ПИРШЕСТВО БОСЫХ (законченный вариант). Глава 15. Женщина, мужчина, ребёнок
ИНТЕРМЕДИЯ СО СЛЕДОВАТЕЛЕМ.
Новосибирск, Советский район, Нижняя Ельцовка, дачи. Пятница
Лидиев в задумчивости стоял перед домом-развалюхой, отгородившимся от него ветхим забором, как окопами с умирающей ротой. Зачем он приехал сюда, на место гибели двух человек, которые, как уже установили, когда-то были женщинами около тридцати лет? Он мог и не приезжать. Действия их под свой контроль взял Малышев, только вчера было совещание. Дело по Евсеевой закрыли, дело по Шиловой забирает городская прокуратура. А это вот, с двумя телами, тем более закрыто: трупы так идентифицировать и не удалось. При пожаре в подполе полопались банки с соленьями, рассол вылился и довершил процесс разложения…
Какого чёрта он ехал по шоссе, потом шёл по извилистой дороге меж сосен, стянувших под свои тяжёлые кроны густое зелёное тепло, духоту и комарьё… Галстук серебристого цвета давил шею, туфли под штанинами светло-голубого костюма сдавливали пальцы: новые, не разношенные. Но с другой-то стороны – именно здесь пьянствовали малолетки, проходящие по делу Евсеевой. Неужели случайно? И тут вот Валерка Сыромятников неделю назад этого пацанчика маленького обнаружил да его глухонемую мать! Казалось бы – ну что толку, мало того, что сказать ничего не сможет, какая из неё свидетельница… Но каким-то чутьём следователь понимал: ЭТИ зачастую видят больше, чем «нормальные», у них процесс восприятия действительности иной. Может, и выпадет счастливая карта…
Вот он приехал и стоит. Вокруг – словно мёртвая деревня. Высоченные краснокирпичные хоромы недостроенных новорусских особняков – если в них кто-то есть, то только пара охранников, если есть охранники, значит, они беспробудно пьют и дела им ни до чего нет… Сзади, через улицу, тоже на песчаной пустоши, стоял какой-то дом, полуразвалившийся, неаккуратный; Лидиев сомневался, живёт ли там вообще кто-либо: он сейчас минут десять скрёбся, стучался в калитку и фальшиво-приветливо кричал: «Хозяева-ааа!»
Следователь потащил из кармана портсигар с новой порцией «вкусных» сигареток и внезапно услышал:
– Ба!
Он обернулся. Позади, раскорячив на асфальте босые крохотные ножки, стоял голенький пацан лет двух-трёх, не больше. Он что-то держал во рту и показывал грязной ручонкой на дом; вот перекатил это что-то во рту, заложил за щёку и ещё раз сказал:
– Дада! Ба!
Лидиев присел на корточки. Взгляд у мальчишки, загорелого до черноты, светловолосого, был тем не менее вполне осмысленным и даже проницательным. Следователь взял его за ручку, доброжелательно проговорил:
– Привет, малыш! А где мама твоя?!
Мальчишка помотал головой и показал рукой куда-то за спину. Лидиеву пришлось дать ему палец, за который ребятёнок смешно ухватился и, цепко переставляя ножки по асфальту, пошёл за ним к тому самому безмолвному строению.
За ними уж наблюдали. За недоложенным кирпичным забором стояла женщина в косынке. Серое, землистое лицо, измятое и иссечённое морщинами. Провалившиеся, потухшие глаза. Плотно сжатые губы со шрамом, рассекающим рот почти надвое. В руке женщина держала вилы, воткнутые в землю, – и следила за подходящими немигающим взглядом.
– Здравствуйте! – смиренно проговорил Лидиев. – Я следователь прокуратуры, моя фамилия…
Он убедился: женщина ничего не слышит. И не сможет ответить. Не имитировала: она дёрнула головой тем характерным жестом, который сразу выдает глухонемого. Лидиев кашлянул и протянул ей удостоверение – в руки.
Она внимательно изучила карточку, потом сощурилась, поморщилась болезненно, протянула одной рукой корочки Лидиеву, а второй указала через дорогу, издав глухой горловой звук.
– Да! – Лидиев поспешно кивал, помогая самому себе речью. – Да, по поводу этого… этой смерти. Я сейчас… сейчас!
В его папке под мышкой чистой бумаги, даже бланка протокола, не было – Лидиев обругал себя за небрежность. Поспешно нашёл в кармане пиджака сложенный вчетверо лист бумаги. Что это? А, понятно… Сквозь бумагу проглядывали тёмно-фиолетовые следы слегка косо, летяще набросанных строф. Лидиев вынул ручку и, порвав лист на узкие полоски, написал на одной из них печатными буквами – сначала адрес на Рощинской.
Она прочитала, кивнула. Так, знает. Хорошо, пойдём дальше.
Будь бы она без этого досадного недостатка, можно было бы попросить пройти в ограду, поговорить обстоятельно… Кстати, а хозяин есть? Из сарайки в глубине доносился храп чудовищной силы, валялись перемазанные в болотной жиже резиновые сапоги и пустая водочная бутылка. А он – тоже глухонемой? Но, как бы то ни было, с ним сейчас тоже не поговоришь.
В ЭТОМ ДОМЕ УМЕРЛИ ДВОЕ ЛЮДЕЙ. ВЫ ПОМНИТЕ, КОГДА ЭТО БЫЛО?
Она напрягла глаза; Лидиев с ужасом увидел, как собирается в морщинки бугристая, словно мёртвая уже кожа. Такого процесса полураспада женской красоты, и со столь близкого расстояния, он ещё не видел… Поняв всё, женщина закивала. Тогда Лидиев снова написал, выставил ей перед глазами:
КОГДА??? ГОД НАЗАД, МЕСЯЦ, НЕДЕЛЯ?
Ткнула пальцами в слово «год», подняла один тёмный палец. Понятно.
ЛЕТОМ? ЗИМОЙ? ВЕСНОЙ? ОСЕНЬЮ?
Пожатие плечами. Палец заскользил от «лета» до «осени», пару раз вернулся, замер на «осени». Уже хорошо!
ПОЖАР БЫЛ ТАМ! ПОМНИТЕ?
Энергичные, судорожные кивки.
ВИДЕЛИ ЛИ ВЫ КОГО-НИБУДЬ ПРИМЕРНО ДНЯ ЗА 3-4 ДО ЭТОГО? ТАМ, НА ЭТОЙ ДАЧЕ?
Сердце у него ёкнуло. Женщина снова кивала; малыш заинтересованно следил за их «разговором», что-то увлечённо посасывая. Следователь черкал размашисто, не жалея обрывков:
РЯДОМ? ИЛИ ПРЯМО В ОГРАДЕ?
В ограде, показывает она, в ограде. Хозяин дачи? Убийца и поджигатель одновременно? Но хозяин умер два года назад… Значит, этот человек – не он. Тогда кто? Случайный гость? Но кто в развалины заберётся?!
