ПИРШЕСТВО БОСЫХ (законченный вариант). Глава 16. Исцеление началось
ДВОЕ и НЕИЗВЕСТНЫЙ.
Новосибирск, район дачного посёлка Нижняя Ельцовка.
Ночь с пятницы на субботу
Они вышли из лагеря поздно, часов в десять; знали, что попадут на дорогу в самую темень, когда хоть глаз выколи, а ничего не видно – в прошлом году здесь как срезали провода, да так и не возобновили утраченное освещение. Задержались по вполне прозаической причине: выпили с пацанами «на проводы». Обеих вышибли из спортивного лагеря Управления соцзащиты за невыносимое поведение, что, собственно, они и подтвердили на проводах – одна напилась и облевала дверь старшей вожатой, а вторая договорилась на минет с пацанами из пятого отряда за сто пятьдесят рублей и пошла с ними в сторожку. Пацанов было трое, все оказались очень охочими до этого невинного удовольствия, но денег ни у кого не оказалось. В итоге девицы вышли на шоссе, идущее среди сосен из лагеря голодные, разозлённые и обманутые.
Они отнюдь не были рождены исчадиями ада и детьми порока. У обеих в тридцати пяти километрах отсюда были мамы и папы, работяги, только трудившиеся на разных заводах. Обеих с детства приучали не врать, не ругаться матом, не брать чужое, не гулять допоздна с мальчиками, не пить всякую гадость и не курить натощак; однако в их семнадцать лет за худенькими плечами полуподростков остался не один десяток таких вот, неумелых и торопливых, минетов, не одна скрипящая в ночи кровать детского лагеря в вожатской, не одна кружка разведённого спирта.
Но девочки были приучены тем не менее чистить зубы, содержать ноги в чистоте и бояться простуды – в общем, хорошие были девочки, правильные в какой-то мере. Сейчас они шли по наскоро асфальтированной дороге. Правда, прошедший ливень оставил в её углублениях лужи и нанёс с обочин вязкий песок. Обе девчонки, в спортивных костюмчиках и шлёпках на каблуке, ковыляли с одной сумкой – несли за разные концы вперёд, поминутно вступая в холодную воду и отчаянно матерясь. Их голые ступни в промокших шлёпках уже не раз побывали и в жидкой грязи, и в мокрой траве. Но девушки полагали, что ноги у них белые и чистые, с бледными пятками и необлезшим педикюром.
Попадая ногой в очередную лужу, обе нещадно матерились.
– Грёбаные лужи! – выкрикнула одна, которую звали Веркой. – Ты прикинь, я опять вляпалась…
– Во что?
– Говно коровье, кажется… Погоди, я ногу вымою.
– Слушай, может, разуемся?
– Ты чо, сдурела, что ли?
– А чо?
– А ничо! Какой дурак здесь разувается? Чо, пляж нашла…
– Ты чо там делаешь?
– Оть*бись, говно вытираю.
– Ну, так удобнее было бы.
– Ну. И будем, как лохушки, босиком идти.
– Ладно. Ах ты, бл*дь!
– Чо такое?
– Да шишка. Нога соскользнула.
– Ну вот. А ты говоришь – босиком!
– Я уже не говорю.
– Не пи*ди! Только что говорила!
– Ну и чо, что говорила?!
– Да ничо… Пошли.
– Пошли, блин! Просто за*бало уже запинаться.
– Ты, Лялька, не догоняешь просто…
– Чего не догоняю?
– Того. Ты вот сейчас разуешься, пойдешь по асфальту…
– И чо?
– И пи*дец твоим ногам, поняла?!
– Почему?
– Потому, что плоскостопие будет. Или столбняк схватишь.
– Как это?
– А вот так. Через кровь. СПИД какой-нибудь.
– Да ну.
– Х*й тебе в одно место «да ну»! У нас же в лагере запрещают босиком ходить…
– А эта Наташка… недавно приехала, постоянно ходит!
– Бл*дь, ты залупила! Она дура просто конченая!
– Ну да, у неё мать типа в ментовке… Она ещё по росе утром бегает. До подъёма.
– От росы вообще полное дерьмо.
– Какое?
– Ноги корёжатся. Бородавки всякие…
– Слушай, меня достала эта дорога!
– Меня тоже… Слушай, а меня отец заставлял летом к тётке босиком ходить. За два квартала.
– Ну и дурак. Пошли его в жопу…
– Ага. Я так и сказала. На мать смотрю – у неё, понял, ноги сморщенные все от этого.
– Ну, твои предки чудаки-и-и… Ах ты, сука! Опять… Погоди.
– А твои?
– Да ты чо?! У меня мать, если у меня на колготках хоть дырка одна появится, папаню месит по полной программе. Чо, кричит, козёл, нашей дочери босиком, что ли, шляться?! Ну, он идет и деньги приносит.
– А где берёт?
– А х*й его знает. Ворует, наверно.
– А у меня они белые…
– Да у всех нормальных девок они белые! Только у бомжих загорелые. Чёрные. И у чурок херовых.
– Ну… А помнишь, нам говорили, что загорать вредно? Нас даже на пляж, если сильно жарко, на полчаса только!
– Помню. Не оттирается, падла. На пляже тоже нужно, на х*й, в сланцах ходить. Заразу подцепишь какую-нибудь, потом всю жизнь лечиться… Пойдём.
– А ты видела, какие у Ленки из первого отряда пальцы кривые на ногах?
– Так она на купалке босиком по берегу шарится. Я ей говорю: ты чё, в натуре, как проститутка, ходишь? А она: мне типа так угарно. Вот и доходилась.
– Ну. Мне Жорик знаешь чо сказал?
– Чо?
– У тебя, говорит, ножки беленькие, как у кисоньки… Прикидываешь?
– Ну. Приеду, ногти накрашу, бля буду. Знаешь, таким, с белыми крапинками.
Они спотыкались и шли дальше, понемногу привыкая к темноте вокруг. Их весьма содержательный диалог был прерван вспышкой спички. Обе девочки испуганно матюгнулись, шарахнулись, но потом вспомнили, что в лагере выкурили все свои сигареты, и поэтому Вера, бросив сумку на траву, храбро шагнула к фигуре, только что зажигавшей спичку:
– Дядя! Эй! Закурить не будет?
Тот покачнулся. Что-то ответил невнятно, протянул белеющую в темноте палочку.
– Нас двое! – нагло уточнила девчонка.
Еще одна палочка перекочевала к ней; руки незнакомца зажгли спичку, почему-то на уровне витого, кожаного ремня его брюк. Верка нагнулась… Мельком увидела часы: хорошие, дорогие, в золочёном, наверное, корпусе. Массивные.
– Мерси.
Она отошла к сумке.
– Он чо там?
– Да бухой, по ходу.
– Хорошо хоть, закурить дал.
– Ну… здоровый кабан. Бля, богатый, по ходу.
Вокруг стоял тишина ночного леса; до дач ещё километра три, а пока вокруг лишь ограды мёртвых лагерей, самым благополучным из которых считался их, социальной защиты. Девушки уже подхватили сумку, как вдруг незнакомец нетвёрдым голосом произнёс:
– Э! Девки! Заработать хотите?!
Они остановились. Лялька ткнула подругу в бок, зашептав:
– Если соска, проси две косых!
– А вам чего надо, дядя? – осведомилась Верка.
Он, шатаясь, приблизился. Одет был во что-то бесформенное: джинсы раструбами, рубашка – и только из кармашка нагрудного белой полосочкой глядела сигаретная пачка. Он достал её непослушными пальцами. Закурил, и теперь уже спичка слегка осветила его лицо: парень как парень, без бороды и усов, лицо чистое и обыкновенное. Только видно – пьяный.
– А мне… чего надо? Над-да-а шоко-лада… – он едва справлялся языком. – Короче, девки. Щас разуетесь, туфли мне дадите и босиком до трассы…
– Ты чо, охренел?! – Верка аж поперхнулась дымом своей сигареты.
– Не-а. Такой уж я сегодня чудак, поняли? Хочу, чтоб вы бежали… и лето не кончалось, не кончалось – за мною вслед! А? Девки?
– Может, тебе ещё говнеца на лопате… свеженького? – искренне возмутилась Верка. – Или стриптиз тут показать?
– Не. Бо-си-ком, – повторил он; ему видимо, очень нравилось это короткое, звонкое слово. – Босиком, босиком, па-ад летним дождем…
– Погнали, Лялька, – решительно сказала в темноте Верка. – Он шизоид.
– Пять сотен дам! На двоих! – заблажил он, невидимый.
И зашелестел бумажками.
Они отошли шагов на семь; и тут жадность возобладала.
