наркоманов и сбытчиков – и поэтому участок берегли, как некое поле, на котором сами собой произрастали любезные сердцу каждого сотрудника милиции «палочки».

Собирались, дули пиво или что покрепче, бренчали на гитаре.

 

Вот туда они и направлялись. Пока что – по «цивильной части» проспекта. Прошли магазин «Городок» с широкой площадкой летних кафе и фаст-фудов. Раскрашенные девочки шевелили разноцветными ноготками, напоминая актиний. По столикам ползали морские звезды; девочки– водоросли «при мальчиках» краснели косметикой на губах, постоянно готовых к поцелую. Морские коньки – на роликах проносились мимо, выгибая обтянутые майками спины, рассекая воздух бейсболками с торчащими назад козырьками… Мутно-зелёные и цветные кораллы бутылок перекатывались по асфальту или стояли – кустами, поднимая кверху пустые горлышки. Картина морского дна на Морском проспекте была абсолютно законченной.

– Да ты что, они, знаешь, тут… Они одну девчонку затравили, которая закаливанием занималась. Сначала они просто издевались, а потом к угрозам перешли.

– А почему? Ну, закаляется, босоножит…

– Потому, что, дескать, с голыми ногами – значит, шлюха!

– А! – засмеялся опер. – Слушай, на эту тему анекдот есть. Баба одна с любовником ночь провела, шир-дыр-дыр, утром возвращается домой, к мужу, с покаянием: вот так вот, изменила тебе… Разъярённый муж орёт: ЭТО пятиминутное дело! Я тебя спрашиваю, где ты шлялась всю ночь, шлюха?!

– Валера… какие-то анекдоты у тебя все пошлые.

– Ну, мать, прости. Не мы такие. Жисть такая.

Они уже свернули с проспекта и пробирались дворами. Туфли немилосердно жали. «Балетки» этим отличаются, тем более, что Лариса их ещё смочила жидкостью для разноски обуви, но это сыграло в минус: некачественная искусственная кожа высохла и съёжилась. И ей идти, конечно, было тяжко. Пробираясь сквозь траву, женщина морщилась. Они пересекли фронтир, где кончался забор, открывая вырубленную лысую поляну, штабеля бетона, и увидели то, что нужно. Троицу. Несовершеннолетние. Два пацана и девчонка. Так, понятно: пиво, тоник, гитара.

– Валера… вон, справа – Ваниденко. Вано!

Сыромятников кивнул. Остановил её.

– Ну-ка, погодь… я щас!

И зашёл с фланга – откуда его не ждали. Навыками спецназовца он не обладал, но проломиться через заросли ему удалось без особого шума. И появился перед компанией неожиданно, спросил оглушающе грозно:

– Привет, пацаны! Чо, курим-пьём?

Они опешили. Девчонка уронила жестяную банку. Полненькая, сама козявка, лицо круглое – таких Сыромятников называл «Коротконожко по фамилии Толстожопко». А с другого конца появилась Лариса – там пройти можно было по-человечески.

– Вано! – деловито проговорил опер. – Кончай отдыхаловку. Базар есть.

Обычно они начинали ныть: «А я чо-о?!», ковыряя асфальт носком массивной кроссовки. Но Вано, худенький, лохматый, с маленьким личиком, поступил иначе. Он вытаращил глаза, набрал полную грудь воздуха… и кинулся бежать. Серые, лохматые от пыли и неряшливости кроссовки замелькали, как казалось, над кирпичами и травой.

Догнать парня – при своем росте метр девяносто! – оперу не составило бы труда; но первый же метровый шаг пришёлся на брошенную бутылку. Она предательски покатилась под ноги… И Сыромятников поскользнулся, и грохнулся на неё, и раздавил в россыпь осколков, успев только гаркнуть:

– ЛАРКА!!!

Пацан выскочил в пролом бетонной стены и понёсся по Терешковой – по прямой. Это оказалось сподручнее для Ларисы: она рванула немного в другую сторону, огибая бывший Дом Быта, по асфальтовому проезду. На бегу, швырком в разные стороны, женщина сбросила туфли. В темноту, в кусты. И припустила за пацаном, которого успела настигнуть метрах в пяти – на тротуаре. Он и понятия не имел, что она тут появится.

Они бежали по освещённому месту – к перекрёстку. Мальчишка и босая старший лейтенант милиции в кителе с топорщившимися погончиками. Картина дня! Лариса верно угадала направление: вот Вано наклонился корпусом влево, рассчитывая ломануться в сухостойный березняк… Лариса храбро метнулась туда же, опережая по диагонали – она знала, что за берёзами тоже забор, проволочный!

И на тротуаре за поворотом улицы выскочила лоб в лоб – с Вано.

От неожиданности тот спутал ноги, пытаясь остановиться; да ноги заплелись, и Вано рухнул навзничь, вереща. Своим падением он сразу разбил группу пассажиров, выгружавшихся из маршрутки; а в такой группе всегда найдутся «сочувствующие».

Сейчас таковых оказалось двое – бабушка с букетиком анютиных глазок и мужчина с портфелем.

– Ай-ай, ай-ай! Што деится, што деится! – заголосила бабушка. – Убили сыночка! Шож ты ево бьёшь, девка?!

Лариса пыталась поднять отбивающегося Вано – он все не терял надежды убежать.

– Как не стыдно! – ворвался в разговор мужчина с портфелем. – Вы кто такая?! Почему детей избиваете?!

– Я офицер милиции, гражданин! – сквозь зубы ответила Лариса, жалевшая, что в такой ситуации опасно даже доставать наручники; пока она пыталась скрутить шустрому Аркадию Ваниденко руки.

– Офицер милиции и босиком! – загрохотал мужчина. – В общественном месте! Да вы как… как бомжиха какая-то!

– Рибёнка убивают! Люди добрыя, што деится!

– Кто ваш начальник?! Я буду жаловаться… Мальчик, убегай быстрей!

Напрошенный «дружинник», возможно, и дал бы Вано шанс, но в этот момент возник Сыромятников. Опера умеют общаться с народом.

– Минутку! Граждане, спокойно… Милиция! Гражданин, помогите поднять мальчика!