«ЖЕНЩИНА… МУЖЧИНА… РЕБЕНОК». Она ткнула пальцем в слово «МУЖЧИНА». Тогда следователь начал выбрасывать своим пальцы, обозначая возраст. Выходило что-то около тридцати пяти. Военный? Она похлопала руками по своим плечам, явно имея виду погоны. Лидиев попытался уточнить, какие, военные, или милицейские, или какие-то ещё, но тут кончилась бумага; он показал ей исписанный листок и ручку, но она лишь развела грязными, в потрескавшихся и лопнувших мозолях руками. В этом доме не было ни бумаги, ни даже карандаша, наверное. О чём тут говорить…
Кивнув, Лидиев присел перед малышом. Его чумазые слезящиеся глазёнки смотрели на мужчину лукаво, с искрой, непривычной для таких золотушных детей; следователь ощутил укор совести и вдруг вспомнил, что коллега сегодня по доброте душевной сунул ему пару таблеток «от запаха», и одну он съел, а вторую… Аснар с трудом нашел в кармане белый кружочек, пахнущий ананасом, отряхнул от табачных крошек и протянул малышу.
Это был обыкновенный душный, затянувший небо предгрозовыми тучами день. Даже на этой дороге, среди зелено-жёлтых полей, всё казалось серым. И вдруг словно солнце сверкнуло ярко и рассыпалось яркими брызгами: этот маленький, грязный, бронзовотелый мальчик… улыбнулся!
Он улыбнулся, держа в ручонке «конфетку»; Лидиев уже поднялся на ноги, не ожидая благодарности, и тут малыш, сунув руку в рот, вынул оттуда что-то и подал кулачок следователю! И не просто подал, а, издав непонятное: «Дада! Пу!!!» – махнул ручонкой в сторону зловещей развалюхи…
Лидиев опешил. Взял ЭТО из протянутой ручонки. Улыбнулся ему неумело, поднялся с корточек, хотел что-то сказать женщине, да вспоминал; и, только помахав рукой, пошёл прочь.
Пройдя метров десять, он разжал ладонь. На ней лежала металлическая пуговица от джинсов с непонятной английской надписью и изображением здания в виде греческого храма – та, что малыш сосал во рту и которую он наверняка нашёл в злополучном доме.
…А ещё через двадцать метров Лидиев тихо выругался. Он решительно присел на торчавший у обочины пень. Содрал с себя штиблеты, развязал серебристый галстук, сунул его в карман. Стянул носки, подвернул штанины… и, свернув в сторону деревни, с наслаждением зашагал по тёплой деревенской пыли, мимо ельцовских заборов и остервенело брешущих собак – босиком. Ноги его стали черны, пыль обжигала пятки, но Лидиев жмурился от наслаждения и вспоминал точно такую же ставропольскую станицу, такую же пыль и огромные подсолнухи за такими же щелястыми заборами.
В конце концов, кто тут знает, что он – следователь? А с этой женщиной он ещё пообщается. Надо будет позвонить в местное Общество инвалидов, они пришлют ему сурдопереводчика, так будет проще! Уйдёт на это дня два-три, но женщина расскажет ему гораздо больше. А вот с малышом… Тут кого привлекать в качестве «переводчика» с детского на обычный язык? Воспитательницу из детсада?! Ну ладно, «дада» – это «дядя», ясно. А «пу-ф-ф»? Нет, это не выстрел… Следователь мысленно разговаривал сам с собой, при этом шевелил губами, беззвучно. И движение собственных губ подсказало: это огонь. Вспыхнувший огонь, резко. Поджог… Ребёнок видел поджигателя. Но вот что с этого возьмёшь, не на опознание же его брать!
Новосибирск, район Шлюзов плотины ГЭС.
ЛАРИСА и ФЕДОРА ТИМОФЕЕВНА
Дома «на Шлюзах», как зовут микрорайон, прилегающий к правому берегу Оби у плотины ОбьГЭС, резко отличаются от ухоженных академгородковских «хрущёвок». Вроде и проект Н-55 один и тот же, но в Городке разноцветные коробочки с лепниной на балконах, а тут – унылые пятиэтажки развитого социализма и, вместо сосновых двориков, поля с жухлой травой, вытоптанной стадами бесхозной ребятни. Лариса поднималась по лестнице как раз такого дома. Чёрные матерные граффити на стенах сливались в сплошной узор, изяществу которого могли бы позавидовать полотна Энди Уорхолла, а в потолок упирались, опровергая законы тяготения, обгорелые спички – крохотные ракеты эпохи подъездных пьяных компаний, забавлявшихся этим аттракционом.
Вообще-то Лариса самовольно приехала с дежурной машиной райотдела на Шлюз, отпросившись у начальницы ПДН «к зубному». Никакого формального предлога опрашивать мать погибшего Ваниденко, того самого Вано, у неё не было: дело закрыто. Какое-то внутреннее сомнение, засевшее в сердечке занозой, не отпускало её с того дня, как ей рассказали – нет, не показали, а именно рассказали о смерти пацанов…
Она и сама не знала, что ищет. Хотя не совсем так: про Ваниденко она уже многое знала, тщательно и иногда неформально переговорив с его корешами. Да, в тот день он ехал к ним «на хату»; позвонил из телефона-автомата, сказал, что «бухло достал»; они были уже основательно «датые» – адрес ему назвали с ошибкой, потом долго материли друг друга… Но сделать было ничего нельзя. Парень своих друзей не нашёл. Блудил по микрорайону, решил заночевать в каком-нибудь подъезде, где и сделал первый глоток смертоносной гадости. Потом его, вероятно, оттуда шуганули. Пошёл к гаражам. Продолжил… До конца.
Но, чёрт… Это была какая-то обыкновенная водка, слишком обыкновенная – по этикетке – и дешёвая. А Аркадий Ваниденко, несмотря на своё куцее образование и такой же кругозор, мечтал «жить красиво». Среди своих восхищался виски и джином, хотя вряд ли пробовал и то и другое в оригинале! А тут какая-то «палёнка»! Ну, не сходилось одно с другим…
Дверь в квартиру номер семьдесят пять, на самом последнем этаже, оказалась приоткрыта; её буро-зеленый цвет нагонял тоску. Встречать гостя на порог выползли два коричневых таракана – они задержались тут, шевеля усами, увидели Ларису и, не сговариваясь, юркнули обратно.
Женщина вздрогнула от острой брезгливости, но пересилила себя и постучала.
– Хто тама? – донёсся из глубин квартиры слабый голос. – Это ты, Мишка? Каз-зёл драный, чо приперся… Заходи, говорю, убью щас тебя, козла…
Она вошла в замусоренную прихожую с жёлтыми от грязи обоями. Чуть было не принялась разуваться – по привычке. Прокашлялась, сказала в пустоту комнаты за дверью с треснувшим матовым стеклом:
– Я из милиции, Федора Тимофеевна! Лариса Потапкина, отдел профилактики несовершеннолетних.
Толкнув дверь, она вошла, одёрнула форму. Полумрак квартиры с задёрнутыми шторами сначала показался сплошным туманом; потом туман рассеялся. На продавленной тахте, в почётном карауле разномастных бутылок, уже пустых, лежала совершенно голая женщина лет пятидесяти. Сама по себе эта картина казалась малоэстетичной, в придачу тело, истерзанное целлюлитом, покрывали синяки; хозяйка подняла голову, туманно посмотрела на Ларису… узнала – и откинула на грязную подушку лохматую голову:
– Ои-и-и, горе мне, горе-и-и! Сыночка мово убили-и-и! Сыночка родного-о-о…
При этом она убедительно почёсывала голый живот.
Лариса оглянулась. Подумала. Потом решительно подошла к окну и рванула одну из пыльных, загрубевших от нестиранности штор вниз. Та с треском, обсыпав женщину поломанными креплениями, упала в руки. Этой шторой Лариса прикрыла пьяную голую Федору, смотреть на которую сил не было, потом отыскала взглядом свободный табурет; присела на самый край, стараясь не занимать на липкой его поверхности более одного квадратного сантиметра.