– Верка-а… Прикинь, пять сотен! У него часы, пи*дец, дорогие!
– Да пошёл он в жопу! Связываться ещё!
– Тебе чо, ноги свои жалко, что ли!?
– Ни хера мне не жалко! Чо я, как дура, буду тут босиком топать?!
– Прикинь, мы тачку за сотню возьмем, до города… На трассе! – ныла Лялька.
– А ну тебя в пи*ду! – выругалась Верка, остановилась, позвала. – Эй! Мужик! Иди сюда… Разуваемся уже!
Они сбросили шлёпки. Ноги девушек сразу же погрузились в холодную грязь, в щекочущий мокрый песок. Верку аж передёрнуло:
– Противно, пи*дец!
Он приблизился, слегка спотыкаясь. Рассмеялся пьяно и ударил им в глаза фонариком.
– А у меня вот что есть… Посвещу… не, посвечу, вот. Давайте тапки сюда.
– А ты пять сотен давай!
– На. Тебя как зовут, громкая?
– Брунгильдой! – зло ответила девушка, принимая пятисотрублевку и расставаясь с обувью. – Лялька, давай свои… Да убери ты на х*й фонарь свой ё*аный! Ты нам сумку не поможешь донести?
Пока она закрывалась от слепящего глаза света, луч фонарика упал на их босые ноги. Незнакомец явно ухмыльнулся.
– Не. Про сумку базаров не было, девки! Пошли?!
– Пошлите.
Теперь они уже не спотыкались. Но ойкали и ругались при каждом шаге. Их попутчик шёл рядом и высвечивал дорогу; но свет падал почему-то больше на их ступни. И если бы они понаблюдали за ним, то поняли, что он их жадно рассматривает.
Да, те самые белые, матовые, с плоской пяткой и худыми пальцами, ступни подростков; похоже, он любуется тем, как эти ноги, привыкшие к комнатным тапкам и колготкам, к потным кроссовкам и тесным босоножкам, в которых ремешок удавкой сжимает мизинец, привыкшие к надёжной защите обуви везде, кроме постели, моря или ванной, сейчас ступают по шершавому асфальту, по лужам с остатками набитой сюда с протоки ряски, по илистым заносам и ошмёткам коровьего навоза, который не успел выбить с дороги ливень. Их голые подошвы всё больше и больше пачкались – но тут же омывались в луже; кожа ступней блестела, они изгибались, не привыкшие к такой ходьбе, рельефно очерчивая свою слабую мускулатуру, напрягались жилочки на худых щиколотках, на косточке сбоку прилип листок. Верка ушибла большой палец о камень, и теперь он слегка кровил, окрашивая ноготь в розоватый цвет. Лялькины ноги были покрупнее и более пухлые, но она рассекла сучком пятку у косточки и тоже шла слегка хромая. Красота требует жертв, а пять сотен, которые отнюдь не валялись на этой дороге, – тем более!
Девушки терпели. В конце концов, они могли терпеть вещи и более страшные, как, например, толпа пьяных сверстников, жадно щипающих едва выпуклые груди под майкой в тёмной палате, или хата с двумя пьяными мужиками – так, сняли по случаю. Но никогда их голые подошвы не испытывали такого надругательства – ибо, даже стоя нагишом на чьей-нибудь кухне и жадно перекуривая, пока из комнаты неслись постанывания одной из подруг, они стояли в тапочках или в туфлях на каблуке, как и полагается приличным девкам.
Будь они – да! – повнимательнее, они бы заметили, что незнакомцу нравится именно это надругательство и что их голые ступни в грязи и коровьих лепёшках, ставшие грязно-белыми, этот коричневый налёт на худых тонких пальцах и царапина на пятке являются его целью…
Впрочем, они немного успокоились.
– Ну, ты, блин горелый, маньяк! – ворчала Верка, таща сумку. – На фига тебе это надо?!
– Нравится… – туманно, икая, отвечал тот.
– Ты чо, никогда девчонок босых не видел, а? – с любопытством спрашивала Лялька.
– Почему? Видел… Видел-видел…
– Твою мать! Опять шишка. Я все ноги исколола уже!
– Как ощущения, ик… девушки хорошие…
– Х*ёвые!
– А мне ничего. Только вода холодная.
– Дура ты, Лялька! Блин, у меня так весь лак с ногтей слезет…
– Девушки… прикиньте, да? Летний дождик, а вы, с пацаном, босичком по лужам.
– Ну? – фыркнула Верка. – Где ещё такого мудака-пацана найти… В психушке только.
– Нет, ёкалемэне… девки, а? Хорошо ведь? У вас ножки гладкие, чистенькие, да?
– Мужик, отвали… Иди и приткнись.
Он не обижался. Ему больше нравились Веркины ноги – большие, худые, обладавшие, казалось бы, этой её развратной наглостью – от плоского большого пальца до подвернутого мизинца.
– Курить хотим, девки?
– Хотим.
– Абдулла, паджигай! – веселился он.
Они остановились. Погас фонарик: мужик рылся по карманам. Верка стала на одну ногу, подогнула вторую и ощупывала.
– Пи*дец, я себе пятку исколола! Аж вмятины, прикидываешь?
Мужик дал им по сигарете и опять зажёг огонек где-то на уровне кожаного ремня. Верка возмутилась:
– У тебя чо, руки под хер заточены?! Выше поднять не можешь?
– Ща… Всё подниму. Сумку помогу… ик, нести.
– Валяй! – с презрением сказала Верка. – Только сам не упади.
Огоньки их сигарет тлели светлячками. До спасительной трассы ещё километра три-четыре. Вот близко уже дачи. Мужик склонился над сумкой, легко подхватил её за лямки и…
Они ничего не поняли.
Ухарски свистнув, мужик швырнул сумку в заросли, в самые кусты. Верка выронила сигарету.
– Ты чо, нах? Я тебе…
Но он и такой вариант предусмотрел. В глаза снова ударил фонарик, и Лялька, стоящая сбоку и поэтому не ослеплённая, истерично завизжала:
– Верка-а-а! У него нож! Не надо, Верка!
Он отступал куда-то в кусты. Они хрустели. Верка запнулась и упала, разбив коленку. Луч фонарика мигнул и погас; только трещали ветви за убегающим человеком.
…Они выматерили его, как могли, вспомнив весь запас бранных слов, изученный ими за их коротенькую девчачью жизнь – жизнь девчонок-петеушниц с рабочей окраины Новосибирска. Потом полезли искать сумку. Нашли – в кустах, причем Верка здорово порезалась стёклами оказавшейся здесь свалки, а Лялька проколола большой палец гвоздем. Она не ругалась – а просто плакала.
Босые и мокрые, исцарапанные, они потащились по ночной дороге вдвое медленнее. Жизнь, ещё минуту назад бывшая просто трудной, казалась адом; и если бы не пятисотка в кармане спортивного костюмчика, то они бы, наверно, умерли от горя. Поэтому свет фар, который показался сзади, стал для них светом мессии.
По дороге, осторожно объезжая лужи, полз старенький «жигулёнок» первой модели. Верка бросилась чуть ли не ему под колеса, размахивая руками. Водитель тормознул, включил свет в салоне – это был здоровый дед, лохматый, заросший рыжей бородой. В машине терпко пахло луком, рыбой и болотной ряской – видно, дед потихоньку ловил в здешнем пруду подлещиков.
– Дедушка-а! – жалобно протянула Лялька. – Довези до города, родненький… пожа-алуста!
– Сидайти, сидайти! – шепелявил дед, торопливо убирая с заднего сидения браконьерские сети.
Лялька, хныкая, влезла на заднее сиденье с сумкой. Вслед за ней, матерясь сквозь зубы, забралась в машину Верка. Дед захлопнул дверцу за ней, перегнувшись на заднее сиденье.
И прежде, чем свет погас, Верка увидела на запястье водительской руки, неожиданно загорелой и мускулистой, белый след от браслета часов.
Это было последним, что они успели толком увидеть в своей маленькой и пустой жизнёшке.
Утро субботы.