И как только тот, воодушевлённый, протянул было руки к извивающемуся на асфальте Вано, опер одним движением выбил портфель из рук доброхота, а потом склонился над ухом «товарища» и очень тихо сказал:

– Отвали, козёл, пока я на тебя самого наручники не надел!

Мужик шарахнулся в сторону – подбирать портфель. Бабка тоже отступала, комментируя одну и ту же тему:

– Осподи, босиком шлются, как нелюди… Осподи, до чего дожили.

Вано затих. Он понял: попался. В свете фонаря заполошно метались насекомые; Вано стоял понуро, Лариса только отдышалась, заметила: рука опера рассечена у локтя.

– Ты порезался…

– Да фигня. О ту бутылку…

Она поискала в карманах кителя платок, подала ему; опер стал промакивать кровь. Лариса утерла со лба пот.

– Ладно, ты поговори с ним, я пойду, туфли поищу… Только не светитесь здесь, сядьте куда-нибудь на скамеечку, ага?

 

…Туфли она нашла. Но обуваться уже не хотелось. Асфальт дышал накопленным за день теплом. Ступни нежились на его шершавой ладони. Лариса шла нарочно медленно; когда подошла к скамейке, Вано основное, видимо, уже рассказал про то, как они с Болтом год назад сумку «подрезали» и что сделали с чужими вещами, и как раз гнусил, тряся лохматой головенкой:

– А чо? Ну, сумку эту мы тогда Гусю отдали, а чо?! Когда на даче той бухали…

– На какой?

– Ну, Гусёвской… на которой он шарился.

– Дача чья?

– Не знаю! Мужика одного, с которым он познакомился… На Ельцовке Нижней.

– Что вы там делали?

– Оттягивались… С девками. Ну, сумку другую забрали, с бухлом.

Сыромятников сделал вид, что расслабился. Достал пачку сигарет; Вано жадно на них смотрел. Но опер не думал угощать.

– Слушай… а кто написал «ВАНО ЛОХ»?

– Да это Болт прикалывался. Говорит: типа твоя сумка будет. Нашёл… карандаш что ли, химический, когда первый раз бухали. Ну, на этой даче. Ну… дача ж типа как брошенная… Так, чисто по мелочёвке подобрали…

– Если брошенная, то при чём тут мужик, с которым Гусь знаком? Он не хозяин?

– Нет! Он нам, когда эта… когда мы дурканутую привели, он нам бухла дал, в своей сумке… А эта, Гусю-то сказал, чтоб мы туда, эта, потом… Тот Болту и говорит: девку доставите и дуйте! Ну, на эту дачу.

И когда пацан расслабился, опер резко хлестнул его вопросом:

– Где дача, адрес?

Вано съежился. Со страхом посмотрел на Ларису.

– На этой, мля, Рощинской…

Лариса слушала, устало кивала. Что-то в её памяти шевелилось, связанное с этой Рощинской! Но что, она не могла вспомнить… Как не смог вспомнить Вано адрес и описать местоположение речкуновской дачи, куда они привели несчастную девушку и где состоялся обмен сумок.

Сидя на скамейке, Лариса гладила босыми подошвами тёплый асфальт. Сыромятников поднял парня, показал наручники:

– Если не хочешь «браслеты», то веди себя прилично, ага?

– Ага. А эта… вы типа меня забираете? На зону?! А за чо?

– На беседу в Пэ-Дэ-Эн! – рявкнул Сыромятников. – А там решим. Ты в курсах, что «дурканутую», которую вы куда-то там неизвестно куда привели, грохнули?

– Как?

– Так. Труп.

Пацан онемел и стал как деревянный. Сыромятников держал его за локоть; Лариса увидела: по улице уже едет «УАЗик» автопатруля – бдительные граждане вызвали. Что ж, сейчас отвезут парня в отдел, они с Валерой официально допросят… Будет хоть как-то задокументировано, а если повезёт, то и новая информация выплывет.

 

Через три часа, когда на Морском уже гасили свои огни все питейно-едальные заведения, загулявшие компании расходились, Сыромятников с Ларисой сидели в ПДН. Женщина с невыразимым наслаждением избавилась от «балеток», опер с таким же наслаждением – курил, и не у форточки, а прямо себе так, за столом, стряхивая пепел в банку из-под кильки…

Вано был уже допрошен. По дороге он попытался было ерепениться: а чо, да чо, вы докажите! Я в отказ пойду! Я вам ваще ничо не говорил! Но Сыромятников ему объяснил: сейчас в Первомайском районе всю молодую уголовную шпану трясут. Ибо свидетели вроде как «первомайских», а не «шлюзовских» в грабителях признали. И хотя это не так, то он, Сыромятников, лично шепнёт кое-кому из эти «первомайских», что стрелки на них перевели именно Вано и Болт – и недолго после этого тем ходить с неоторванными головёнками… Там ведь не по кодексу, а по понятиям разберутся.

А фотографии мёртвой Полюшки, вытащенной из реки в рваных её одеждах, просто оглушили парня. И он, заикаясь, начал вываливать столько подробностей, настолько дьявольских, что Ларисе с Сыромятниковым впору было сейчас вызывать священника и окуривать отдел ладаном.

 

Опер молчал, а Лариса Потапкина, почему-то зябко кутаясь в китель, говорила – медленно, как бы рассеянно:

– …у них обоих алиби полное. Они, да, пошли на эту дачу, пристроились там, а потом решили по окрестным прошвырнуться. Жратву добыть и прочее… Тут их казаки и увидели, у них дружина такая есть в СНТ. Они – бежать. Так казаки их гоняли до полуночи по всему дачному кооперативу, пока уже у самой реки не хлопнули. В опорный на Ельцовке отвезли.

– А там, – хмыкнул опер, – с ними никто возиться не захотел?

– Точно так, товарищ капитан! Заперли в «обезьянник», он там, как ни странно, есть, и в шесть утра вынули. В общем, это никак не совпадает со временем предполагаемой смерти Евсеевой.

– А то, что они её привели, как быка на бойню, этому мерзавцу, ничо?