–Федора Тимофеевна, я пришла о вашем сыне поговорить! – твердо сказала женщина, сжимая на коленках папку с бумагами. – Вы слышите?!
Безутешная мать снова подняла с подушки помятое лицо:
– А чо разговаривать? Умер сыночка мой, меня одну оставил… Дай мне воды, а?
– Где?
– Да, нах, сиди… я сама.
Она тяжело села на кровати. Спустила грязные толстые ступни на пол, нашарила тапки и пошла к облезлому буфету; найдя там кружку, что-то деловито выбросила пальцем – Лариса догадалась, что! – и жадно выпила. Вода проливалась, текла по её животу и бёдрам, собираясь лужицей у ног.
– Федора Тимофеевна… вы бы оделись!
– А чо такого? – булькая водой, отозвалась та. – Чо, бабу голую не видела? Во, буду ещё одеваться тут… расфуфыриваться… нах…
– Я пришла вас спросить… вы ничего такого в день гибели сына не замечали? Или перед этим днём… Странного? В его поведении?
– Еб*ть-капать, конечно! –Федора Тимофеевна, морщась, вернулась на тахту, опрокидывая по пути бутылки, села, поморщилась; и всё-таки закуталась в штору, из приличия. – Ох… болею я! Как сыночка помер, так боле-ю-у…
– Федора Тимофеевна! Я вас спрашиваю: вы что-нибудь такое замечали?
Тетка прищурила заплывший глаз.
– А чо замечать-то? Этот каз-зёл его и убил… да…
– Какой?
Лариса поспешно открыла папку, доставая бумаги, и этим всё испортила. Федора Тимофеевна, как подрубленное дерево, повалилась на тахту, завыла:
– Ой-и-й-я-а-а балею!!! Плохо мне, плохо… – и внезапно вполне практично добавила: – Четушку поставишь – расскажу.
Женщина вздохнула. Об этом и предупреждала её Бабка, которая – единственная! – знала о предстоящем визите. Из нагрудного кармана Лариса извлекла плоскую бутылку водки «Князь Игорь», 0,25 л, и с отвращением поставила её на другую табуретку.
Это вернуло «болеющую» к жизни. Она снова села, сорвала зубами пробку и одним глотком вылила в себя полбутылочки. Утёрла обветренные губы, потребовала:
– Халат дай!
Лариса, обернувшись, передала ей с пола лежавшую там, по виду, какую-то тряпку. Федора прижала её к отвислой груди, да так и осталась – скромница. Хрипло пояснила:
– Вот как он мне эту хрень принес, так и болею…
– Какую хрень? – теперь Лариса боялась сделать лишний жест, спугнуть.
– Ну как? Он, кода вечером к корешам пошёл, он ко мне забегал… Он же ла-асковый у меня был! Вот. А я на него нашумела, – тут из заплывшего глаза, по синеве, выкатилась взаправдашняя слезинка; мать всхлипнула. – Нашумела… Беги, говорю, козёл, за бутылкой – вишь, плохо мне! А он, эта…, говорит: мать, у меня с собой бухло есть.
– Откуда?
– Ага. Я тоже говорю: бухло откуда? Каз-зёл, говорю, мои деньги взял, с пенсии… Нет, говорит, мать, мужик один дал. Он и раньше ему давал. Он ему девку, тот – пузырь.
– Девку… А зачем, вы не…
Федора Тимофеевна визгливо засмеялась – и тахта заскрипела, рождая подозрительное шуршание за собой, у стенки.
– Ха! Ну ты даёшь… Девку зачем?! Ха! За болтом в томате…
– Федора Тимофеевна, я вас слушаю. Рассказывайте…
– Щас… – она ещё хлебнула из бутылки. – Ой… Херово-то мне как! Вот, значит… Дал, значит, бутылку. Говорит, не парься, маманя, у меня ещё одна. По-братски, сказал, мамань. И ушёл, да. Сказал: я щас на «верхушку» сгоняю, там пацаны ждут. Да, ласковый был…
Она замолчала, потерянно уставившись в угол комнаты, забросанный грязным тряпьём и пластиковыми тарелками с остатками пищи.
– Федора Тимо…
– А ты не понукай! Я на вашу ментовку, знаишь чо клала?! Сына мине не уберегли, пидоры, бля… Ладно. Короче, в тот день Мишка пришел. Ну, друг мой. Тоже с пузырём. Потом Егорыч… А он потом пошёл, он ему деньги дал. Не знаю, где взял – а вернулся, они уже никакие…
– Кто «он»… Кто «они»? – Лариса чувствовала, что от смеси запахов пота, перегара, гнили и ещё какой-то особенной вони голова у неё кружится. – Вы, если можно…
– Можно Машку через ляжку… Да. Набухались-то мы тогда. А через день, да, я его пузырь нашла. Вот сюда, под тахту закатился. Бля, пролился весь… Ну и выпила, чо осталося. Так как начало живот резать! Всё… помирала. Едва очухалась. Я-то и разлила половину-то. Маленько выпила.
– Почему «скорую» не вызвали? – искренне удивилась Лариса.
– «Скорую»? Чо? – алкоголичка тупо уставилась на неё, а потом махнула рукой. – А… Пропили «скорую». Телефон-то пробухали совсем. Я чуток оклемалась… вот…
Она ещё что-то говорила, а Лариса торопливо сопоставляла факты, продираясь сквозь пелену головной боли. Так. Мать его пила эту подаренную спустя сутки, когда сын мёртв был уже.
– Федора Тимофеевна! – превозмогая отвращение, Лариса придвинулась к этой голой, грязной, пропитой женщине. – Вы не видели, ваш сын один пришел? Или с кем-то?
– Видела! – пьяно усмехнулась та. – Конечно. Я-то это… постирать хотела, во. На балкон-то вышла, а он, смотрю, с сумкой к кустам бежит. Ну, там у нас… во дворе. А там мужик стоял. Да.
– Вы можете его описать?
Из мешанины мата, невнятных слов, путаных характеристик Лариса поняла: Ваниденко с кем-то был. Этот стоял в кустах и внимательно следил за пацаном. Зачем?! Тот подошёл к нему к сумкой, о чём-то поговорили, и мужчина дал ему подзатыльник. За что?! Непонятно.
Как бы то ни было, а приметы кое-какие она сообщила. Мужчина рослый, метр восемьдесят будет. Широкоплечий. Волосы светло-русые, короткие. Одет был в белую рубашку, чёрные джинсы с блестящими пуговицами, серые кроссовки. Ни усов, не бороды, ни родинок, ни татуировок… «Чистый» очень. В больших тёмных очках на пол-лица. Сигареты дорогие были в нагрудном кармане рубашки – он доставал пачку с иностранным словом, яркую, дал Ваниденко две штуки. И еще – шёл он по кустам бесшумно. Как бы между травинок. Как просачивался…
Лариса очнулась от той картины, что встала у неё перед глазами. И быстро вытащила из папки бланк опроса свидетеля, которые захватила из отдела.
– Давайте мы это запишем, Федора Тимофеевна… – пробормотала она, нащупывая по карманам ручку.
И охнула: черт, она же осталась в отделе. Дефицит ручек был бичом милиции: их перестали выдавать лет десять назад, и поэтому каждый норовил «взять-пописать». И когда она уходила, Линёв, их новенький сотрудник, как раз спросил ручку – протокол подправить. Она отдала ему её – а сама выскочила, потому что дежурка во дворе уже готовилась отъехать…
– А у вас ручки нет…
Она спросила это и поняла, насколько это дурацкий вопрос. Алкашка смотрела на неё кротко, бессмысленно, как младенец. В этой квартире с остатками мебели, драными обоями и голодными тараканами сложно было бы разыскать даже карандашный огрызок.