СЛЕДОВАТЕЛЬ и ГЛУХОНЕМАЯ
Ночь Лидиев спал плохо. Ему, человеку во всех отношениях здравомыслящему, снился удивительно дурацкий сон: будто бы он на расширенном брифинге Генпрокуратуры. Люди ходят меж столами, причем женщины – в каких-то средневековых кринолинах, а на генпрокуроре, толстом краснолицем мужике, что-то вроде стальной кирасы. Лидиев же в костюме с галстуком, и при этом – в балахоне. Чувствует себя он хорошо, но ему кажется, что он потерял штиблеты и под балахоном касается холодного плиточного пола босыми ногами; от этого, да ещё от чувства, что вот-вот это заметят и выпроводят его отсюда за неуместное нарушение этикета, ему не по себе, он ходит меж людьми, пытаясь нащупать ступнями обувь – а она всё время где-то рядом, ускользает от него! Прокурор в кирасе вдруг смотрит на него и что-то говорит: что-то про детей. Мол: «А вот товарищ Лидиев как ребенок!» Лидиев краснеет, приподымает балахон и изумлённо смотрит на свои ноги, до икр покрытые чёрной грязью, и от острого, колющего в подреберье стыда – просыпается…
Тьфу, маразм какой!
…Одеяло с ног сползло, пятки покоились на прохладном полу – Лидиев спал именно так, на жёстком, презрев тахту. Сел на матрасе, потряс головой. Всё понятно. Посмотрел на часы, ведь спал, как всегда, не снимая их с рук, – тоже привычка. Полшестого. Так. Примерно в это время просил его позвонить председатель районного общества инвалидов. Вчера вечером они договорились подобрать переводчика «с глухонемого» на русский; председатель попросил позвонить пораньше, сославшись на бессонницу.
Мужик был грубоватый, резкий, но в сущности – почти свой. Работал когда-то в составе ОМОНа, сапёром. На одном из разминирований в командировке в Абхазии, увы, ошибся… В итоге остался без глаза и без ноги; ковыляет на деревяшке, но говорит нормально.
Хоть и сердито.
Вот поэтому Лидиев и начал вежливо, осторожно, ступая, как и бывший сапёр – по минному полю.
– Алексей Ефимыч, тут просьбочка есть… Небольшая…
Трубка рычала: «Дёргать вы умеете! То на допрос, то куда ещё! А людЯм деньги не платят! На своих двоих добираются к чёртям на ёбушки!» Следователь взмолился:
– Да пусть хотя бы к райотделу подойдёт… отвезу и доставлю до дома!
Председатель смилостивился. Девушка, работающая где-то в лагерях социальной реабилитации, встретит его у асфальтовой дороги, ведущей от трассы. С разговором у неё неважно: какая-то болезнь, перенесенная в раннем детстве, но по губам читает и язык жестов знает. Разберётесь, мол… Про внешность председатель не сказал ничего, но Лидиев понимал, что глухонемого не узнать сложно. Имя хоть назвал – редкое в наши дни: Варвара.
Он тщательно выбрился. Надел серый с белой полоской костюм. Глянув на термометр за окном: плюс двадцать три – галстук повязывать не стал, повязал светло-голубой, с разводами, шейной платок. Обул жёлтые плетеные мокасины. Его «Москвич» ночевал под окнами; следователь выпил две чашки крепчайшего кофе, выкурил сигарку и отправился за переводчицей. Бланки для опроса у него уже были, как и диктофон – по новым правилам, следователи имели право использовать при опросах граждан эту современную технику…
Туман воровато выползал из леса клочьями; в районе станции «Сеятель» застывал серебристым покрывалом на масляных боках цистерн, вытянувшихся на запасных путях. В воздухе пахло росной травой, и ещё запахом хвои; по шоссе, свистя разбивающимся об их стеклянные лбы ветром, проносились только утренние маршрутки и сияющие хромом джипы, и только изредка грузно протаскивался грузовик. Машина ординарного горчичного цвета легко бежала в правом крайнем ряду. За низким зданием шиномонтажки развернулся – это можно было сделать и раньше, но Лидиев был зверски пунктуален в соблюдении дорожных правил – и, наконец, подъехал к целой грозди указателей разнообразных лагерей, где были и новые, блестящие свежей краской стрелки, и какие-то заржавленные профили со стёршимися именами давно забытых пионеров-героев.
Та самая девушка, Варвара, его уже ждала. Лидиев узнал её по лицу: это сосредоточенно-отрешённое выражение лица, этот быстрый, внимательный разбег глаз он часто наблюдал у настоящих глухонемых. Она была высокая, крупнотелая, с чёрными волосами, уложенными в массивную косу до лопаток. В клетчатой мужской рубахе и длинной тёмной юбке, явно не по погоде. На ногах у глухонемой следователь увидел старомодные коричневые туфли без каблука, с крохотным вырезом на носке, туфли размера чрезвычайно большого, даже удивительно большого. В этот вырез выглядывали несколько пальцев – крупных, как и все её конечности, безжалостно терзаемых тесной обувью, отчего и пальцы её, и кожа повыше грубоватой пятки была заклеена пластырем. По контрасту дочерна загоревшей, в цыпках, кожи и абсолютно белого пластыря можно было догадаться, что девушка и туфлями, и пластырем воспользовалась совсем недавно… Он остановился, молча открыл ей дверцу, кивнул. Девушка села впереди, несмело улыбнувшись, а точнее, просто растянув губы в слабой улыбке. Села, поправила косу и сложила на коленях большие руки, а ноги так же чинно поставила вперёд – как раз туда, где плавал жаркий воздух от мотора.
Лидиев улыбнулся. Ехать до той дачи по дороге, ведущей в обход, минут пятнадцать, она же упарится. Усмехнулся, показал ей на туфли. Потом спохватился: она же по губам читает, повернулся специально, тщательно артикулируя, сказал:
– Жарко вам, Варвара. В такой обуви.
Она попыталась ответить. В недрах этого большого, с выпуклой грудью, тела, заклокотал какой-то мотор, вроде насоса, и выплеснул не очень внятное, разъятое на слоги и звуки:
– Ни-ы-ы и-илзя… Н-ны-а раб-б-ооо-те!
Следователю оставалось согласно кивнуть и тронуть машину с места.
Руля по асфальтовой, избитой выбоинами серпантинной ленте, он думал почему-то про Веронику Шилову. Предчувствие не обмануло: кадры, сделанные судмедэкспертом, ему пришлось рассматривать не раз. Пальцы ног женщины были тонкими, длинными, с хрупкими фалангами; это, вероятно, и доставило маньяку садистское удовольствие: хруст, стон были – для него это было, как разбивать хрустальные вазы. И кстати, Лидиев уже знал: маньяк выбрал в качестве жидкости для скрытия следов банальную водку. Слизывать её с этих корчащихся от боли пальцев… Потом этой же водкой их протёр. Всё. Никакого тебе следа ДНК.
А ноги этой девушки? Что бы маньяк сделал с ними? Как эта черта женской анатомии сыграла бы на его больной психике? Стал бы он жечь их, или ломать, или вообще – эта большеногая не привлекла бы его внимания? От этих мыслей, в общем-то, верных, Лидиеву сделалось нехорошо, и он отогнал их, стараясь внимательнее следить за ямками в асфальте, от которых всё металлическое тело «Москвича» жалобно скрипело. Вот проехали плакат «ПЕЧИ и КАМИНЫ». Начались собственно дачи. Мёртвая ворона на обочине. А вот – рассыпанные в кустах яркие коробочки аудиокассет. Сволочи люди, они не думают, что выброшенный ими пластиковый хлам будет лежать не менее трёхсот лет до полного распада, если его не уберут, не закопают или если его не поглотит всемирный потоп!
Они уж спускались с горки, как сердце Лидиева ёкнуло. Впереди дорогу перегородила патрульная машина ППС, жёлтый «Уазик»; стоял ещё один УАЗ модели «таблетка», чёрная «Волга»… Напротив той самой дачи, куда направлялись они с девушкой.
Лидиев круто затормозил. Пэпээсник, подходя, издали махал руками: мол, поворачивай «Москвич», объезжай, вон грунтовка вправо уходит! Но следователь вышел, знаком показав девушке: «Сиди!» – и направился к милиционеру. Тот его узнал за десять шагов – пэпээсник оказался Колькой Бочаровым, румяным крепышом, которого Лидиев часто видел в райотделе.
– А, Аснар, здорово! Вы чего здесь?
– По делам… Привет, Коль. Что там такое?
Пэпээсник густо сплюнул под ноги, оглянулся.
– Да бабу мужик зарубил. По пьяни, козёл. С восьми утра тут торчим.
Лидиев ничего не ответил, двинулся было мимо Кольки, и тот поспешно придержал его, загораживая дорогу:
– Обождите, обождите… Там этот, Карабанов из сельского района. Сказал – чтоб никого! Вы же знаете, он такой, разорётся щас…
Следователь остановился. За недостроенной кирпичной оградой мелькала серая форма, сине-серый камуфляж, пиджаки и фуражки с красными околышами. В воздухе явственно, надсадно гудели мухи. Лидиев вспомнил, что этот район Нижней Ельцовки год назад по какому-то странному аппаратному решению передали в ведение прокуратуре Новосибирского сельского района, якобы потому, что последние хилые дачки выходили к реке… В общем, чужая территория.