– «Ничо», Валера, именно что «ничо»! Ты прекрасно знаешь, что это доказать надо. Даже если сейчас наши в Бердске, которые Болта ищут, его возьмут, всё равно… «Чистосердечка», но любой адвокат поломает, как игрушку.

 

Сыромятников погасил окурок в пепельнице, потащил из пачку новую сигарету, поймал укоряющий взгляд Ларисы, буркнул:

– Да ладно те… проветрим. Давай по этому Гусю. Как говоришь, фамилия его?

– Хрустальный.

– Чё?! Я думал, это погоняло ещё одно…

– Нет. Хрустальный Андрей Густавович, потому и «Гусь». Одна судимость по малолетке за групповое изнасилование, потом по этой же статье засветился в девяностые. Семьдесят пятого года рождения. Жил с матерью на Академической, после её смерти в девяносто восьмом – один.

– А мать кто была?

– В Управлении делами СО РАН работала… в секретариате. В общем, парнишка балованный и со связями. Где сейчас, чего – неясно… в адресе нет.

Эту фразу они оба прекрасно знали: «в адресе нет» означает, что наряд квартиру проверил, никто не открыл; соседей опросили – нет человека! Вскрывать жилище или в розыск подавать пока оснований нет, хлипко всё.

– Ты знаешь, что меня волнует… – пробормотал Сыромятников. – Вот есть такой анекдот…

– Да пошёл ты, Валера! Нашёл время!

– А ты послушай. Мужик идёт такой и видит: другой на четвереньках ползает, у фонаря уличного. Он: что случилось? Да кошелёк потерял. Где? Да в автобусе. А что тогда тут ищешь?! Так тут же светлее…

– Молоток. Очень прямо смешно. И что?

– Так мы тоже ищем, «где светлее»… Я из ума выпустить не могу: вот, по словам Вано, как Гусь этот с мужиком нашим таинственным познакомился?

– Снял бабу, купили бухла, начали в Ельцовке место для… соития, – Лариса насупилась, – …искать. Забрались на эту горелую дачу.

– Вот! А потом голос с неба: «Кто такие? Стоять!» Баба убежала, Гусь остался. Почему?! И тот, его не видя, откуда-то там «сверху», всю подноготную вытащил из него. И сделал своим как бы рабом.

– Допустим.

– Потом эти два перца. Они его тоже НЕ ВИДЕЛИ. Только голос. Откуда-то. «Сумку оставьте. Перегрузите. Идите!» И так далее. И они, как барашки, пошли. Слушай, Лара, это же гипноз!

– Валера, не накручивай.

– А я тебе говорю: этот мужик с даром внушения, точно. И смотри, как он обставляет: никто его не видит. Ни эти два урода, ни Гусь. Есть только телефон, который мы не знаем.

– Распечатку можно по номеру гражданина Хрустального запросить, завтра писать буду.

– Да ни хрена нам это не даст, носом чую.

– Ну, да… Мутно это. А то, что он про дьявола начал нести… – женщина передёрнула плечами.

В какой-то момент задержанного ими Аркадия Ваниденко начало просто колотить. Он бормотал, что Болт видел там, на той даче, куда они привели девушку и дорогу к которой он, Вано, так и не вспомнил, мужика с головой козла на человечьих ногах, но с копытами, что это дьявол был и они – слуги его…

– Да херня это всё! Но… но капец, у меня ещё таких дел не было.

Он рывком поднялся из-за стола. Захватил пепельницу, опорожнил её в урну в углу кабинета. Вернулся к столу.

– Ладно… Завтра смотаюсь на эту дачу, где Вано с Болтом гужевали и где Гусь – тоже. Посмотрю там.

– Давай…

Оба они не подозревали, какую страшную находку готовит им следующий день.

 

А в это время Лидиев, сидя в своей квартирке на Балтийской, в микрорайоне Шлюзы, прижимал телефонную трубку к уху. Ухо потело и будто бы обволакивало разговор плёнкой.

– …да, Алексей Ипполитович, конечно, слушаю!

– Аснар Генрихович, мог бы вам и завтра официально отписать, но почему-то мне думается, что вам срочно эта информация нужна.

– Правильно думается!

Звонил эксперт-криминалист Спицын – тот самый, который изучал тело Евсеевой-Полюшки, извлечённое из воды.

– Ну, во-первых, её очень правильно, если так выразиться, в воду сбросили. Там есть такая заводь неподалёку, туда строительные отходы рабочие сваливали. Сами понимание, ядовитая химия… Она, кстати, верёвку-то и разъела!

– Понял, Алексей Ипполитович.

– Хорошо. Её потом течением и вынесло. Так вот, что хотел сказать-то… Про стопы. Там не только ампутированный мизинец.

– Что ещё?

– Фаланги пальцев повреждены. Чем – я точно не установлю. Характер повреждений… ну, можно сказать, зубами.

– Вы точно уверены?!

– Не знаю. Но это точно не механические какие-то… предметы. Зубы. Ну, как у большой собаки, если хотите. Однако по ряду причин могу предположить, что зубы всё-таки человеческие.

– Почему?

– В пятках стоп, обеих… и не только, многочисленные проколы. То есть ей прокалывали стопы. Икры также…

– Чем? Иголкой?

– Да нет. Похоже на заточенное шило. По фактуре повреждений. Вот то, что могу вам сказать.

– Спасибо, Алексей Ипполитович.

Эксперт помолчал. Потом тихо спросил в трубку:

– Значит, всё-таки маньяк, Аснар Генрихович?

– Не исключено. Я тоже только это вам могу сказать.

– Ну, Бог с вами. Извините за поздний звонок.

– Да ладно, спасибо. Доброй ночи.

Лидиев положил трубку и некоторое время сидел, уставившись на рисунок обоев – тёмные, с золотистыми скарабеями.

 

Новосибирск, Академгородок, утро вторника.

КАТЯ и СЕЛЕНА

 

На следующее утро Катя не пошла на занятия. Две первые пары были физкультурой, которые можно будет отработать за сто пятьдесят рублей, прислав видео «упражнений дома», а вторые две – коллоквиум, вместо которого можно было принести на экзамен реферат, что стоило на студенческом «чёрном рынке» рублей двести.