Но всё-таки уходила она не с пустыми руками. Обёрнутую бесплатной газетой из чужого почтового ящика – да простится ей эта кража! – она несла злополучную бутылку «Сибирской тройки», от содержимого которой отравилась Федора Тимофеевна. Женщине повезло: она выпила не более полстакана, поэтому выжила. На дне бутылки злобно плескалась ещё пара прозрачных капель. Ну, экспертиза точно покажет наличие яда. И, может, отпечатки какие тут будут – эту бутылку трогали только три человека: Вано, его мать и тот, который её пацану дал! Да, кстати, теперь понятно, почему Вано не ощутил подвоха: «Сибирская тройка» – марка элитная. Дорогая. Вот и расщедрился, мать угостил…
И самое, самое-то главное! Или неизвестный ей человек дал Ваниденко две РАЗНЫХ бутылки – и тогда тот почему-то первую, дорогую, матери оставил. Не сходится. Альтруистом Вано не был. Дорогое бы себе оставил. Или – что казалось ещё более страшным: дали две одинаковых бутылки «Тройки», из одной пила мать, из другой – парень, и умер, но… но убийца за ним следил и, дождавшись конца поставленного им жестокого спектакля, подменил бутылку в мёртвой руке…
Ничего, она завтра же зайдёт к этой женщине. И составит протокол. И убийцу ребятишек можно будет хотя бы подавать в розыск!
Новосибирск, фирма «Озирис».
БОРИС и ДРУГИЕ
Борис снимал с ног и рук Леночки провода. Девушка испытала явное облегчение; она села на кушетке и так и осталась сидеть будто бы в позе «смирно»: маленькие ступни прижаты друг к дружке, ручки сложены на худеньких коленках, взгляд карих глазок ровный, равнодушный, корректный.
Она молчала. Только на щиколотке, под белой нежной кожицей с пушком, билась синяя венка.
Борис небрежно бросил на стул гроздья аппаратуры, присел к компьютеру. Пощёлкал кнопками и спросил устало:
– Так значит, Леночка, без обуви вам некомфортно?
– Да.
– Вы никогда не ходили босиком?
– Кроме пляжа – нет.
– И дома?
– Я хожу в тапочках.
– И вам никогда родители не предлагали побегать «босичком»?
– Мои родители такими глупостями не занимаются.
– И вы никогда не обращали внимание на то, обуты или разуты прохожие на улице?
– Нет.
– И в общественном транспорте?
– Нет!
– И вас возмущают «босоногие люди в публичных местах»?
– Да.
– Почему?
– Потому, что это глупость какая-то…
– Но вы спокойно относитесь к такому порядку в офисе.
Она смутилась. Начала прятать глаза и голые ступни – под лежанку.
– Ну-у… Раз так сказали!
– Но вы и за его пределы так выскакивали, насколько я знаю!
– М-м… Я не подумала… Поддалась чему-то. А вообще, мне стыдно.
– Отчего?
– Не могу сформулировать!
– Вот и хорошо.
Она явно была не дурой: по маленькому личику пробежало выражение досады – она догадалась.
– Вот я вас и поймал, Леночка! – сухо сказал Борис, демонстративно закрывая на экране файлы. – Вот и поймал… Во время исследования вы упорно говорили, что босых ног для вас не существует, что это для вас просто некие приспособления для ходьбы. А тут выясняется, что вас раздражает публичная босоногость. Так если вы не обращаете на неё внимания, так какого же чёрта она вас раздражает?!
Девушка молчала. Она с самого начала была самой тихой и на первый взгляд старательной исполнительницей необыкновенных условий. Аккуратно разувалась каждый день ещё за дверями и входила в офис, неся в руках босоножки и пёстрые носочки. Делала гимнастику. Улыбалась. И так далее. Милая, приветливая – светлошерстый пушистый зверек. Лисичка. И всё это время она чувствовала себя «некомфортно».
Внезапно Борис развернулся к ней на стульчике. Резким движением схватил её голую ногу, приподнял и утвердил к себе на колени. Его сильные смуглые руки стали с какой-то подозрительной жадностью тискать босую ступню девушки, сгибать и поглаживать пальчики; на её лице отразился испуг.
– Скажите, Леночка… – хрипло произнес Борис. – Вы дорожите своей работой?!
Она сглотнула какой-то комок и молча кивнула.
– Если вы не дадите мне ЭТО сделать, я пожалуюсь, и вас уволят! – быстро подсказал Борис, оглядываясь на дверь. – Я хочу обсосать пальчики ваших ног, идёт? Целиком… Ну-у, давайте их сюда, кисонька…
Она вздрогнула; но тем не менее поддалась этому движению. Борис нагнулся, приблизил губы к её бледно-розовой, чистенькой ступне… Леночка сидела, вцепившись побелевшими руками в кушетку.
Внезапно он резко прекратил это своё движение. Так и не коснувшись. Сбросил ногу девушки с колен, как надоевшую игрушку, поднялся. И почему-то другим, сразу же утратившим нарочитость голосом спросил резко:
– Вам это было ПРИЯТНО? Мысль о том, что я сейчас сделаю?!
Она мотала головой; в глазах блеснули слёзы. Она сжалась на кушетке. Словно ожидая удара.
– Почему вы мне это позволили?!
– Я… я не знаю…
– Почему не закричали, в конце концов?!
– Вы… выпустите меня. Пожалуйста!
– Выпущу! – холодно пообещал Борис. – Но сначала кое-что вам скажу. Вот, видите, на компьютере – ваши результаты по тесту Коха – Бенеша. Это не я их толкую, их обработала мощная программа. Анализ утолщения линий, «лишних» штрихов… Вы можете мне не верить. Но это так! Вы хотели нарисовать ДУПЛО чуть ниже середины ствола! И это значит только одно. В возрасте от десяти до двенадцати лет, – он безжалостно смотрел ей в глаза, склонившись и прожигая её насквозь бешенством, – В ЭТОМ возрасте вы подверглись акту сексуального насилия или попытке такового. И вы были БОСИКОМ!!! Вы сейчас отторгаете этот факт, изгоняете его из памяти, но вы обманываете СЕБЯ! И вам приятно, когда ваши голые ножки ласкают, только вы не можете себе это позволить…
Леночка ещё делала какие-то попытки сопротивления. Не глядя на Бориса, она попыталась отбиться:
– Это что-то из серии: «Если Вы нарисовали летящую ворону, значит, вы в детстве упали с качелей»… Да… Прямо какой-то фрейдизм утрированный у вас…
Она дрожала; он выждал эту паузу, как на сцене, и нанес последний удар.
– Если бы так! Но я вас проверял по двенадцати разным тестовым методикам. Программа, в отличие от меня, бес-прис-траст-на! Случайные, встречающиеся менее трёх раз признаки отбрасывает. Выявляемые одновременно идут в спарке! У вас везде – везде, слышите? – везде ожидание агрессии, подсознательный страх, психологическая травма и образы босых, босых, босых… и агрессия, ощущаемая от этого процесса! Карты… тьфу, тесты не врут.
И добавил, также после паузы, кислой, как стакан уксуса, отвернувшись:
– Я вас не задерживаю. Дверь открыта! – бросил Борис, стоя к ней спиной.