– Коль, но мне нужно! – взмолился Лидиев.
– Ну ладно, блин… Вы хоть в машине посидите, чтоб не маячить!
…В «УАЗике» было душно и жарко, пахло прелыми милицейскими бушлатами и, кисловато, кожзамом. Из рации доносились хрипы и отрывочные, лающие голоса, напоминавшие звуковой ряд из фильмов про войну. Лидиев сидел сжавшись и следил за двориком, в котором продолжалось беспорядочное мельтешение. Треугольную форточку он открыл, чтобы слышать обрывки фраз, доносящиеся оттуда.
– Сергеич! Её забирать или нет?!
– Погоди, еще не фоткали…
– Гареев, скажи «таблетке», чтоб отъехала…
– Кто-нибудь старшину видел, а?
Из небольшого сарая в глубине двора показалось что-то большое, в белом. Это оказался старший следователь Карабанов; Лидиев видел его несколько раз на совещаниях. Приземистый, не толстый, а просто – большой, как глыба, он любил белые костюмы, носил очки в тонкой золотой оправе и вообще был весь сахарный, белый – до светло-пшеничных волос и лысеющей, с редкими волосиками, макушки. Сейчас он морщился, утирал эту макушку платком, тряс какими-то продолговатыми листками, зажатыми в руке.
Буркнув брезгливо кому-то: «Давайте, всё, убирайте всё это!» – он пошел вон из дворика. Щурил глаза, бормотал:
– …расхожий бес страданье не умножит, но страшен дьявол… что растит в душе… оригинальность зла… Тьфу, что за чёрт? Гадать лишь можем… как жизнь такое допустить смогла…
– Это мои стихи.
Карабанов наткнулся на эти слова, как на стену. Ошалело поднял маленькие красноватые глазки – увидел франта в сером костюме в белую полоску; прищурился, не узнал. Брюзгливо спросил:
– Как понять… Вы кто такой?!
– Следователь Советской РОВД, Аснар Лидиев, – спокойно ответил тот; да, похоже, его Карабанов где-то видел.
Карабанов посмотрел на листки, перевернул их на обратную сторону: «МУЖЧИНА… ЖЕНЩИНА… РЕБЁНОК». Хмуро глянул снова на Лидиева:
– Это лежало там вот… у забора. В грязи. Ваши стихи лежали… Так, что ли?
Лидиев вежливо забрал из рук Карабанова листочки – тот держал их, измаранные в навозе и глине, двумя пальцами, встряхнул, разгладил.
– Совсем недавно я пытался её опросить. Она глухонемая… Но тогда была еще живой!
Старший следователь шумно вздохнул, как слон на водопое; оглянулся, недовольно бросил:
– Пройдёмте тогда в машину… поговорим.
Новосибирск, Ленинский р-н, окрестности Дмитровского моста – Октябрьский р-н, остановка «Речной вокзал». Суббота.
ЭМИХ и ДРУГИЕ
…Молодая женщина в джинсовом костюме, в больших тёмных очках смотрела на Эмиха из окна своего автомобиля – серой, неприметной «Тойоты». Таких много; а про то, что машина оснащена форсированным двигателем и содержится в идеальном состоянии, узнать можно, только заглянув под капот. Да и начальник СБ тоже смотрел на женщину через окно «БМВ» с опущенным стеклом. Автомобили стояли под Дмитровским мостом, на земляной дороге, проторенной тут самосвалами – на километр-два вокруг никого, только старые баржи на реке и лесоперевалка.
– Значит, хочет ежедневного присутствия? – уточнил Эмих, смотря на своё отражение в зеркальных линзах очков собеседницы.
– Да. Потребовал переехать к нему в коттедж.
– Это на руку. Переезжай. Спецтехнику возьмёшь… Ты знаешь, в обычном месте.
– Хорошо.
– Значит, понравилось… – пробормотал начальник СБ. – Я так и знал. Не зря ты училась этому.
– Корейцы – учителя хорошие, Адольф Фридрихович. Спасибо за ту командировку.
– Ладно. Задача: контролировать стопроцентно всё, что касается Виолы. Он как настроен?
– Решительно. Он хочет провести с ней «серьёзный разговор».
– У себя?
– Нет, насколько я поняла, в ресторане.
– Ты должна быть там. Любой ценой.
– Я поняла. Степень полномочий?
– Если заметишь тревогу, открывай огонь на поражение. Я прикрою.
– Хорошо.
Эмих кивнул. Он её хорошо знал. Когда она получила пулю в живот от арабского наёмника, могла умереть; выходили в Военно-медицинском госпитале в Москве, доставив прямиком из Нальчика. А потом он выхлопотал для неё эту командировку. В Пхеньян. И она, помимо отдыха и изучения кое-каких искусств, известных северокорейцам, привезла и это. Первый «урок» показала на нём самом – он был без комплексов. Но понял, что заполучил жемчужину. Умение доставлять оргазм одним массажом тела ногами… Такого умения не было и не могло бы быть ни у одной женщины, которую бы подвели к Касабяну. Сыграло, и сыграло на сто процентов, только это!
Кивнув, Эмих тронул машину. Всё понятно, информацией обменялись.
Через полчаса он остановил её под другим мостом – Октябрьским, в просторечии «Коммунальным». Посмотрел в сторону парковки. Ну, да, агенты на месте, и у них всё в порядке. По крайней мере, у Первого. Во время первой чеченской войны он получил контузию, тоже – едва не оказался на том свете. Из армейской разведки пришлось уйти. Но в распоряжении Эмиха он остался. Сейчас начальник СБ ещё раз оценил его мускулистую, хоть кажущуюся худощавой, фигуру, широкоскулое лицо… Казах – он и есть казах. Азиат. Хотя так – вроде простодушный на вид сибирский парень. У нас тоже много таких, широкоскулых. А вот девушка… Ну, это он настоял. И ведь обосновал: конечно, мужчина рядом с Виолой моментально вызовет внимание Касабяна. А этого не надо. Пара – это более-менее. Простоватая она, правда, какая-то на вид. Ну, ему виднее.
Ещё немного постояв, Адольф Фридрихович отъехал.
Но подождать пришлось совсем немного. Вот из общего потока транспорта, проносящегося мимо Речного и на скорости, и медленно, словно прокрадываясь, выплыла большая, горбоносая и серебристая рыба. Мерцая глазами-фарами, она неслышно приблизилась к тротуару, тронула поребрик толстым колесом-плавником и замерла: большая, дорогая и неприступная. Солнечный свет стекал с её хромированной морды крупными каплями, а тонированные стекла ловили в свою чёрную сеть весь пятачок остановки «Речной вокзал», узловой, где схлёстывается линия метро и другие маршруты улицы Большевистской, причудливо изгибая арки моста и вытягивая в тростиночку фонарные столбы.
Дверь открылась.
И из-за этой двери показалась босоножка; невинно-белая подошва туфельки на высоченном, тончайшем каблуке, с парой символических веревочек сверху, коснулась асфальта Речного – бурого и прокопчённого, впитавшего в себя миллионы плевков и раздавленной банановой кожуры, пролитого пива и моторного масла. На этот асфальт ступила поистине сказочная ножка: абсолютно белая, тонкая в кости, вытянутая слегка, безупречная по форме.
Молодой мужчина с копной светлых волос на голове, модно нерасчёсанной, спрыгнул с прутьев металлического ограждения и, пульнув в кусты недожёванное яблоко, купленное тут же, на лотках, и наскоро омытое минералкой; его спутница и не подозревала, что яблоко как раз и было сигналом… Да, всё в порядке. Объект прибыл по расписанию, штатно.
Но вслух этой молодой мужчина с простодушным лицом сказал:
– Приехала наша Снежная королева… Пошли встречать!
А вслед за тем появилась девушка. Девушка в чёрном платьишке, неброском, неярком, с тонкой цепочкой на белой шее, в очках, закрывающих всё её лицо…
– Ой! – пробормотала спутница мужчины – девчонка с пшеничной косой, невысокая, ядрёная и тугобёдрая.
На ней был простецкий сарафан совершенно деревенского вида: красный в белый горох, как чайная чашка из детской книжки, на полных ногах – сандалики и трогательные белые гольфы.