Всё это было теперь для Кати смешными деньгами… Она лежала под одеялом, и в утренних туманных снах, вперемежку с какими-то неясными рассуждениями, проходили обрывки вечера. Стелла Николаевна… Вот она танцует и смотрит на её ноги… Собственно, всё закономерно. Ноги – выражение некоей низменности, фетиш мини-обнажённости. Пальцы ступней – продолжение пальцев рук. Когда женщина прижимала их к своей груди, она использовала все эти возбуждающие механизмы, без сомнения, как человек, умеющий наслаждаться, она мозгом дополняла картину ощущений, и получалось это у неё неплохо… Катя вспомнила, что какой-то порнофильм, просмотренный ею в видеосалоне общаги еще в пору наступления эротики на советский образ жизни, назывался «Педикюрша», и там хозяйка упомянутого салона соблазняла клиенток именно таким образом: массаж ног, а потом – понеслось… Надо бы спросить у Бориса насчет порнокультуры – а там это как ?

Но мирный сон Кати был прерван.

Как обычно, не стучась, в комнату ворвалась Селена. Высокая, с птичьей головкой, блондинка с ослепительно-голубыми глуповатыми глазами, Селена была сегодня в очень короткой юбке и олимпийке: непонятное сочетание, если учесть еще незастёгнутые остроносые туфли на ногах, бряцающие по полу, как шпорами, застёжками ремешков. Подруга влетала к ней в комнату, плюхнулась на стол перед кроватью и спросила глупо:

– Катька, чо, спишь?

– Пляшу, – сонно сказала Катя, зевнула.

Потом всё-таки откинула одеяло и села на постели: лохматая, в ночнушке. Заспанно посмотрела на Селену.

– Селенка, ты чего? С утра пораньше…

Девица рассматривала её жадно. Её голубые глаза не выражали обычного откормленного равнодушия: они блестели как-то непривычно алчно. И тут Катя поняла: Селена разглядывала её голые ноги, от коленки до кончиков длинных пальцев.

– Ты чего?! – сердито спросила Катя, в голове шевельнулась нехорошая мысль. Это что, дежа вю, вариант Стеллы?!

Но Селена врать не умела. Она подняла глаза на Катю и выпалила:

– Катька! Дай, блин, заработать!

– Но… как?

– Как, как… Не придуривайся.

– Вот что, Селенка… Ты закури и рассказывай, – Катя пододвинула ей купленную вчера «Виржинию Слаймз». – Что случилось?

 

Жадно затягиваясь дорогими сигаретами, Селена рассказывала: по общаге ходят устойчивые слухи, что Катя нашла себе богатого папика, психа, который платит ей деньги. Большие деньги. Только за то, что Катя ходит перед ним босой (варианты: танцует, прыгает, бегает) и он, значит, валяясь на асфальте, целует ей ноги…

– Вот я и смотрю, чего такого у тебя в них… в ногах, блин! – вырвалось у Селены. – За что он бабки-то отстёгивает?

Катя расхохоталась. Так, что свело судорогой живот; она скомкала на животе ночнушку, закашлялась – потом разогнулась и лукаво посмотрела на девушку.

– Ты что, серьёзно? Нет, ну надо же, какая фантазия у людей. Уму непостижимо.

– А то я не вижу, что ты куришь и что покупаешь! – взвилась Селена. – Ты вон «Миллера» уже пятую бутылку в угол поставила! Он же почти полтинник стоит!

– Ну-ну… Ну, не полтинник, а тридцать пять. Хорошо. И что ты хочешь сделать?

Селена вскочила. Встала, скрестила ноги – тонкие и действительно длинные, с мраморной гладкой кожей.

– Слушай… – спросила она, облизывая узкие губы. – А за такие он сколько даст? Да я перед ним на столе станцую, если…

– Погоди, – Катя помотала головой, нашарила на столе свои сигареты и закурила. – Погоди… Ты разуйся.

Подруга молча вышагнула из туфель – как гусыня, сказал бы Борис. У неё были очень длинные худые ступни со слегка скособоченными большими пальцами, как у многих, привыкших к тесной обуви, и красноватыми пятками. Более того, Селена носила подследники, которые тут даже и снять не подумала – коричневым пузырем они сейчас оставались на ней.

– Ты для начала забудь про следики, – поморщилась Катя. – Он тебя убьёт, как увидит. Абсолютно бесплатно.

Селена стащила «следики» и спрятала их в карман олимпийки.

– Ну, как? – она несколько раз притопнула босой ногой, отчего получился смачный шлепок. – Так закайфует?

– Пройдись…

– Куда?

– По комнате!

Ходила Селена не лучше: шлёпала и стучала пятками. Катя вздохнула.

– Ну вот, придется тебя и походке поучить… Всё-таки, тебе зачем это?

– Я заработать хочу! –  взвыла девушка. – Почему одной тебе такой придурок? Ну поделись, что ты такая…

Катя поняла: от Селены ей не отвязаться.

 

ИНТЕРМЕДИЯ С ОПЕРОМ. Вторник.

Новосибирск, дачный район Нижней Ельцовки

 

Сыромятников шёл по дороге, ведущей от Бердского шоссе к реке. Изъеденный временем и колёсами асфальтовый серпантин струился между красноватых стволов сосен, густого кустарника и березняков. Глухие заборы, за которым глухо порыкивали цепные псы, гравий и щебень, застывшие навеки бетономешалки; всё здесь строилось поколениями, превращая кусок земли в неприступную крепость, но у многих, видимо, сил хватало только на ползабора и пару пошлых башенок в средневековом стиле. Жара лила с неба, как расплавленная смола; мошки кружились хороводом над головой – опер, сквозь зубы их матеря, смачно шлёпал себя по щеке.

Асфальт лиловел и дрожал, мерцая на подъемах. Где-то тут та самая дача, на которой «оттягивались» Вано с Болтом; куда их отправил Неизвестный, очерченный одним голосом… Опер уже понимал: дал, чтобы спровадить этих ребят подальше. Подальше от него и Полюшки.

Внезапно Сыромятников остановился как вкопанный.