Она сорвалась с коричневой кушетки, как торпеда, вылетевшая из торпедного аппарата. Грохнула дверь. И почти сразу же приоткрылась: бритая круглая голова Виталия Олеговича заглянула в каморку.
– Чего это вы c Леночкой наделали? – почти весело спросил он. – Не помешаю?
– Нет. Проходите… А что?
– Она босиком домой убежала, – сообщил директор изумлённо. – Вот, Лиана побежала за ней, туфли отдать, а она… так и не догнали. Нет, она, конечно, у нас самая такая, кто спокойно воспринял… Но всё-таки!
– Так, издержки психоанализа, – рассеянно ответил Борис. – Вы что-то хотели?
– Ага. Сейчас.
Директор устроился на кушетке, держа в руках толстую синюю книгу в кожаном переплете, с тиснением. Показал её Борису.
– Не читали ещё?
– О, простите, забыл… да, помню, вы просили взглянуть.
Директор протянул ему книгу. Визитёров за эти дни в «Озирисе» ощутимо прибавилось, и каждого Катя мило просила оставлять в книге отзывы.
– Это наша, э-э…, жалоб и предложений. Вот, почитайте, что пишут!
Борис открыл тяжелую обложку, кисловато отдающую настоящей кожей. Неровные строчки и каллиграфия; маркер и простая шариковая ручка; тонкие извивы паркеровского пера и небрежный фломастер.
«Только в вашей конторе поняла, что босиком — это здорово! Мила».
«Сначала я очень удивилась, но потом поняла, почему вы все тут босые. Это приятно, хорошо и располагает к общению. Так держать! Ксения Сергеевна, клиент».
«Необычно, и что-то в этом есть. Господа, советую подавать на грант! Исп. Дир. Союза риэлтеров, Абрамов».
«У вас такие шикарные девчонки! Я прихожу уже третий раз, чтобы полюбоваться. Где вы набрали ТАКИЕ НОГИ? Витёк».
«Испытала настоящий кайф. Никогда ещё не ходила босиком в таком месте и с такой компанией. Хотелось пригласить вас всех, босоногих, в гости! Вика и подруги».
«Премию – г-же Козодоевой. Сексуальная походка, ноги фотомодели. Ура. Группа товарищей».
«После вашей фирмы стала ходить босая на работу. Меня повысили. И квартира у вас тоже хорошая, спасибо. Купила. Алеся Ж.»
«Приятно чувствовать себя не клиенткой, а женщиной с красивыми ногами. Это – благодаря вам. Спасибо, ребята! Алла».
«Вы, конечно, с ума сошли, но это круто. Ребята из «ИМПЭКС-МЕДИА».
«Устраивайте конкурс «Мисс Ноги» – у вас получится не хуже, чем продавать квартиры! Благодарный покупатель».
Борис просматривал записи; дошёл до конца. Директор следил за ним. А потом сообщил, усмехаясь:
– Я тут с одними посетителями тоже побеседовал… Двое молодых людей второй раз приходят. Хотя ничего не купили. Не видели их?
– Нет.
– Это студенты. Они, оказывается, безумно любят босиком ходить. Дома им родители не разрешают, по улице – стесняются. Вот и к нам приходят для этого!
– Допустим… И что?
Директор как-то странно, криво усмехался.
– Я того… ну, надавил на них… Ну, или разговорил.
– И какую же страшную тайну они вам поведали, Виталий?!
– М-м… Ну, они такие простодушные. Что на уме – то и на языке. В общем, побосоножат у нас, в компании, так сказать… А потом вроде бы так возбуждаются, что… гм, как вам сказать?
Борис посмотрел на него слегка устало. Потер виски.
– Да, я понял. Позади конторы есть беседка. И кусты хорошие… Да?
– Точно! Я это и хотел сказать!
– И что вы с ними сделали?!
– Что… Ну, того… Отругал.
– Очень плохо. Ну ладно, Виталий Олегович, что-то ещё?
– Да, извините… Я, собственно, к чему начал про это? Вот тут цифры.
Он достал из книги заранее вложенные листы, поморщил лоб и с торжеством сказал:
– Борис Дмитрич, за эту неделю по объёмам продаж мы превысили показатель прошлых трёх месяцев на двадцать семь процентов!
– Да вы что?
– Точно! Я всё посчитал… Если так и дальше… То у нас рентабельность выйдет под триста процентов. И, знаете, какая мысль возникла…
Директор объяснял довольно путано; Борис закурил трубку, кивал – и подсказывал. Изредка. Виталий Олегович сам, без чьей-либо подсказки говорил крамольнейшие вещи, за которые ещё неделю назад мог бы прослыть по крайней мере сумасшедшим.
В риэлтерской фирме «ОЗИРИС», определённо, произошел тектоничечский сдвиг.
Но… слишком быстро. И Борис сам не знал – радоваться этому или огорчаться.
…Он уже закончил обработку файлов, когда зашла Катя. Она сегодня в качестве секретаря подменяла заболевшую Ольгу Ипполитовну – у той поднялось давление. Девушка устало опустилась на кушетку.
– Представляю, каково обычному офисному планктону! – пожаловалась она. – Если бы я сегодня целый день в туфлях пробегала…
– Как психологическая температура в коллективе? – не глядя на неё, поинтересовался мужчина: он высматривал какие-то кривые в графиках на экране.
– В норме. Лиана сменила гнев на милость. Втирается в доверие. Сегодня в перерыве говорит: какие у вас ножки приятные, Катюша. А потом со мной босиком сходила в кофейню. И даже бровью не повела.
– А Оксана?
– Держит глухую оборону, по-прежнему. Правда, Карина вытащила её всё-таки в курилку один раз. О чём говорили, не знаю.
– М-да… Я не проследил.
– Слушай, говорят, на следующей неделе их начальник службы безопасности возвращается из отпуска. Бывший военный. Мы его тоже разувать будем?
– Начальник СБ, – пробормотал Борис, по-прежнему отрешённый, – по распоряжению Ираиды, работать будет пока… удалённо! Мешать не будет.
Девушка хмыкнула, посмотрела на провода с «напульсниками», лежавшие на коричневой глади кушетки.
– А Виталия и Сергея ты тоже… тестировать будешь?
– Обязательно. Только сначала – женщин.
– Почему?
– Интереснее. Мужская психика более примитивна и прямолинейна. А у женщин – многовариантность.
– Да-а, по Леночке ты сегодня катком, похоже, прокатился. Ушла босая. И лицо – как в бочке дерьма искупали.
– Бывает…
Неожиданно он обернулся к ней на вертящемся стуле – весь. Довольный. Подёргал себя за бородку.
– Мы делаем, Катя, дело, на которое Ираида бы убила несколько месяцев и деньги – на целую свору спецов по персоналу.
– Какое? Что мы узнали о компании?
– То, что Лиана и Карина не столько работают, сколько ищут среди клиентов богатых мужиков и любовников, и с дальним прицелом. Что на продажи им плевать. Что Леночка…
– Она же с таким удовольствием…
– Защитная реакция! – Борис щёлкнул пальцами. – Синдром «первой ученицы». Плюс огромное желание, чтобы ей поласкали ступни. Тщательно скрываемое!
– Ты… ты это ей сделал?!
– Катя, я тебя умоляю. Я ведь не удовлетворяю личные «хотелки», я работаю. Мы с тобой – работаем.
– Гм. Ну да. Так что же – Леночка?!
– Карьеристка. Ради того, чтобы выслужиться, мать родную продаст. Это не то чтобы опасно… но начальником её, например, я бы не поставил.
