ПИРШЕСТВО БОСЫХ (законченный вариант). Глава 17. Трудные дорожки.

ИНТЕРМЕДИЯ С ВАЛЕНТИНОЙ.

Новосибирск, Железнодорожный р-н, стрип-бар «Зажигалка». Воскресенье

Забавно шаркая тапками, как на кухне дома, Валентина Литовка зашла в кабинет к Рамишвили. За эти несколько дней, прошедшие с оперативного совещания в Советском, она изучила вдоль и поперёк жизнь гражданина Нестеренко Виталия Ивановича. Родителей нашла только на кладбище: оказалось, что оба погибли в 1993 г. в автокатастрофе: микроавтобус с туристами по дороге на Алтай перевернулся… Виталий тогда, оставшись на сверхсрочную, служил в Забайкалье. Так, вернулся. Где до девяносто пятого работал, чем жил – неизвестно. Но, роясь в милицейской базе – и слава Богу, что она уже была! – Валентина нашла дело о хищении у гражданина Нестеренко В. И., шестьдесят девятого года рождения, на городском вещевом рынке «трёх пуховиков производства КНР, шапок норковых – две единицы и книги старинной, 1903 года издания». Стало чуть-чуть ясно. Как многие бывшие советские граждане, не приспособившиеся к реалиям новой рыночной экономики, он просто банально спекулировал: что-то купит подешевле, что-то подороже продаст. Книга вот только, старинная, в этот «набор» не вписывалась – но чёрт его знает, может, нашёл на каком-нибудь чердаке…

 

А вот потом… Потом начинались странности. Виталий Нестеренко вроде как поехал на Алтай. На место гибели родителей. Об этом она узнала от омской родни Нестеренко – там жил брат его отца. По крайней мере, намерение у него такое было, расспрашивал, где произошла трагедия и прочее – ведь забирали тела и хоронили его родителей омские родственники. А потом объявляется в Барнауле, подаёт запрос на выезд на ПМЖ во Францию и… и всё.

Дальше в действие вступали уровни, Валентине недоступные.

Ну, что у неё есть? Фотография юноши из личного дела в военкомате. Да, худой, очкастый; близорукость у него половиной диоптрии не дотянула до «запретных» минус шесть, вот и взяли. Но что толку с фотографии, на этом этапе расследования? Её обуревало неистребимое желание всё-таки глубже погрузиться в детство этого человека, которое он – если это был он! – так красочно описывал в своих письмах. Увы, ни Широкова, ни Габибовы помочь ничем не могли. Оставалась ещё внучка Лукерьи Шац, но она только через несколько дней вернётся из отпуска, а по телефону разговаривать малоэффективно…

Валентина решила разыскать одноклассников Виталия. По крайней мере тех, кто учился с ним в старших классах; разговор с судмедэкспертом убедил её в том, что какие-то детали, возможно, удастся найти только при рассмотрении этого периода.

 

И удивительно – это оказалось архитруднейшей задачей. Большая часть его одноклассников покинули школу раньще его, кто до восьмого, кто после восьмого; даже если их найти – вряд ли они могли что-то ценное сообщить. Те же, кто шагнул с ним из советской десятилетки во взрослую жизнь, оказались кто в Москве, кто в Калининграде, а кто и вообще – в США или Сингапуре.

И только одна фамилия, наконец, блеснула, как крупинка рассыпного золота на дне промывочного короба: Татьяна Курганская. Тоже по милицейским сводкам. Задерживалась год назад Центральным РОВД за драку. Получила месяц исправработ. А работает… в стрип-баре «Зажигалка»!

Хм, а вот с ней можно поговорить по душам.

 

Но сначала она решила сходить к Рамишвили. Хотя бы узнать, что там у них, в верхах, решили; что Малышев говорит. Ведь она тогда, на совещании действительно почувствовала себя плохо; и до конца его просидела в ПДН, где ей дали воды, валерьянки… А потом, переживая за Наташку, уехала.

 

Но начальник оказался не в духе. Едва услышав фамилию, взорвался.

– Э-э, Вала! Канчай мне сваи нистиренка пихат! Малышев сказал: ирунда всё, с мальшиками, каторие там стёкол бросают! Муж Шиловой сейчас разрабативаем! И вариант с местью нелегальных мигрантав! Всё!

– Пётр Джонович… ну как же так, отмахиваться? С Шиловой – может, и муж, но остальные-то трупы?