 

На этой раскаленной сковороде-дороге, коричневой голой попкой на сером, сидел – весь загорелый до бронзоты! – крошечный пацан. Года два? Около того. Голенький. Сидел и, моргая глазами – от мошкары, что-то мусолил во рту, держа одной грязноватой, но цепкой ручкой.

Пацан сидел на самой середине дороги – и почти сливался с ней.

Задавят ведь… Просто не хватит тормозного пути.

Опер огляделся. Шоссе уходило извивом назад, а впереди сливалось в нитку на фоне леса. Тьфу, чёрт. Сыромятников присел перед малышом: большой, сильный, в джинсах и футболке.

– Привет, орёл… – пробормотал он. – Чего сидишь? Чего там жуёшь… Ну-ка, дай дяде… Ладно, ладно, не буду. Нельзя так на дороге сидеть. Давай я тебя отнесу к папе-маме.

Но, едва он протянул к малышу свои большие загорелые руки, как ОЩУТИЛ чьё-то присутствие рядом. Рывком поднялся, обернулся.

Позади стояла женщина. Лет ей было тридцать с небольшим, но черты постоянного пьянства уж коснулись обветренного, обшелушившегося от загара лица. На женщине был выцветший халат, а абсолютно плоские, грязные ступни спокойно попирали раскалившийся до жжения асфальт. В руке женщина держала вилы – причём в странной, полузанесённой манере.

– Вы что это, гражданка, – сухо проговорил Сыромятников, поднимаясь с корточек, – детей на дорогу одних выпускаете… Непорядок!

Она молчала, глядя на него чёрными цыганскими глазами. Потом что-то неразборчиво произнесла; подхватила малыша на руки. Только тут до опера дошло: баба глухонемая.

Он смотрел, как пацан все еще посасывает во рту пуговицу с каким-то затейливым рисунком. Которую так и не дал оперу.

Нахмурился.

– Ребёнка уберите с дороги!

Она странно улыбнулась; впрочем, как все глухонемые, они лишь УГАДАЛА смысл его речи. И с пацанчиком на руках пошла к ближним воротам.

А Сыромятников смотрел, как она прижимает голые подошвы к этом расплавленному, этому прогибающемся под его кроссовками, чуть ли не резиновому покрытию. Ноги у неё были чёрно-коричневые.

Он ещё постоял немного; вгляделся в табличку на заборе, за которым скрылась глухонемая с сыном. «1-я Рощинская». Номер 23. Значит… значит, номер 21 рядом. Справки успел навести: дача «горелая», хоть и не полностью; хозяин, ветеран, умер задолго до пожара, а родственники из Кемерово, похоже, так и не решили, что делать с этим участком. Больше такого места, по ориентирам, данным Вано, тут не могло быть: дома рядом вполне целы и обитаемы.

Этот участок оказался совсем никудышным. Именно здесь сходились две улицы Рощинских: первая и вторая. На этом крохотном клине, который обтекала выжженная щебенка, кособочился домишко. Одноэтажный, щелястый, тускло глядящий окнами, которые не пропустили бы больше света, даже если бы были заколочены. Белёные стены с трещинами сверкали под лучами солнца, толевая крыша побелела от сизых потёков. Пристройка выгорела начисто – торчат обугленные стропила; хорошо, пожарные поработали, не дали огню перекинуться на всё строение… Огород представлял собой сплошное море бурьяна. Какому дураку принадлежал этот бросовый во всех смыслах участочек, известно не было… Однако Сыромятников обошел хилый забор, что-то насвистывая. Потом легко раздвинул доски, зашел в ограду. Топор, косо воткнутый в жёлтое недоразрубленное полено. Пачка презервативов на крыльце – ещё в упаковке. Яркий металл раздавленных пивных банок. Да, место хорошее для пьяных компаний, которым уют не нужен.

Рассохшееся крыльцо скрипело. Опер осторожно поднялся по ступенькам и потрогал дверь; она отворилась с визгливой мелодией похоронного оркестра…

Собственно, в грязной «гостиной» с тахтой, стоящей на кирпичах, и полуразломанным диваном он обнаружил следы пиршества Вано и Болта – чётко по описанию выпитого алкоголя. И новенькую спортивную сумку «Найк», в которой они это унесли, обменяв на неё ту самую, с надписью «ВАНО ЛОХ».

Единственное, что точило мозги: а зачем убийце Полюшки нужна была эта хитрая комбинация с обменом сумок?

 

Спустя четверть часа из дачи, стоящей метрах в пятистах, под испуганным взглядом сторожа, Сыромятников набирал номер дежурки райотдела. Когда глухой голос откликнулся: «Дежурный Губанов слушает!» – Сыромятников проговорил:

– Миш, это Сыромятников… Ты слышишь?

– Да.

– Давайте выдвигайтесь в Ельцовку. Первая Рощинская, двадцать один… Я там жду.

– Чего там?

– Два трупака. Очень давние, похоже… – лаконично объяснил Сыромятников. – Миш, и ты эта… отправь кого покрепче, а? Ларку из пэ-дэ-эна не бери.

– А чего?

– Да трупаки эти… очень уж страшные. Понял, да?

 

Новосибирск, городская прокуратура. Вторник.

ИНТЕРМЕДИЯ СО СЛЕДОВАТЕЛЬНИЦЕЙ

 

На сердце у Валентины было неспокойно. С утра Наташа позвонила, сказав, что переночевала у подруги, хорошо поела – с тех пор, как она начала бегать босиком, аппетит у неё рос в геометрической прогрессии – и что она пойдет на пляж.

– На какой пляж, – запротестовала Валентина. – Вчера гроза весь вечер собиралась… Ливень будет!

– Ма, ну я ж не сахарная!

– Ладно. К шести будь дома! – отрезала Валя и положила трубку.

Ей предстояло ещё сидеть с архивными делами. С утра она съездила в архив облпрокуратуры – хорошо, Рамишвили позвонил своему другу, зам. облпрокурора, и её допустили без проволочек! – и привезла, буквально на себе, двадцать восемь томов уголовных дел. Эти коричневые, рвотного цвета папки сейчас громоздились на её столе, занимали стол Норшельда – низенького толстяка-следователя, делившего с ней казённое помещение – и даже стул для посетителей. Следователь попробовал было возмутиться, но Валентина так гаркнула на него, что он шарахнулся к двери и исчез; наверно, «пошёл по судам», как иногда называли свои отлучки прокурорские работники.