Девушка покрутила головой. Ей в какой-то момент захотелось тоже оказаться на этой кушетке, с проводками на руках и ногах.
– Ну что… Рабочий день заканчивается. Виталий уехал. Ты сегодня опять забираешь Хон?
– Отнюдь. Слушай… – Борис рассмеялся. – А и правда. Ну его всё к чёрту. Давай закатимся в «Шанхай», а?
– Один из самых дорогих китайских ресторанов города? А пустят?
– Перестань. В элитных заведениях такого рода дресс-кода де-факто нет. Нет, конечно, голым и грязным не пустят… но это же не о нас!
– Давай.
…Спустя примерно час они сидели в подвальном этаже старого здания на Красном проспекте. Ели том-ям, свинину в кисло-сладком соусе с рисом и проростками пшеницы. Катя с удовольствием прижимала голые ступни к гладкому и довольно холодному полу.
– Слушай, патрон… Расскажи о себе!
– Интересно. Ты никогда об этом не просила.
– А вот – попросила! А то ты обо мне почти всё знаешь, я болтала много… а я о тебе – ничего!
– Ну… Что тебя интересует?
– Всё! – ответила девушка с полным ртом. – Где родился, кто родители, чем занимаешься… кроме этого исследования.
Борис неторопливо ел. И тут он тоже гурманствовал: каждый кусочек свинины прожёвывал со вкусом, смакуя.
– Тут, Катюша нет ничего интересного. Родился в Новосибирске, в Дзержинском районе. Родители – оба скромные инженеры, работали на Приборостроительном. Единственный ребёнок в семье – живя на сто двадцать инженерских «рэ», родители второго заводить не решались. Отец хотел, чтобы я тоже стал инженером, «Занимательную физику» Перельмана подсовывал… Ну, видишь, в семье не без урода. Вырос конченым гуманитарием.
– А французский язык откуда?
– Так в городе есть две французских школы. В одной… – он назвал номер, – я благополучно отучился.
– А как учился?! Хорошо, плохо?
– Тебя и это интересует? Ни так, ни эдак. Середнячок. С тройки на четвёрку перебивался. Я тихим мальчиком был.
– Так… ну а «про босиком»?
Мужчина глянул на неё серьёзно. Задумчиво покрутил палочками для еды – он ими великолепно пользовался.
– Да я значения этому вопросу не придавал, если честно. Обыкновенное советское детство, в обуви.
– Хм… Откуда такой интерес?!
– Да ниоткуда, Катя. Просто пришло в какой-то момент.
– Стоп! Ты же как-то говорил, что начинал учиться на инязе!
– Да. В Иркутском институте иностранных языков имени Хо-Ши-Мина. Этот дедок, его скульптура, в окружении мраморных детей, в холле у нас стояла. Мне туда поступать учительница посоветовала школьная, наша.
– А почему тогда психология?! Ты по этой специальности закончил?
– Нет. Как-то не захотелось быть учителем… Тогда ещё распределение в сельские школы было, Катя! Даже из иняза.
– И ты бросил институт?
– Да. Осел в Иркутске, квартиру снял. Мама с папой деньги дали.
– Подожди… – девушка вспомнила. – Тогда же почти все в армии служили. А ты?
– А я – нет. Сердечная аритмия. Серьёзно! У меня ещё в школе установили, так что «белый билет» дали сразу. А сейчас – вот куда-то подевалась… Так, что дальше? Потом выиграл грант по линии Московского института психологии. Каким-то чудом. Окончил заочно, за три года, потом получил эту французскую стажировку… Ну вот, родители и умерли, когда я по парижам болтался. Они оба сердечники были.
– Печально… но… Но ты же вернулся. И сразу психологом?
Говоря это, Катя вдруг ощутила какое-то смутное желание. И свою голую ступню под столом положила на ступню Бориса; и начала её гладить.
Тот на минуту отвлёкся от еды. Налил себе терпкого вишнёвого вина – им подали целый кувшин.
– Кать… Вот ты меня сейчас соблазняешь, да?
– Играю!
-– Хорошо ты играешь. Ты же понимаешь, что у меня внутри происходит?!
– А ты терпи! – засмеялась она, не прекращая своего занятия.
– Эх, Катя… Ты же понимаешь, что, если бы не было у меня эротического интереса к ступням, я бы никогда мне заинтересовался феноменом их прилюдного оголения?
– Понимаю. Значит, тебе их хочется целовать?
Она впервые чётко и явно сформулировала этот вопрос. На щеках Бориса, худых и обычно ровно-белых, играл румянец.
– Не только. Я бы их сосал, лизал, целовал… Грыз! Ну, давай, давай. Второй ногой, давай.
– Я тебя так доведу…
– До оргазма, – просто сказал он, – но что делать? Сам, можно сказать, напросился.
В какой-то момент девушка убрала ноги. Совсем. Назад. Налила и себе вина; потягивая густую жидкость, прищурилась, проговорила:
– Патрон… Чёрт! Мне приятно тебя соблазнять. Приятно массаж ступней от тебя получать. Я ведь понимаю, что ты готов дальше делать. Но я не то чтобы не хочу…
– Понимаю. Ты хочешь. Но боишься. Что возникнут новые отношения, а ты к ним не готова.
– Верно!
– Вот и я – пока не готов. Я тебя понимаю.
Катя откинулась на мягкую спинку дивана. Обвела глазами зал с красными фонариками, фигурками китайских пагод из необожжённой глины и вазами.
– Ты не ответил… А когда ты в Новосибирск вернулся?
– Ну, в конце девяностых, скажем так. Тут у вас компания появилась, тренинговая. Помнишь, я ездил на ночной тренинг? ШЕРП. Школа Естественно-Рационального Поведения. Молодые ребята. В какой-то мере восприняли мои наработки. Предложили контракт. Я вернулся. Правда, подрабатывал первое время.
– Кем?
Борис усмехнулся. Принесли тофу – тоже с каким-то соусом. Подцепил палочками ароматный кусок.
– Распространителем кормов для животных. Ну то есть развозил.
– Ты и машину водишь? А она у тебя есть?
– «Хонду» водил, японочку маленькую такую. До сих пор в гараже у знакомого стоит.
– А чего ж ты… зачем нам тогда Хон?!
– Ну, Катя… ты что. Я люблю, когда шофёр за рулём, а я могу посвятить время своим мыслям. А не правилам дорожного движения.
– Понятно…
Они продолжали трапезу, а мысли Кати текли ровно, как полноводная река, и так же спокойно. Только одна из них, эдакое бревно, крутящееся поперёк течения, заботила: где Селена, не видно её слишком долго!
Советский РОВД.
ЛАРИСА и СЫРОМЯТНИКОВ
…В отделе к пяти вечера, зависшего над Городком тёплым пуховым платочком, осталась только Мария Егоровна. Бабка домой не стремилась, жила одиноко – внуки её и дети разлетелись по вузам да военным училищам; сейчас Мария Егоровна пила чай, по-крестьянски вприкуску, и по давней привычке сбросила шлёпанцы, оставшись в своих легендарных красных носках.
Однако Бабка удаче Ларисы отнюдь не обрадовалась.
– Ишь, чё удумала! – сурово сказала она. – Ну закрыли дело, и шут с им! А тебе всё неможется…
– Мария Егоровна! – почти закричала женщина. – Да его же УБИЛИ, вы понимаете?!