– Чего «ой»!? – не понял мужчина – Ну, клёвая девка, не спорю…
Эта «деревенская» не стала объяснять, что намётанным женским взглядом она уже определила, что это простенькое платьишко, висевшее на ней, как тряпочка – но тряпочка, хорошо приросшая к телу, – что это платьишко стоит в долларах тысяч тридцать, самое меньшее, не иначе; и что цепочка на худой шее, цепочка на тонкой щиколотке да кольцо на пальчике с отсверкнувшим бриллиантом тянут примерно на эту же сумму… Она, правда, не догадывалась, что имущественное положение приехавшей в машине и даже её личная жизнь известны её спутнику во всех подробностях.
Но это чудо стояло у «Мерседеса» и осматривалось; а позади неё, вылезшие из машины, так же стояли и утюжили вокруг глазами два мужика с профессионально каменными лицами, в черно-белой униформе охранников. Выполняя распоряжение Эмиха, они со вчерашнего дня осуществляли охрану одной из самых высокооплачиваемых моделей на выезде.
Мужчина, шагая со своей спутницей к «Мерседесу», заметил:
– Решилась всё-таки… В таком прикиде!
Они подошли, отразились по два раза в зеркальных линзах на лице девушки; «горошковая» первой потянула ладошку:
– Меня зовут Маша! А вы – та самая Анастасия?
Её спутник тоже руку протянул, простецки.
– А меня – Костя!
Девушка молча пожала эти руки – точнее, лишь слегка коснулась их, её длинные бледные пальцы с достаточно коротко подстриженными ногтями только слабо ощупали чужие руки; она медлила. Сутолока Речного, лотки с фруктами и столики, за которыми едят самсу, жёлтая квасная бочка и жирные голуби, переваливающиеся на лапках у луж с каёмкой пуха; вереница разнокалиберных автобусов и чистое, ярко-синее небо в клетке хмурых, чернеющих сводов моста – всё это отражалось в её очках. И тут она, несмело взявшись за дужку, сняла их. С её стороны это было больше, чем поднять руки и выбросить заряженный «кольт».
И это лицо, до этого неприступно-холодное, с гордым, выпяченным подбородком и злыми, хоть и безупречными губами, сразу изменилось – оно стало беспомощным, милым и жалобным. Уголки губ опущены не из-за злости, а из-за растерянности и легкого страха, бровки нарисованы тончайшей рейсфедерной линией чёрной туши, ресницы густы и немного лохматы, а глаза прячутся в глазных впадинах глубоко, да и непроницаемо-черны – от этого ещё более глубоки. Кожа лица светилась матовой белизной – казалось, что под ней спрятаны маленькие лампы дневного света. Волосы на голове, вне сомнения, имевшие самый тщательный уход – это было видно по их поблескивающей шелковистости, – собраны в скромный, но элегантный хвост.
– Да… – тихо ответила она наконец. – Я… Анастасия. Можно… просто Настя.
Она оглянулась на своих бодигардов, их фигуры застыли чёрными кляксами на фоне реки.
– Это вы хотели научиться ходить босиком? – со смехом спросила Маша.
Настя кивнула; а Константин рассматривал её ступни в босоножках с неприкрытым любопытством. Он знал, какого полёта эта птичка, – и теперь молча поражался, почему у этой «суперзвезды» и на ногах, и на руках нет полуметровых ногтей с лаком сумасшедшей расцветки: ногти на руках чуть длиннее, чем у продавщиц универмага, а на пальцах ног лак оказался бесцветным и чуть-чуть поблёскивающим. Он представлял её себе по-другому, когда Адольф Фридрихович дал ему задание…
– Да… я хотела… научиться!
Голос её тоже беспомощно плыл; он был, безусловно, приятным, хотя каким-то глуховатым и слишком низким для такого хрупкого и тонкого тела.
– Ну что же… Тогда разувайтесь!
– Прямо сейчас?!
– А чего ждать? – резонно заметила Маша. – Костя, давай тоже! Погоди, я подержусь за тебя…
Девушка схватилась за плечо своего спутника и стала снимать и сандалии, и эти белые гольфы – своего рода знак чистоты и непорочности; мужчина просто выпростал ноги из кроссовок, и стало ясно, что носит он их на босу ногу.
Настя с опаской посмотрела вниз. И, видно, небо в её душе обрушилось на землю – и мир погиб под последним извержением Помпеи. Её мир. Ибо в пяти сантиметрах от её босоножек умирал на асфальте окурок, в десяти – мирно догнивала банановая кожура, а сами босоножки стояли на линии фронта высыхающей пивной лужи и пятна солярки: «Мерседес» остановился у места, где засиживались после смены водители маршрутных такси.
На то, чтобы принять решение, ей потребовалось секунд десять.
Потом Настя изогнулась, безошибочно точным, этаким рассчитанно-грациозным движением, сразу выдающим намертво вбитое в неё искусство фотомодели, в мгновение ока избавилась от туфель, встав на эту вселенскую грязь своими белыми, как алебастровая модель, ступнями.
Возникло некоторое замешательство, и Маша поняла:
– Маршрут у нас простой… для первого раза! – улыбнулась она. – Посидим вон там, в кафе и пройдём по набережной. Идёт?
Настя кивнула. Повернулась к бодигардам: те сразу подтянулись, как солдаты перед генералом.
– Мальчики… Ждите тогда нас у… – Настя оглянулась на девушку.
– У автовокзала!
– Да. Если нужно, я вас вызову. Подождите… Дайте мне сумку!
Телохранители заколыхались; в их головах явно решалась задача в духе Айзека Азимова – о трёх законах робототехники: робот не может причинить вреда человеку, но если приказ об этом отдаёт человек… но что-то, вроде, все-таки щёлкнуло, и чёрные пиджаки исчезли в серебряной машине. Один из них прежде нырнул в неё и подал Насте объёмистую черную сумочку с ремешком. Девушка отдала эту сумку Косте, пояснив: «Там… камера. Я потом объясню!»
Настя медленно, словно смакуя новые ощущения, переступила босыми ногами на асфальте и, неуверенно улыбнувшись, сказала:
– Ну, пойдёмте…
Они повели её к шатру кафе.
…Толчком к этому непростому решению был последний разговор с Касабяном. На повышенных тонах. Да, она действительно после этого заскочила в их гримёрку и судорожно начала рыться в сумочке – искала кортизол. А найдя, высыпала в руку сразу три зеленоватых таблетки, и от внимания сидевшей в этой гримёрке Лидии Афанасьевны, шестидесятилетней дамы с жестковатым, почти ничего и никогда не выражающим лицом, это не укрылось. Она встала, подошла тихо и положила руки на плечи девушки. Эти руки обычно касались лица Насти-Виолы, накладывая сложный грим, – но сейчас оказали какое-то магнетическое влияние: девушка перестала дрожать и застыла в неподвижности, словно оцепенев.
– Часто ты, милочка моя, стала к этому прикладываться! – хриплым и прокуренным голосом проговорила пожилая гримёрша. – Эдак ты сердечко-то посадишь…
Настя слабо улыбнулась:
– А что, лучше пить, как другие?!
– Зачем, не надо… Опять твой буянит?
– Да. Он говорит, что если я не уйду из моделинга, то он что-нибудь со мной сделает. Так и говорит! Я… я боюсь! Все рассказывают, как в Сочи один ревнивец…
– Ты это брось! – по-прежнему грубовато оборвала гримёрша. – Зачем ты ему тогда нужна будешь? Этим козлам гламур нужен… Ты, знаешь что, ты прежде всего успокойся. Нет, не только сейчас. Тебе надо научиться… заземляться.
– Это как?
Гримёрша вздохнула. Отошла. Настя уже успокоилась, с интересом смотрела на неё. И отметила то, что давно знала: в отличие от неё, ходившей по студии и офису в модельных туфлях на высоком каблуке, Лидия Афанасьевна передвигается в мягких комнатных тапках с клетчатыми носами.
– А вот… Поедешь с работы, скинь ты эти каблучки свои! Езжай босиком. Дай ты ногам отдохнуть… Через них стресс в землю и уйдёт. Я всегда так делала.
– Что? Босиком? – тупо повторила девушка. – Это как… в смысле совсем-совсем голыми ногами? Я не умею…
– Господи, да чего ж тут уметь-то?!
– Ну… я не представляю себе…
– Так ты объявление дай! – посоветовала женщина. – Ой, знаешь, в Интернете всему учат. От готовки борща до этого, как его… секса тантрического!
Как это самой Насте ни казалось странным, но объявление она разместила со своего навороченного «сотика» в Сети Интернет через час после этого разговора. А через полчаса пришёл и отклик от какой-то молодой пары.
Собственно, на этом расчёт Эмиха и базировался: Настя должна прийти к этому – сама!