В ящике её шкафа лежали три котлеты, переложенные ломтями хлеба, – то, что она взяла с собой утром. Как и у Наташки, аппетит у неё внезапно увеличился – со вчерашнего дня она ела все подряд, она постоянно жевала; в буфете уже хихикали, видя её по четыре раза на дню с булочкой, компотом и сметаной, настрой на диету с овощным салатиком – насмарку, поэтому сегодня Валя решила скрыть обжорство от посторонних глаз. Но, понимая фатальность этого чувства, Валя не притрагивалась к котлетам с самого утра – то и дело рассеянно открывая… и снова закрывая проклятый ящик.

Надо было сосредоточиться на делах.

День этот её прошёл скучно – под пыльным плафоном кабинета, среди бумаг, убогой казённой мебели и тихо шуршащих за деревянной обшивкой тараканов. В кабинет пару раз заглядывали какие-то люди, которые слышали от погрузившейся в чтение Валентины одну фразу: «Незнаювышел». Телефон покорно опустил на пол тонкий мышиный хвостик, выдернутый из розетки… За окном падало давление, тяжелел прогретый воздух, насыщаясь влагой; тучи обхватывали город сине-фиолетовыми тисками, ветер умер, и тополя на проспектах застыли зелено-серыми мраморными изваяниями.

Было очень, очень душно.

 

Около пяти по коридорам горпрокуратуры пронеслась шаровая молния. Молния была растрёпана, боса, в мокром от пота платье. Молния влетела в кабинет в Петру Джоновичу, даже не постучавшись и испугав молоденькую секретаршу.

– Вай! Вала, Вала! Ти чиво?! – опешил начальник.

Как тогда заявление, Валентина шлёпнула на стол перед ним листок. Только теперь под ним оказались папки уголовных дел из архива – с десяток; поднялось облачко пыли.

– Вай, как много… Вала, рассказывай. Чиво такая злая?

– Петр Джонович! – голос у неё задрожал, но Валентина, опершись круглыми кулачками об столешницу, взяла себя в руки. – Подождите… Сейчас я всё расскажу. Только слушайте очень внимательно. Очень!

– Да слушаю, да, савсем слушаю…

Валя поправила очки, съезжавшие с потной переносицы.

– Четыре года назад на котловане у Горской обнаружен труп двадцатипятилетней Галины Кашкиной, студентки. Судмедэкспертиза установила: смерть произошла от удушения. Кашкина не была изнасилована, у неё оказались раздроблены тупым предметом пальцы ног, а также иголками проколоты ступни. На теле обнаружены многочисленные синяки от… от! – она не сразу подобрала нужное слово. – От агрессивных поцелуев и укусы.

– И что, Вала? Никого не нашли? Я помню…

– Никого. «Глухарь». Вела его облпрокуратра. Примерно в то же время в квартире в Ленинском районе найдены тела сестёр Габибовых. Глухонемые от рождения, наркоманки; обеим около тридцати. Тела на момент обнаружения связаны, причем лежат валетом, на ногах – следы укусов, причем собственных. Одна умерла от передозировки героина, вторая – от удушения. Пальцы ног обеих сломаны. Три года назад. В лесополосе за поселком сельхозакадемии обнаружен труп тридцатишестилетней Софьи Ливн, алкоголички. Смерть наступила от обильной кровопотери, в организме обнаружен следы снотворного и алкоголя. Изнасилована тупым твердым предметом, вероятно, бутылкой… На ногах – многочисленные порезы, подошвы ступней иссечены бутылочными стёклами. На икрах ног следы от ударов велосипедной цепью. Убийца не найден. Два года назад. Неопознанный труп в Обском водохранилище. Женщина лет тридцати пяти… Утонула! Но – обратите внимание: обширный ожог ступней, фаланги некоторых пальцев ног раздроблены.

Рамишвили замахал руками и даже отодвинулся от Вали:

– Вай! Зачем ты мне страсти-мардасти гаваришь, а?

– Ну послушайте ещё, Петр Джонович! – закричала Валентина, уже не сдерживаясь. – И вот восемь месяцев назад. В подвале строящегося дома на Никитина. Еще один «глухарь»!  С трудом опознали, тело было обезображено… Смерть от потери крови, ноги искусаны, изодраны, снят скальп. Эксперты обнаружили в крови и ранах следы концентрированного экстракта ва-ле-ри-а-ны! Удалось установить, что это некая Мария Туманова, студентка, ушедшая из дома на почве конфликта с родителями… А последний случай – в Советском районе. Я туда звонила, подтвердили. Из воды вытащили, молодая девчонка… с ногами не знаю, но всё очень, очень странно! Подозрение на то же самое! Там следователь Лидиев есть, он уверен! И мой мизинец…

– Чей мизинец? – не понял Рамишвили.

– Который… подбросили гражданке Шац! Лукерье Семеновне! И я её не успела проверить… В Советском районе как раз труп – с ампутированным мизинцем!

 

Из Вали словно выпустили воздух. Она устало пустилась на стул перед Рамишвили. Тот раскачивался в своём кресле, как бывало в минуты особенного волнения.

– Вай, Вала! И ты всё это раскопала? Вай…

– Петр Джонович! В городе орудует сексуальный маньяк, – с отчаянием заявила Валентина. – Самый настоящий… по масштабам, ну… я не знаю. Почти Чикатило! Почти Мосгаз! Только не оставляет следов, никаких зацепок. А вы знаете, что самое страшное?

– Что?

– У него крыша съехала на босых ногах! Я прочитала все эти дела. Внимательно… Все!!! Кашкину последней раз видели на уличной дискотеке: она танцевала босиком. Алкоголичка Ливн, по причине отсутствия обуви, всё лето ходила босая… Габибовы, видимо, тоже – накануне на пляже у них украли туфли, и они шли домой босиком, это подтвердила соседка. Туманова тоже выскочила из дома босой: отец запретил ей обувать туфли, купленные вроде как на его деньги! Вы понимаете, какой зверь ходит по нашим улицам… Достаточно ему увидеть босую девчонку, и она… она… обречена!