– Убили – не убили… – та вздохнула, – а конец один… Ну что, найдёшь ты этого мужика-то. А окажется – он в кусты-то по-малому ходил. И сигаретку дал-то запросто так. И алкашка на суде возьмёт да от слов своих откажется… Мало ли такого бывало уже!
– Я же объяснение завтра возьму!
– Ну, завтра ты, положим, дежуришь…
– Нет, завтра Колька дежурит, я его неделю назад подменяла.
– Всё равно завтра никто этим заниматься не будет. Давай, девка, так сделаем: ты бутылку эту схорони покамест…
– В отделе?
– Ага, разбежалась! Домой снеси, аккуратненько. А потом объяснение напишешь, как положено, оформишь, что эта баба тебе якобы сама бутылку-то и отдала, вот. И мы через следствие всё это начнём… Поняла?
Мария Егоровна поднялась, мельком глянула на тапки и, забирая со стола кружку с блюдцем, спросила:
– Объяснение-то знаешь, как писать?
– Ну…
– Коральки гну! Тут особливо надо. Пойдем, поучу.
Они зашли в кабинет начальницы, откуда из общей комнатки вела обшарпанная дверь; в те часы, когда он пустовал, в кабинетике отсиживались все инспектора. Только дверь закрывали, но сейчас ни Мария Егоровна, ни Лариса, увлеченные процедурой обучения, этого не сделали.
Бутылка, обёрнутая газетой, осталась стоять на столе.
Когда Лариса услышала вдруг близкое шуршание бумаги, она похолодела и выскочила из дверей…
– Валера-ааа!!! – завизжала Лариса, но было уже поздно.
Опер Курилов удивлённо вертел в руках бутылку, сняв газету. На столе – коробка конфет и бутылка шампанского.
– Это что, вы тут приговорили, что ль, пузырь? – спросил он с искренним изумлением.
– Положи на место! Сейчас же… Блин, дурак! Это вещдок!
Опер чуть не выронил бутылку, неуклюже поставил её на стол. Лариса, чертыхаясь, снова принялась осторожно пеленать её газетой «Из рук в руки».
– Ну вы даёте… Какой вещдок?
– Потом расскажу!
Из кабинетика выглянула Бабка.
– Чего шумите? А, Слава. Ты чего это сёдня, а? Обогател, что ли?
– Вот, Мариегоровна, операм получку дали! – он потряс шампанским. – Меня Валера послал – вам отнести. Лариса, зовите девушек из информцентра, гулять будем…
– А чё это вы добрые такие? – подозрительно буркнула Бабка.
Курилов улыбнулся всем лицом. Лариса поймала себя на мысли, что вот это лицо в улыбке – как резиновое. На него можно наклеить любое выражение…
– Так вы ж нам, УРкам, в том месяце два раскрытия подкатили… Валера сказал. Не помните?
– Ладно, ладно… Ишь, добрый выискался!
Но тем не менее Бабка от угощения не отказалась.
Они сидели в кабинетике до десяти; пришли две девчонки из информационного центра, рассказали, что начальник предупредил: возможны атаки хакеров, так они сидят и ждут бедлама – запросы опять будут с недельным опозданием выдавать. Потом заглянул Петя Рушников из ППС, его отправили за бутылкой водки и другой – настойки рябиновой. Петя рассказал пару анекдотов и заодно – об убийстве какой-то бабы-начальницы на кладбище. И что, мол, для этого создана целая оперативно-следственная группа с горпрокуратурой. Пришедший Сыромятников только лукаво посмеивался и перемигивался с Ларисой… Само же преступление особого удивления не вызвало: обсудили его с привычным профессиональным цинизмом, потому что трупами этих людей было, в общем-то, не удивить.
– …Мариегоровна, вы больше в носках-то не ходите! – прыснула Тамарка из «информашек». – А то маньяк и сюда придет!
– Да ну, дуры девки! Тьфу на вас!
Другая вспомнила, как у ТЦ привязался к ней лохматый фотограф и уговаривал сняться босиком у фонтана: ему её ноги, видите ли, понравились. Она его и послала подальше… Может, это и есть маньяк? Сыромятников напрягся, но видела это одна Лариса – желваки под тугой кожей! Вроде бы шутя всё выспросил, выведал, перемежая это привычными анекдотами… Опер и здесь оставался гончим псом.
…Расходились, когда над зданием райотдела бледно засветились фонари, а темнота начала наступать, стремительно давя синевой с края неба. Оказалось, пока сидели за зашторенными окнами кабинета, пролился небольшой, быстрый дождик, наделав луж и ручьёв, с которыми не могла справиться со времен царя Гороха безнадёжно забитая «ливнёвка».
Сыромятников взялся Ларису проводить – она жила в общаге, которую УВД недавно выстроило в лесу за улицей Пирогова, совсем рядом со студенческим развесёлым кампусом; сам же опер снимал квартиру на Шлюзах, до которой было от общаги минут двадцать ходьбы, напрямую – через железнодорожную линию. Лариса поначалу отнекивалась, но Сыромятников поклялся страшными словами, что дел у него сегодня нет; и соврал. Ведь буквально за час до этого он звонил из кабинета Нонне, которая уже ждала очередной встречи. Опер, пытаясь перевести всё в шутку, сослался на «спецзадание». Но строптивая любовница не поверила, мстительно сказав:
– Ага, ну… То пальчики типа обсасывать хотел, а то «служба». Обсасывай ты знаешь что? Козёл! – и бросила трубку.
Впрочем Нонна, медсестра из физиотерапевтического отделения поликлиники, вежливостью никогда не отличалась.
Они шли по Пирогова. Машин уже не было, на проспекте Лаврентьева равнодушно мигали жёлтым светом светофоры, и те, кто опаздывал, гнал по этой широкой улице. А по «Пироговке» можно было идти по тротуару. Лариса, которая была в неизменной форме, пару раз опасливо огляделась вокруг, потом, не утерпев, сбросила туфли и пошла по обочине, с наслаждением погружая босые ноги в журчащую воду.
– Ка-йаф! Валерка, она нагрелась! Как в ванне!
Опер только рассмеялся, тихо. Достал из кармашка клетчатой рубахи – он был сегодня в неизменных джинсах, кроссовках и этой сорочке в большую синюю клетку! – пачку сигарет, вытащил одну длинными хищными зубами, сказал:
– О, Ларка! Рискуешь…
Она не сразу поняла, о чём он говорит. Потом махнула рукой:
– Ой, да ну… Ты про маньяка?
– Конечно.
– Ерунда это. Что же, теперь босиком не ходить?
– Говорят, на тебя там какую-то жалобу написали.
– Ну, – она вспомнила: – Представляешь: якобы я полуголой бегала! Мол, напилась и бегала по Морскому… Когда мы с тобой Вано ловили.
– Да, это картина была. Слушай, а что всё-таки с этой бутылкой? Курилыч говорит, заходит в ПДН, а на столе – опа! – пузырь водки. Пустой! Он и подумал, что вы там совсем обнаглели…
Лариса нехотя рассказала ему про пьяную мать Вано и про мужика, которого она видела с балкона. Может, Сыромятников чего и посоветует? Но Валера остался безразличен.
Он только яростно почесался где-то пониже спины, буркнул: «Чесотка! Шучу…», потом зевнул и резюмировал:
– Фигня всё это. По таким приметам никогда его не найдут.
– А бутылка? – запальчиво возразил Лариса. – Там же следы остались… Отравы.
Опер пожал плечами.
– Ну и что? Ты же говорила, ЭКО написала: «с большой концентрацией технического метилового спирта»… Стеклоочистителем, поди, разбавили.