– Я ни знаю! – закричал начальник. – Муж этат в Тайланд с новой женой уехал! Пириедет – спросим, будим дальше думать!

Поняв, что «областники», вероятно – что было ясно, в принципе, по поведению Гориной и Малышева на совещании, – получили приказ сверху: дело не раздувать и ни в коем случае не признавать наличие «серийника», Валентина слегка пала духом…

Но и укрепилась в желании поговорить с Курганской.

Это, конечно, было безумием: самой идти в стрип-клуб и искать там эту женщину. Уж лучше было туда послать кого-то из оперов Советского. Вот тот вот, рослый увалень, вихрастый, как его? А, Сыромятников. Он бы подошёл идеально. Но… Но он не сможет так поговорить.

Чёрт. Да ладно. Вот перед ней телефон. Номер «Зажигалки» – в каждой вечерней газете, в Интернете сайт их есть. Интересно, кто она там?! Женщине тридцать семь лет, судя по паспортным данным. Не у шеста же она там крутится. И точно, ей ответили, потом передали трубку, и она услышала немного вальяжный голос:

– Татьяна, менеджер по персоналу. Что вы хотели?

Запинаясь, Валентина изложила свою просьбу. Трубка молчала. «Сейчас пошлёт!» – пронеслось в голове Валентины. Пошлёт и будет права. Хочешь «побеседовать»? Вызывай, милочка, в прокуратуру, повестку выписывай. Вызывай на каких-то основаниях…

Но трубка внезапно ожила и деловито спросила:

– До шести сможете подъехать? В шесть уже программа начинается, я занята.

– Я? Да я сейчас… Я быстро!

Стрип-бар «Зажигалка» обосновался в пристройке к бывшей гостинице «Новосибирск» на привокзальной площади – многострадальной, много раз в девяностые переходившей из рук в руки и наконец купленной каким-то московским инвестором. И название у неё теперь нерусское было, Валентина даже выговорить не смогла. Охранник на входе – хмурый, грозного вида, но вежливый, пропустил её внутрь…

Сейчас по городу Валентина передвигалась в резиновых галошах. Да, после катастрофы с сабо осталась только эта возможность. Ни одна пара туфель из тех, которые она перемерила в нескольких салонах, должного комфорта не доставила. Оставались эти резиновые галоши игривого голубого цвета. Ногам в них было жарко, очень, но… но они хотя бы не жали!

 

Татьяна сидела в полумраке зала с длинным «подиумом» и сверкающими шестами. Ага, вот тут и танцуют, а за столом, огибающим подиум, сидят посетители. Остальные – за столиками поменьше. За одним из них – блондинка в обтягивающей хорошую грудь кофточке и тёмных лосинах; перед ней – бокал с янтарной жидкостью, тающими кубиками льда, пепельница. Блондинка курила дамские тонкие сигареты. Валентина приближалась, испытывая невыразимый стыд за свои «боты», и тут увидела на ногах сидящей простые домашние тапочки. И, сама того не ожидая, рассмеялась.

Женщина выпустила клуб дыма красивыми накрашенными губами, с лёгким раздражением бросила:

– Вы чего смеётесь? У меня ноги больные… Проведи весь вечер на каблуках, поймёте. Я гляжу, у вас тоже, кстати.

– Не совсем, – Валентина присела на стул, – просто очень толстомясые и большие. Обувь не переносят.

– Вот видите… Так. Времени немного, мне девчонок надо проверять… Вас Нестеренко интересует, Виталька?

– Да.

– Зачем? Что-то натворил?

– Пока не знаю.

У блондинки были очень бледные глаза – радужка светло-зелёная, зрачок колол тёмной точкой. А вот фигура, несмотря на её возраст, идеальная. Валентина поняла, что скрывать свои мысли не умеет; они были мгновенно прочитаны и получили ответ:

– Что, вы думали, я у шеста никого заменить не могу? Заменяю иногда! До сих пор. Я в гимнастике десять лет оттарабанила, тело не испортила. Ну?!

Она смотрела на Валентину нагло и вызывающе.

– Что, не верите? Раздеться и показать?!

– Да не надо, зачем… Я не за этим… Скажите, Татьяна, а эпизод с дракой – как вы умудрились?

– О, майн готт!

Она запрокинула белокурую голову, посмотрела в потолок.

– Сто раз я вашим объясняла… – с тоской произнесла она. – Клиент у нас попался. Неадекватный. Сидел вот там… у шестов. Схватил вилку и одну девчонку вилкой в икру ноги ударил.