И Валентина разрыдалась – ливнем, бурным и продолжительным.

Наташка, наверно, уже дома…

 

К счастью, стоило Валентине переступить порог своего кабинета, как дочь сама позвонила.

– Ма! Это…

– Наташка, это ты?! Ты где?!

– Мы с Машей на дискотеке…

– С тобой всё хорошо?!

– Да, мам…

– Фу, как ты меня испугала…

– Да ну, мам… – озадаченно ответила дочь. – Мам! Сегодня гроза будет, да?

– Ну, похоже, да.

– А можно, я у Маши останусь? Мы с ней завтра хотели босиком по лужам гулять…

– Ну… ты… – что-то запершило у Валентины в горле; секунд двадцать она боролась с собой, потом выдавила: – Ну, останься… Только утром мне позвони на работу, слышишь?!

– Ага, мам… Ну, пока!

– Пока.

 

Новосибирск, Академгородок, среда.

КАТЯ и БОРИС

 

Продавец, молодой парень с бирочкой на лацкане, с искренним интересом следил, как Катя напяливает на ноги злосчастные «следики» (отобранные у Селены) и примеряет роскошные босоножки с ремешками: ремешки опутывали всю ступню, а центральный шёл между большим пальцем и остальными, открывая Катину ножку всем взглядам. Отлично!

– Я беру, – Катя сдернула ненавистные клочки чулочной ткани, швырнула их в урну; и протянула туфли продавцу. – Вы спрячьте в коробку, я босиком пойду.

Он с прежним удивлением упаковал обувь за три тысячи в коробку и отдал Кате. С удовольствием прошествовав по прохладным полам всей супермодной галереи «Венеция», девушка вышла на улицу. До пивбара – минут пять хода.

Борис её уже ждал. «Первая утренняя трубка» дымилась у него во рту; он готовился к отъезду в город: пиджак, галстук. Прихлёбывал чёрный «Гиннес» из бутылки. Катя небрежно бросила на стул пакет с обувью, потянулась к приготовленному пиву:

– Потом покажу… Ты оценишь! Ну, что с Селеной? Умираю от нетерпения. Ты её, наверное, умотал: на занятиях я её сегодня не видела.

Борис пожал плечами, усмехнулся.

– Что ж… можно сказать и так. Она…

– Начинай с начала! Вот вы встретились на Морском…

– Ну хорошо. Да, встретились. Она естественно, пришла в своих копытах. Мне пришлось отправить её обратно – разуваться: сверхзадача была в том, чтобы в город она уже приехала босой, не имея возможности отступить… Я лишил её спасательного круга.

– И она что?

– О! Ты бы видела её глаза! Стоит она вся накрашенная, в короткой юбке и топике и босиком на остановке, спрашивает меня, округляя свои голубые ангельские глазки: мы что, ТАК В ГОРОД ПОЕДЕМ?! Я говорю: да. Она: а в метро, мол, не пускают… Я говорю: а в метро мы и не поедем. Мы на автобусе. Тут она поникла совсем. В «восьмёрке» забилась на самое крайнее сиденье… ноги прячет под него. Красная как рак. А тут еще попалась нам на Ине разговорчивая бабуля. И…

– И что?

– Господи… дай пиво попить! – Борис победно блеснул глазами. – И она углядела Селенин прикид. Ты ведь знаешь таких бабок: она немедленно начала ею, Селеной, восхищаться. Какая, мол, молодец, девочка, да босичком, да в такую жару, да, мол раньше-то и молодежь обувки не знала, обувку берегли… и для здоровья полезно…

Катя захихикала, представляя себе Селену, с каменным лицом и лбом, покрытым потом, выслушивающей всё это в переполненном автобусе. Пытка!

– … в общем, когда мы высадились на Речном, она была уже никакая. А тут – город! Это тебе не Городок! Пролитое пиво, растаявшее мороженое, окурки… Я запихнул её в маршрутку, где на неё принялся откровенно глазеть какой-то парень. Потом вышли на Доме Ленина и пошли.

Борис раскурил погасшую было трубку; он щурился на обычное солнце, заливавшее всё вокруг расплавленной желтизной, и рассказывал, будто о сокровищах Али-Бабы:

– … она-то думала, что я пройду с ней метров сто, вручу две заветные бумажки и отправлю домой. Щас! Я её потащил через центр.

– На вас оборачивались? Представляю: ты в драных джинсах и майке и Селена при полной косметике, но голоногая… Та ещё парочка.

– Ты знаешь… Оборачивались. Но немногие. Как я вычислил из этого эксперимента, отступление от норм приличия интересует лишь некоторые категории людей. Тинэйджеров в возрасте от шестнадцати до двадцати, затем молодых людей от тридцати до сорока… И некоторые группа от пятидесяти, причем последние относятся к этому скорее одобрительно. Согласна?

– Не знаю. Я не фиксировала, кто на меня, например, смотрит. По возрастным категориям.

– А ты начинай. Это уже твоя работа… Ну, мы обогнали молодую женщину с девочкой лет двенадцати. Потом, когда сами остановились у киоска, они обогнали нас… Я слышал, как девочка маме что-то говорила, кажется: вот, мол, смотри, босиком идут! Причём едва ли с благоговейным ужасом. А через двадцать метров мама, такая эффектная блондинка лет тридцати пяти, не выдержала. Видимо, она тоже страдала от каблуков. Она разулась, причем несмотря на довольно строгий брючный костюм, и пошла так впереди нас.

– А девочка?

– А девочка – нет. Видимо, тип Селены. Потом они свернули во двор, и всё.

– Бедная Селена…

– Ещё бы. Где-то у Дома Быта она стала жаловаться, что стёрла ноги. Что устала. Я посадил её на лавочку и внимательно исследовал подошвы – врёт…

– Ей это понравилось?

– Не думаю. Во всяком случае, если бы я занялся с ней сексом за кустами, это было бы ей понятно…

– Ты так думаешь?