– Подожди, Валера!
Она наскоро объяснила ему, что произошло, по её мнению, с бутылками. Но и тут Сыромятников остался безучастен.
– Да брось ты… Накручиваешь одно на другое. Знаешь, такой анекдот: медведь сидит в берлоге…
– Да иди ты в задницу со своей берлогой! Ты слышал, что я тебе рассказала?!
– Слышал. Ну, две получил, одну дал мамке, вторую… А хрен знает, может он сам новую достал, у таксистов, а пустую потерял. И выпил не одну, а две бутылки, оттого и умер, а не от какого-то яда.
– Да не мог он там нигде её «достать»! – запальчиво закричала женщина. – Я уверена!
– Ох, ёптить, уверена она…
Лариса поражалась этому его спокойствию. Притворяется? Или что-то привирает?! Что это вообще значит? Ведь он же опытный опер, должен понимать: ну не так что-то тут, совсем не так. Она с обидой пообещала:
– А я её ещё… на экспертизу отдам!
– Смотри. Охота тебе с этим связываться. Между прочим, ты знаешь, что с двадцатого эксперты бастовать хотят?
– Это как? У нас же, по закону «О милиции», нельзя…
– Это нам нельзя! – Сыромятников хмыкнул презрительно – А им по, штату… Мне Чухрай говорил. Следак! Им по штату можно обслуживать только городское УВД. Их же постоянно торопят, они сроки экспертиз в два раза сокращают, вал гонят.
– И что теперь?
– Ничего. Они возьмут и скажут: типа в каждом райотделе своё ЭКО заводите, и всё. Прикинь? И мы останемся с носом. Генерал, говорят, в бешенстве… А один фиг, ничего не сделаешь: всё по закону!
Лариса не ответила. Вода действительно была тёплой, она ласково омывала её голые ноги, уставшие от туфель. Они неторопливо шли меж сплошного леса, который на этой улице вставал с обоих краев, скрывая корпуса больницы и общаги на другой стороне. Валера ещё раз почесался и вдруг непривычно запинающимся голосом сказал:
– Лар, а Лар…
– Чего?
– Я тут эта… это самое… Короче, мы решили с мужиками…
Она остановилась. Смущённый и даже покрасневший Сыромятников – это всё равно, что плачущий большевик. Лара следила, как он достаёт из кармана джинсов сверточек, раскрывает его… Опер поймал её руку, держащую туфли, и неумело вложил в неё маленькую чёрную коробочку со светящимся окошком.
Лариса ахнула. Громко.
– Валерка… Ты сдурел! Это же пейджер.
– Ясен пень, что не корова, – грубовато ответил он. – Абонент «АРА». Мы тут, с мужиками, решили отметить… ну, это самое, что ты год как у нас в Советском.
– Валерка-ааа!
Но порывисто сделала пару шагов, бросилась к нему в руки, обняла за плечи и чмокнула в гладкую щёку. Потом ещё… И ещё.
Губы их сами нашли друг друга. Лариса зашлась от этого непривычно и невыразимо приятного ощущения: её обнимает сильное, могучее тело, и она, легкомысленно босая, стоя в луже, с наслаждением целует его… в губы, в губы, в губы.
Затмение длилось минут две. Потом руки разомкнулись, и оба чуть ли не отскочили друг от друга, изрядно ошеломлённые.
– Ну… ты даёшь! – крякнул опер. – Спасибо…
– Спасибо, Валера…
Впереди уже мерцал голубоватый огонёк у ворот приёмного покоя. Опер махнул рукой.
– Ну ладно. Давай! Я тут сверну – там проход есть, в насыпи.
– Проход?
– Ну… – усмехнулся он. – Для белок, типа того… А там олень спокойно пройдет! Я всегда через него хожу.
Лара задумчиво смотрела на свои ноги – как они, умытые и блестящие от воды, ступают по лужам.
– Валер, а ты босиком ходить любишь? – вдруг спросила она.
– Ну… да, наверно. Я ж из деревни. Когда пацаном приезжал, надо мной деревенские смеялись: мол, ты чё, как дурак, в бутсах… Ладно, Ларка, я побежал.
– Давай! Я дежурю завтра.
– Отлично. Встретимся! Пока!
И он исчез в тёмной стене леса. Лара ещё раз посмотрела на пейджер, засунула его в кармашек, расстегнув тугую пуговку, и счастливо улыбнулась. Какой он молодец!
Она шла медленно, переваривая в себе этот поцелуй, весьма неожиданный для неё самой. Как-то так получилось… Но ей было приятно. И эта услада отчего-то делала её движения плавными, замедленными, проникала сквозь голые подошвы, ползла по ногам вверх, что-то такое там, повыше, растревоживая… пару раз останавливалась, смотрела в тёмный покров неба, полной грудью вдыхала тёплый воздух, уже с наплывами ночного холодка, и даже зажмуривалась.
Она уже почти дошла до общаги, как вдруг коробочка пейджера запищала, словно мышонок. Женщина вынула его торопливо; на освещённом экране буковки сложились в несколько слов: «ПОЗВОНИ МНЕ СЕЙЧАС. ВАЛЕРА». Он ей уж говорил свой телефон, и женщина завертела головой: где бы найти автомат. У соседней общаги? Она побежала туда, азартно шлёпая по лужам. Но на синем ящике поблескивали лишь остатки пластикового диска: какая-то сволочь его уже выломала. Женщина вспомнила: есть ещё у приёмного покоя телефон. Пришлось вернуться метров за триста. Она набрала номер, сунув в щель телефонную карту – только сегодня купила!
В трубке нещадно скрипело, хрипело, будто над Городком шел тайфун. В этом хрипе она едва расслышала голос опера.
– Валерка! Что там так хрипит…
– У нас линию повредили, – ответил он. – Я, это самое, тачку поймал, доехал…
– Ты зачем просил позвонить?
– Да так… эта… Я сказать хотел…
– Что?
– Я… Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, ЛАРОЧКА!
И он положил трубку. Лариса ещё долго стояла, ловя ресницами набежавшие слёзы, и представляла, как было нелегко оперу, всегда носившего маску слегка циничного, грубоватого увальня, сказать эти несколько слов! Он любит её… Он – ЛЮБИТ!
Ей ещё никто этого никогда не говорил.
Он пошла домой в полной прострации. Мыслями – там, на дороге, когда целовала его внезапно размягченные губы.
…Лариса зашла в тёмный подъезд, даже не обозлившись, что вывернули лампочку – кто-то опять сэкономил! Дверь её однокомнатной находилась на площадке второго этажа. Она шла, оставляя на ступеньке невидимые мокрые следы босых ног, и на самой последней ступеньке голая подошва опустилась на такие же невидимые кристаллики.
Раздался резкий треск, как будто взрывались пистоны для детского револьвера.
От острой боли, обжёгшей ногу, женщина вскрикнула, тут и во вторую подошву впились огоньки-иглы, и она, не удержавшись, рухнула на ступеньки, выпустив и туфли, и бутылку… Та, пролетев по ступеням, с громким хлопком разбилась в самом низу.
Лариса села на пол – как была, в форме. Чувствуя боль в ногах и догадываясь, что это какая-то химическая гадость – в её школе это было любимым «приколом»: разбросать по классу такие кристаллики, которые грохотали под кроссовками одноклассников и туфлями училки, запросто срывая урок! – заплакала горько, безнадёжно.
Бутылку она так и не уберегла!
(продолжение следует)