…По пути к кафе в голову девушки залетела какая-то мысль; она разок оглянулась на «Мерседес», который опасливо отъезжал от тротуара, торопясь нырнуть в поток машин, – и, видимо, от сознания того, что все мосты сожжены, она решилась:
– Я вам не сказала… Ну, хотя это неважно, – она едва не запнулась и продолжила сокрушенно: – У меня есть ещё второе имя – Виола. Это мой сценический псевдоним.
– Какое красивое имя! Можно и мы будем вас так называть?
– Хорошо.
Костя в кафе выбрал банальное пиво – судя по его придирчивости, желания никак не сходились с реальностью кошелька; Настя заметила это томление и в первый раз решительно – её решительность удивила Машу! – проговорила:
– Только давайте… я вас прошу, хорошо? Я за всё плачу.
Костя пожал плечами; ухмыльнулся.
– Тогда мне – вон ту бутылочку «Гиннеса»…
Маша взяла «капуччино», а Настя-Виола растерянно скользила глазами по неряшливым лепесткам ценников.
– А здесь есть свежевыжатый апельсиновый? – поняв, что сморозила глупость, она потупилась. – Ну, давайте тогда… баночку диетической «Колы».
Они уселись с бутылками и стаканчиками за столик, самый крайний – чтобы видеть всю прилегающую площадь. Запах бензина и начинающих гнить фруктов изредка доносило облачком до Виолы, и та украдкой морщилась; Маша мельком глянула на её ноги – девушка сидела, как первоклассница, стоически прижав босые ступни вплотную к шершавому асфальту. Только пальцы ног изредка подрагивали, как крылья бабочки.
Маша рассказала немного о них – заготовленную «легенду», которую ей, в свою очередь, передал Костя. Тот же представился двоюродным братом – тоже чтобы снять возможные вопросы. Мучить Виолу расспросами не стали; но она, сама понимая особенность своего положения и видя, что ребята немного шокированы её окружением, просто объяснила:
– Меня мама с одиннадцати лет в модели готовила… Сначала школа при нашем Доме моделей, а потом – фирма. Сейчас работаю в агентстве, ну и по контракту вот… Охрана обязательна, машина. Вы только не думайте, это все – не моё!
– Ясно-понятно! – подытожила Маша, отпивая кофе. – Значит, ты хочешь научиться ходить босиком… А что, так просто… Ну, тебе самой это не разрешают?
Виола мотнула головой.
– Нет. На подиуме только на каблуках… На съёмках тоже. Да и не только. Мы должны быть – всегда! – только на высоком каблуке. Ну, если не дома… А наша прежняя руководительница, Мария Алексеевна, заставляла девчонок даже спать в туфлях.
– Спа-ать?!
– Да. Чтобы ступня привыкала к каблуку – она так говорила. За появление в агентстве без туфель – штраф двадцать долларов. Девчонки иногда забывались, выходили из примерочной в колготках или чулках, так им сразу штраф. Ну а сейчас… – Виола грустно улыбнулась. – Безупречная кожа должна быть, мягкая, никаких там порезов или царапин… или мозолей.
– А ты не боишься? – изумился Костя. – Ведь… нет, ну я ерунду говорю, ничего с тобой не будет, но тебе не кажется, что…
– Да. Поэтому я и хочу… Ну то есть, чтобы по полной программе. Я хочу… заземляться, или как это называется.
– А, то есть сбрасывать свой стресс через это дело?
– Да! Я хочу научиться ходить босой по грязному асфальту, по тому, что там наплюют, по грязи… по такой самой-самой грязи, по острым камням, по гравию, по бетону, по глине… даже… – голос дрогнул. – Даже могу… в общественный туалет… да… босиком! Честное слово! Вот увидите!
– Ну, в туалет мы тебя не поведём… вон он, стоит! – Маша кивнула на кирпичную коробку платного сортира. – Десятка за вход, но знаешь, как там чисто? Слушай, а зачем тебе всё это надо?
Виола мелкими глотками пила свою «колу». Потом усмехнулась про себя:
– Ну… чтобы стать смелой. Сильной. Чтобы ничего не бояться. Ни стёкол, ни пыли… плевков тех же. Ну и чтобы… «заземляться». Уметь сбрасывать стресс. У меня… сложные отношения с одним человеком. Я всё время под давлением.
– Хорошее дело! – хохотнул Костя, но его Маша одёрнула.
– Ну-ка, без ржача! Научим, Виола.
– А вы сами… вы сами как к этому пришли?
Для мужчины «легенда» была заготовлена, но тому даже не пришлось ничего говорить. Его спутница почти сердито тряхнула тяжёлой светлой косой:
– Да брось ты! Мы ж не секта какая-нибудь… И «приходить» к этому необязательно. Ну, просто хочется – и пошла!
– «Хочется – и пошла!» – повторила Виола. – А что… это давно? В том смысле, что родители разрешали?!
– Родители мне не разрешали только курить и пить гадость всякую. Вот это вредно, да…
– Маша, а кто они у тебя были, если не секрет?
– Не секрет. Мама – кассир, папа – механик. Простые люди. А у тебя?
Виола вздохнула. Она ощущала устойчивую волну внимания к ним, к их босым ногам – даже от проходящих мимо столиков под тентом! – но почему-то это уже особо не волновало. Вздохнула:
– Тоже простые… можно сказать. А можно… можно я волосы распущу?
– Конечно.
Она сняла золотые заколки, и чёрные волосы шалью окутали её белые плечи.
– Слушай! – не выдержала Маша. – А как же на пляже? На даче?
– На пляже мне нельзя находиться больше сорока минут… и то – под зонтиком. По договору, загар можно получать только в солярии. Но вообще требуют белую кожу. А по песку я хожу в сланцах… это тоже требуется. Подошвы должны быть гладенькие.
– А дача-то есть?
– Дача? Нет… – она задумалась. – У меня нет дачи. Ну, иногда привозят на виллы, но там… там дорожки из ковролина и паркет везде. На дворе там… там тоже такое резиновое покрытие, гладкое.
– Подожди… если у вас такие зверские правила, то как ты… мало ли, сейчас пятку оцарапаешь обо что-нибудь!
Виола отпила своей «колы», рассмеялась:
– У меня сейчас съёмки… с одним французом. Сказал, что мне не повредят «более грубые пятки». Но он, правда, не знает, что я буду… вот так. Да ничего, пусть! Так что всё нормально.
Косте не терпелось заняться видеокамерой; Маша останавливала его уже два раза, выразительно пихая босой ногой под столиком, а то бы он уже давно раскрыл бы сумку Виолы. Ножка у Маши была бархатная и горячая – поэтому мужчина вздыхал и только довольно жмурился. Несколько раз он подумал уже, не зря ли взял на задание эту свою недавнюю знакомую из городского департамента строительства и архитектуры; но Эмих тогда решение одобрил, сказав: «Чем проще – тем лучше. Всё должно быть естественно!»
– А когда у нас были съёмки в конном манеже… – задумчиво проговорила Виола, – там девочка одна… жокей, ходила босая за лошадьми. Босыми ногами по этому… самому… лошадиному…
– Дерьму! – радостно подсказал Костя. – Виола, а можно камеру посмотреть?! Она для чего вообще?
– Конечно… Ну, наш начальник службы безопасности сказал, что если мне угро… в общем, он говорит, что надо под присмотром… пока. Вы с ней разберитесь, хорошо?
– Разберусь. Только на ты! – предостерегающе поднял палец мужчина.
– Хорошо, – Виола смутилась, – на «ты»… Ты посмотри её. Если нужно.
– Нужно.
Она помолчала и вернулась к теме.
– Так вот… Мне так захотелось, как она, эта девчонка – вот так, просто. Куда там! Я менеджеру фотосессии сказала, она мне чуть горло не перегрызла. Мол, выгоним сразу! Это же инфекция. В общем, я вас прошу… очень-очень: по самой грязи меня сегодня поводить, ну, по самой-самой… и Константин… я не ошиблась? Да, Костя, снимай всё это на видео. Я хочу иметь у себя эту запись.
– Ну ладно! – Маша решительно поставила чашку на стол, вытерла губки. – Поводим тебя… везде! По нашим правилам, ты должна… в общем, нужно вспомнить все свои впечатления из детства. Ну, когда ты была босиком где-нибудь…
«Легенда» утверждала, что парочка занималась самодеятельными психологическими тренингами. Костя один вряд ли осилил бы эту тему, поэтому помощь Маши, увлекавшейся психологией и имеющей соответствующую подготовку, оказалась очень кстати.
Впрочем, Виола приняла это объяснение не разбираясь.
– С какого возраста? – она слегка растерялась.
– Да хоть с пяти лет! Давай!
Оказывается, девушка родилась на берегах Байкала. До третьего класса жила в Листвянке – это такой прибайкальский поселок.