– Я это вижу! – отрезал Борис. – Вот тебе еще одна загадка. Мужчина, ну, допустим, не мужчина, парень… массирует девушке виски. Плечи. Шею. Руки. Это всё понятно, это можно объяснить, правда? И тут на людной улице, на скамейке, он массирует ей ступни. Реакция – шок, слабые попытки освободиться… как будто я делаю что-то неприличное. Почему? Потому что то, что я делаю, необычно.

– А почему она покраснела как рак? Она блондинка, а блондинки плохо умеют скрывать румянец.

– Это я знаю. Почему покраснела – догадайся сама, с трёх раз.

– Ну хорошо… И дальше?

– А дальше… Дальше я сказал ей, чтобы она не выёживалась, иначе я её тут же отправлю домой без денег. И мы зашли с ней в пивнушку. В заурядную пивнушку с кафельным полом и пивными лужами. Она, видно, от жары да с горя выпила бутылку крепкой «Балтики». И выдала мне весь набор доморощенных комплексов, которыми, видно, её потчевали в детстве. Что ходить босиком везде, кроме пляжа и леса, неприлично; что можно порезаться или подхватить грибок, что на западе этого никто не делает, что это – признак бедности. В ответ я ей показал свежий номер журнала «Деньги» с фотографией Кэтрин Грэм…

– Это кто?

– Владелица «Вашингтон Пост», медиамагнат, красивая и сумасшедше богатая женщина… На фото 1971-го ей 50 лет, и она, в строгом тёмном платье, рассекает босиком по полю с клюшкой. На корпоративном пикнике своей редакции.

– Её это впечатлило?

– Очень. У твоей Селены куриные мозги… Итак, мы пошли по ночным клубам. Вот здесь был шок. В один, кажется, «Наутилус», её не захотели пускать. Охрана мямлила что-то насчет того, что у них в кедах и спортивной форме в клуб не пускают… Хотя ни кед, ни формы.

– И что ты сделал?

– Пока Селена не знала, куда девать свои ноги и сама – куда деться от стыда, так как дело происходило в вестибюле, я углядел одну весьма размалёванную девицу… ну, из постоянного эскорт-легиона и предложил ей двадцать долларов. Она ту же, при всех, сняла колготки и туфли и прошла мимо охраны. После этого было не о чем разговаривать… Потом были ещё клубы и ещё.

– Боже… Бедная Селенка!

– Селенка твоя с горя напилась во втором же клубе, «Урарту». Три коктейля «Розовый бык»! Она полезла танцевать на стол и всё такое. Под конец ей самой понравилось – и она стала приставать к своим знакомым девицам и сдирать с них обувь…

– А как… как её знакомые? Их же у неё море, и все «клубятся»?!

– Почти все, э-э… не то чтобы восхищались, но говорили: «Во!», «Кайфно!», «Класс!» и всё тому подобное. Прикольно, мол. С двумя своими девчонками они даже станцевали на сцене, причём туфли так и летели. Эффект толпы: за полчаса я насчитал уже с десяток разутых девушек.

Катя вздохнула. Да, тема неисчерпаема… Но это всего лишь очередной эксперимент.

– Ладно… В общем, она хлебнула здоровой жизни.

– Она избавилась от скольких-то граммов мнительности, – поправил Борис. – С точки зрения психоанализа это очень ценно.

– Сейчас, поди, спит…

Борис глянул на свои часы-брегет, щёлкнув крышкой и отбросив ею яркий солнечный зайчик.

– Боюсь, её только недавно выпустили из вытрезвителя.

– Как?!

– Я дал ей обещанные доллары и посоветовал за сотню рублей заказать такси. Но она решила сэкономить… И пошла в метро. А в метро босых не пускают: техника безопасности. Её остановил милиционер. Тогда наша хмельная Селена не нашла ничего лучшего, как задрать до ушей платье и сказать ему: «Мент, ты чё? Какие туфли? На мне и трусиков нет, вишь?!» Естественно, её сразу же забрали.

Катя рассмеялась. Грустно рассмеялась. Вот и эпилог.

А Борис хитро улыбался.

– Ну, что в итоге-то? Эксперимент закончен или…

– Только начинается, – серьёзно сказал он. – Посмотри сюда!

И он раздёрнул молнию сумки, стоявшей под столиком. Катя склонилась над ней и обалдела: в сумке лежали туфли. Красные, белые, чёрные, потрёпанные и не очень, с высокими каблуками и шлёпки, сланцы и сандалии. Кажется, тут не было ни одной парной.

– Ты… ограбил помойку? – изумилась девушка.

Он усмехнулся снова, неторопливо закурил.

– Нет. Когда я недавно сидел в «Трёх шестёрках», есть такой клуб на левом берегу… то разговорился с одним из администраторов. Он пожаловался, что в летнюю пору, когда девчонки и вправду иной раз разуваются во время горячих танцев, они лишаются туфель. Причем всегда одной – правой ли, левой! Такое ощущение, что там орудует маньяк. Никто ничего не может понять, но – мелочь, в милицию не заявляют.

– Да! Вот дела!

– … и я вышел покурить. Тут мимо меня проскальзывает какой-то пухлый парень с такой вот сумкой. Я всего лишь окликнул его и сделал шаг. Но он чего-то очень испугался и бросился бежать… выронив эту сумку.

Катя еще раз непонимающе посмотрела на эту обувь.

– Но зачем ему это? Ведь непарные туфли даже не продашь…

– А затем. На сей раз, радость моя, мы с тобой столкнулись с изнанкой ЭТОГО ВОПРОСА. И это лишь подтверждает мою теорию… Если допустить, что желание ощутить радость хождения босиком служит некоей составляющей сексуальности, стрункой… то должны быть и люди, чутко реагирующие на эту струнку.

Кате вдруг стало не до смеха.

– Борис… а ты, случайно, не такой же… ну, я имею в виду…

– Я знаю, что ты имеешь в виду, – холодно оборвал он её. – Если это так, то от одного вида твоих босых… и очень красивых ног у меня штаны должны быть уже мокрые. Но это, извини, не так. Пощупать я не предлагаю, верно?

Катя сконфузилась. Уткнулась в кружку с пивом.

– Ну да.

– Вот и здорово. Что ж… Завтра четверг? О, по четвергам в клубах обычно рэп-день. Мы пойдем с тобой ловить этого маньяка!