– Там… я не помню, но почти все босиком ходили. Ну, не постоянно, но я многих видела: продавщицу, тетю Шуру в магазине, потом в конторе лесхоза… Но она-то не задумывалась. А сама – ну, до первого сентября я точно босая бегала.
– А потом?
– А потом мы переехали в Новосибирск, отцу тут работу в пароходстве предложили. Руководящую. Сначала в стоквартирном доме жили, на площади Свердлова, знаете? Вот… Там… Нет, там мне не разрешали. Даже дома. Говорили, полы холодные, хотя у нас был паркет. И я… Да, вспомнила!
– Всё-таки ходила?
Девушка во второй раз чуть залилась краской – кровь чуть подступила к этому белому, безупречно-правильному лицу.
– Когда сильно обижалась на родителей… Ну, если мне что-то не купили. Так вот, для того, чтобы поправить настроение, я выходила в коридор. А там у нас старая дверь вела на такую террасу. Балкон, что ли? Он был старый, заброшенный. И зимой там всегда лежал снег. Я надевала мамину шубу и выходила босиком, в ночной рубашке, на этот снег. И стояла, смотрела на город с шестого этажа. Так здорово!
– Не было холодно?
– Ну, чуть-чуть… но это было так приятно!
– А что – «приятно»?
– Ну, что все идут внизу тепло одетые, в шапках, в пальто… А я босыми ногами на настоящем снегу! Что я – храбрая… И что никто это не видит. Ой, Боже мой! – Виола в шутку прижала узкую ладонь к щеке. – Там же наверняка кошачьи какашки были! У нас кошек в доме пропасть была… А я тогда и не думала.
– Молодец! – подбодрила Маша. – Давай, ещё вспоминай.
– В седьмом классе, когда у бабушки с дедушкой была, в Одессе, потерялась. Шла от Дюка на Привоз, где у отца номер в служебной гостинице был. Туфли потеряла… то есть забыла на памятнике, от страха – когда поняла, что забыла адрес. И как возвращаться, не помню! Босиком шла… Асфальт только горячий!
– На тебя смотрели? Как?
– Ну, какие-то парни пытались познакомиться. И я босого парня видела. Молодой, лет двадцать… В брюках-клёш и тельняшке. Не пьяный. Нет… Он мне грушу купил, помню. И что-то сказал про то, что, мол, как здорово – на берегу. Моряк, наверно… Пришла, пятки чёрные, – Виола усмехнулась. – Мать меня сразу в постель и малиновым вареньем пичкать. Ещё бы – босая по всему городу! Простудилась, вроде… А на улице плюс двадцать девять было. А ещё…
И тут Виола залилась смехом и захлопала в ладоши: видимо, воспоминания детства начисто смыли плотину её отчужденности, страха.
– Вот, вот! Вспомнила! В десятом классе. Я поспорила!
– На то, что придёшь…
– Нет! У нас с Ленкой, одноклассницей, отцы вместе работали. И достали привезённые из Италии туфли. Ну, такие, на шпильке, с открытой пяткой. Так вот, Ленка стала говорить, что я свои на барахолке купила, что они – китайские… Ну я и поспорила, что легко с ними расстанусь. Что, мол, не жалко… Она же знала, что это стопроцентная Италия.
– Туфли дорогие?
– Да… кажется, очень! Я не помню. И вот, значит, стоим мы на третьем, я говорю: хочешь, выброшу? А был конец мая, перед экзаменами. Люди ещё в плащах ходили, в лёгких таких. Снимаю их и в окно – раз! Они на асфальт брякнулись, и оба каблука – напрочь.
– И что?
– Ну а что «что»? Так до шестого урока босая по школе и ходила. Пальцем тыкали, смеялись… Но уважали – я же поспорила. А Ленка от злости разревелась. Ну а потом кто-то из учителей отцу позвонил, рассказал, что ваша дочь, мол, босая в школе… Он приехал на машине, забрал меня.
– Попало? – с пониманием поинтересовалась Маша.
– Да нет… Отец сказал только, что в институт поступишь – тогда, мол, хоть голая ходи. А в школе я за тебя отвечаю. Да я и сама понимала, что сделала что-то… неприличное.
– Неприличное? Виола, Бог с тобой! Ты теперь-то понимаешь, что это маразм?!
– Ну-у… ну, понимаю… то есть…
Она запуталась, и хорошо, что тут её бесцеремонно перебил Костя, наставивший уже на них дорогую камеру с откидным жидкокристаллическим дисплеем:
– А как тут делать так, чтобы снять, а потом просмотреть?
Девушка улыбнулась виновато:
– Я точно не знаю… Ну, наверно, вот эта кнопочка. Вот здесь. Но я знаю, как просматривать в режиме высокой точности.
– Это как?!
– Ну вот… например, снимаешь кого-то, и надо зафиксировать камеру… Потом вот эту, красную, нажать. Вот. А потом на просмотре всё проявляется, всё до мельчайших морщин. Это специально… Нас на кастинге всегда такой камерой снимают, да и перед каждым дефиле. Ну, чтобы точно проверить – нет ли… хм, дефектов!
Маша, долгое время наблюдавшая за их вознёй с камерой, решительно поставила стаканчик на стол.
– Ну всё, хорошо! Нам твои морщины, Настя, по барабану… Главное: веселись. Понимаешь? Раскованно себя чувствуй… сможешь?
– Ну… да.
– Вот и хорошо. Пойдемте. Просто гулять. По набережной! – подытожила девушка, вставая.
Маша, не посвящённая в подробности операции, присматривалась к Виоле. Константин ей ведь сообщил самое основное, как обычно, весело-дурашливо: «Машунь, есть работа! Буржуйку одну, богатенькую, надо босиком прогулять!» Кто эта «буржуйка», изнеженная девочка из модельного агентства? Зачем ей, привыкшей к тому, что каждый миллиметр её тела измеряется не в квадратных сантиметрах, а в продолговатых зеленых баксах, эта мука? Почему она с таким упорством хочет испачкать свои белые, нетронутые даже загаром, подошвы? В чем для неё кайф стремительного падения с высоту подиума на грешную, заплёванную и загаженную землю? И – самое страшное! – не подстроено ли это их хитроумным и коварным врагом?
Но, будучи не в состоянии ответить на эти вопросы, Маша и не углублялась в них особенно. Это было как детстве: а давай туда полезем?! Давай. Только там темно и страшно! Но мы же вместе! Ладно, полезли… Она всегда «велась» на подобные предложения сверстников.
Наверное, ни один из десятка тысяч шагов своих двадцати с небольшим лет Настя-Виола не делала с таким ужасом, как ЭТОТ шаг. Ни одно дефиле, ни один – да, был-то один неудачный отборочный конкурс на «Мисс Мира», – ни один просмотр перед комиссией из спонсоров не доставлял столько мучений и не таил в себе столько ожиданий, как этот: опереться на обе ноги, отодвинуть стул – как будто отбросить от себя тяжёлый конец швартова и отправится в путь не по твёрдой земле, а по мутной, ненадёжной водной глади, уповая лишь на провидение и на положенные морякам семь футов под килем.
Маша сразу взяла Виолу на буксир, надёжно подцепив её за тонкий локоть: во-первых, этим она уберегала её от ударов, толчков и чужих каблуков, норовивших наступить ей на ногу, ведь Виола, одуревая от самой мысли о том, что она оказалась в городской толпе беззащитна, БОСА, как будто – голая в автобусной давке, шла почти на ощупь, часто моргая пышными накладными ресницами. Во-вторых, рука девушки с косой не давала модели спасовать перед преградами, казавшимися ей непреодолимыми…
Так Виола, чуть морщась, прошла по целому полю окурков, заботливо накопленных перед афишной тумбой, где люди привыкли назначать свидания. Так она несколько раз наступила в дотаивающее на асфальте мороженое; в конце концов только дёрнулась, когда Маша взяла курс на большую лужу, отороченную по краям тополиным пухом, подсолнечной кожурой и фантиками от жевательных резинок, – и форсировала её героически, поднимая крохотные бурные цунами. Тренировка молодого бойца… А потом её ждал ещё подземный переход с его влажными, скользкими, мраморными и оттого будто облитыми патокой, липкими ступенями, шершавый бетон внутри, холодящий ноги; снова вынырнули на свет, лучисто уколовший глаза, в жару, на горячий асфальт. Костя шлёпал сзади, мурлыкая что-то про себя.
От площадки транспортного пятачка они спустились вниз, туда, где за массивной чугунной оградой со старыми, советской эпохи, гербами города плескалась Обь. Пошли по набережной – Маша отпустила руку Виолы, расслабилась сама. Краем глаза отметила, что босые ноги её спутницы, уже не такие белые и безжизненные, всё смелее ступают по тротуару. Уже не медлят в прикосновении, не запинаются перед какими-то случайными тёмными пятнышками на их пути.
Процесс исцеления, кажется, начался.
Новосибирск, район дачного посёлка Нижняя Ельцовка.
ЛИДИЕВ и КАРАБАНОВ
– …позвонил неизвестный, мужским голосом. Около восьми… – с трудом говорил Карабанов, поминутно отирая голову платком: он изнывал от жары. – Н-да… Позвонил, сказал, что тут труп. Адрес назвал правильно. Мы подъезжаем – а она уже всё. В сарае. Ужас! У них там свиньи были, пока они их не пропили. Приехали, а он на ней лежит, орёт.
– Кто? – машинально спросил Лидиев.
В это время из дома послышался детский плач. Видно, открыли дверь, и он прорезался из глубин этого кирпичного склепа – надрывный, захлебывающийся, долгий.
– Ребятёнок! – проворчал Карабанов. – Лежит и титьку ней, у мёртвой, пытается сосать.
– А этот… муж?
– Его ребята опрашивали… Да вон он, ведут. Он синий весь, какие разговоры?
Лидиев посмотрел в сторону дома: из «Волги» было видно, как по двору двое милиционеров ведут мужика. Рослого, со свалявшимися курчавыми волосами, в разодранной грязной майке и семейных трусах. Он мотал головой, колыхался грузным телом во все стороны, глаза бездумно застыли. Его запихнули в «кондей» машины, как бурдюк с вином. (Кондей – заднее зарешёченное отделение милицейской машины, обычно автомобиля «УАЗ» – Прим. автора.)
– Топор рядом валялся… – только крякнул прокурорский. – В крови весь, отпечатки – как на выставке. А он жестами показывает: не помню, не мой. Пьянь конченая!
От ограды снова послышался надрывный плач. Страдающий от духоты Карабанов завозился и, посчитав, что церемонии окончены, грубовато спросил:
– Ну, я вам всё рассказал… Вы-то сами что делали здесь?!
– Вот на этом участке… Соседнем! – грустно объяснил Лидиев. – …нашли два неопознанных женских трупа. Убийство было совершено примерно год назад. А ещё здесь совсем недавно веселились двое пацанов. Одного ищем, а второй уже на том свете. Есть такая мысль… что его опоили, специально. Метил подсунули. И что они могли убийцу этих двух женщин и ещё по одному делу у нас, в Советском, может быть, видеть…
– По какому? А-а, это та, утопленница? Слышал. Так она, того, «двинутая».
– Двинутая или нет, – упрямо продолжил следователь, – а факт убийства налицо. И более того, когда я пытался вашу пострадав… погибшую опросить, она сказала, если это так можно назвать, про мужчину в погонах! Понимаете?! Он тут был. Вот поэтому я сегодня с другой, глухонемой тоже, приехал.
– Вот вы к чему… Эта баба видела, судя по всему, этого…
– Того, который на даче устраивал встречи со своими… молодёжными помощниками. Там ещё некий Хрустальный был. Тоже мёртв сейчас.
Следователь ничего не сказал про пуговицу во рту малыша. Как он её умудрился не проглотить… Деталь, конечно, так себе: мало ли где он её подобрал, ползая по дороге! Пуговицу эту невозможно было, фигурально выражаясь, ни к чему «пришить», но она засела в памяти, как заноза.
Карабанов хмыкнул. Видно было, что он ни на грош Лидиеву не верит, а слушает его только из уважения к месту работы – прокуратура Новосибирского сельского часто пасовала перед простыми райотдельскими следователями. Перед «городскими». Поэтому сейчас прокурорский только покрутил головой, посмотрел на Лидиева с усмешкой и взмолился:
– Ну ладно, это вы сами разбирайтесь… Для меня всё ясно. Напились оба в драбадан, он достал топор и её по башке. По-моему, семнадцать рубленых ран эксперт насчитал… И топор – новёхонький, в её крови, рядом с ним лежал.
Пока он это говорил, Лидиев наблюдал за происходящим в окно. И заметил, что его глухонемая спутница вышла из «Москвича» – там, на дороге, и, совсем нехорошо пройдя через оцепление – видно, в суматохе, стояла на колючем и уже довольно горячем щебне обочины, держа в руках туфли. Значит, она всё-таки разулась… У неё были очень грубые ступни тёмно-коричневого оттенка кожи, привыкшие к тяжёлой работе, с пальцами, похожими на массивные винты, с неряшливыми ногтями, и крутой взъём, оканчивающийся почти круглой, массивной щиколоткой-колонной.
Ребенок заплакал вновь. Внезапно Лидиев проговорил:
– Вилен Исаакович… а ребёнка куда?
Тот засопел.
– Куда-куда! Сами не знаете, что ли? Областники наши не берут, я это уже знаю… Городской детприёмник на реконструкции, а наш, сельского, аж в Черепаново. Как его туда везти сегодня, не знаю, у нас машин нет… На электричке, что ли…
Из грязного, воняющего падалью дверного проёма появилась маленькая женщина – инспектор ПДН, неловко держа на руках плачущего малыша. Это был тот самый, знакомый Лидиеву, золотистый комочек, словно бронзовая отливка, цеплявшийся грязненькими ручонками за милицейские погоны. Женщина держала его с выражением брезгливости и страха на полненьком, холёном личике.
– А… можно я его заберу? – вдруг брякнул Лидиев и сам похолодел от сказанного.
А Карабанов так просто поперхнулся воздухом и затрясся большим, бело-рыжим телом.
– Ну-у-у! – протянул он трубно. – Ну-у, вы даёте, товарищ следователь… Ну-у, я бы сказал… Вы в своем уме?
А Лидиев что-то бормотал ему про особые отношения Советского РОВД с Домом малютки в Барышево, про их нежнейших сотрудниц ПДН, нёс еще какую-то чепуху, отлично понимая, что совершает самоубийство и лепит полную чушь: отдать маленького детёныша Карабанов ему НЕ ИМЕЛ ПРАВА, никак…
Но, видно, ангел в эту минуту пронёсся в раскисшем от влаги, последождевом мареве Нижней Ельцовки. Карабанов скомкал платок и пробурчал, вылезая из машины:
– А! Делайте вы, что хотите… У вас тут, в АкадЭмии, вечно свои порядки!
Он произнёс это слово так, как говорят все пришлые. Как и неодесситы скажут: «в ОдЭссе». «АкадЭм». Тьфу!
…»Уазик» попылил по дороге, увозя пьяного убийцу. Пепеэсники, рассказывая анекдоты с матерками, гуртовались у двух свои машин. Карабанов уселся в «Волгу». Лидиев готов был уже взять чумазенького пацана на руки, но тут боковым зрением увидел на камнях обочины большие и грубые босые ноги.
Она стояла рядом и просто протягивала руки. Этот жест был понятен и без перевода с языка глухонемых на обычный язык. Мальчишка, посиневший от крика, пошёл к ней на руки; она подняла его тем исконным материнским движением, которому невозможно научиться, который просто живёт в крови – подняла, прижала к груди под клетчатой рубахой, и бронзовое тельце сразу затихло, крохотная голая пяточка перестала дёргаться, миниатюрные пальчики – изгибаться в судороге крика… Малыш притих. Они пошли к «Москвичу». По пути глухонемая только спросила – голосом, конечно, ибо писать рукой всё равно было негде:
– Д-ды-али? Н-ны-аш?!
Следователь кивнул молча.
Обратно Лидиев вёл машину в два раза медленней, объезжая каждую выбоину. И вдруг понял, отчего совсем затих ребёнок сзади – она села именно туда, – отчего ему почудился до боли знакомый звук, такой родной и домашний. Он глянул в зеркальце заднего обзора и с торопливой, неожиданной стыдливостью отвёл глаза.
Глухонемая кормила его, расстегнув рубашку. Под дешёвой клетчатой тканью грязноватый исстрадавшийся ротик благодарно приник к необычно крупной, ядрёной, с большим бурым соском женской груди.
Отныне в его крохотной двухкомнатной квартире будут жить ещё два человека: тихая глухонемая девчонка и до черноты загорелый двухгодовалый малыш. Звали малыша, кстати, Антоном. К удивлению Лидиева, он сам чётко назвал это имя. От кого он мог его слышать? И Варвара, в качестве соцработника немного знавшая эту семью, подтвердила, выведя своим красивым крупным почерком на обороте одного из всё тех же смятых листочков со стихами: «Антон», «Галина – мама Антона».
(продолжение следует)