– Вилкой?!

– Да. Обычной. Та в крик, тут кровь ручьём…

– А охрана?!

– Оссподя! Да пока добежит… Да и чего-то замешкались ребята, не помню. А он стоит, оскаленный, глаза дурные. Ну, думаю, сейчас и в живот пырнёт. Она же голая, перед ним в одних босоножках. Я схватила первую попавшуюся бутылку со стола и ему по башке дала. С маху.

– Ну, так вы же девушку защищали? – пролепетала Валентина.

Татьяна криво усмехнулась; сигарету пальцами с накладными хищными ногтями затушила, взяла ещё одну из золотистой пачки.

– А кто докажет? Девчонкам это надо, афишировать, что в стрип-клубе работают? А вот он заяву написал. Ну, и всё на меня… Ладно, давайте проедем. Что про Витьку интересует?

– Ну… вы с ним дружили?

– Да ни с кем я не дружила! – резко ответила блондинка. – У меня вообще характер стервозный, если что. Я из своей школки-то на Шлюзах перевелась потому, что отношения с одноклассниками испортила.

– Что… затравили?

– Да! – та снова с вызовом упёрлась светлыми зрачками. – Бл*дью называли, это устраивает? Всё, всё, даже не спрашивайте. Да, я люблю секс. Я с маман на нудистский пляж голышом загорать ходила. И с пацанами сексом почти при ней занималась. Хата однокомнатная. Я на тахте кувыркаюсь, она в кухне… вяжет.

– Ничего себе.

Женщина скривилась.

– Ой, ладно! Морали мне только не читайте. Такая жизнь была. Кстати, мамуля сейчас в Голландии живёт. С «женой», лесбиянкой. Так что у меня по этому делу – полная свобода нравов. И меня это устраивает.

 

Валентина с трудом взяла себя в руки. Да, такое дело впервые у неё в практике. Не зря Горина тогда, на совещании, бесновалась.

– Хорошо. Это ваше дело, конечно… Значит, вы с Виталием не дружили.

– Нет. Ну, он клеился ко мне весь год. Мне скучно было, я его на коротком поводке держала. Один раз дала себя помацать, как говорится, в подъезде, и всё. А он подумал, что теперь – я его вся.

– То есть…

– То есть – я с ним танцевала на выпускном. И не дала. Да не смотрите на меня так! Честно говоря, я на выпускной слегка пьяная пришла и без белья, специально.

– Зачем?!

– Нравилось! – снова нагло высказалась Татьяна. – Вы без трусиков когда-нибудь среди людей ходили? Нет. А ощущения шикарные, между прочим. Ну, вот он это и прочухал. Танцуем, а он всё по бёдрам моим шарит. Ну, через одежду, конечно. Потом попытался конкретно пристать… Я тогда от него убежала.

Следовательница как-то странно посмотрела на ноги Татьяны в этих мягких тапочках.

– Босиком? Или в туфлях?

Выдохнув дым, блондинка хмыкнула.

– Странно, что вас это интересует… Хотя, может, и не странно. Нате. Смотрите.

И она сбросила с ноги, которой покачивала, тапок. Валентина ахнула: у молодой достаточно женщины бугрились в районе больших пальцев такие выпирающие шишки, которые даже у древних бабок не увидишь.

– Я вам говорю: ноги у меня больные. Наследственное. Артрит, вальгус.

– Как же вы…

Та расхохоталась, возвращая тапок на прежнее место.

– Я вас умоляю. У нас – на это точно не смотрят. Тем более в босоножках или в лабутенах это… ну, не так заметно. Мужикам поровну. Но вот что вы про Нестеренко… это да, это интересно…

Валентина замерла. А блондинка стряхнула пепел; задумчиво посмотрела на тлеющий кончик сигареты.

– Он по этому делу шизанутый был.

– Почему? То есть какие факты…

– Да все. Девчонка была, Галка Мишкович… она потом с маман в Штаты свалила. Она на субботник пришла и разулась. А мы все… как у вас! – Курганская брезгливо кивнула на резиновую обувь Валентины. – Кто в сапогах, кто в галошах. Она одна босая зажигает. Так он за то, чтобы с Галкой работать, даже чуть не подрался с одним парнем.

– То есть так хотел…

– На стопы её пялиться! А что дальше, не знаю, я свечку не держала. Но он был тихий и… трусливый. А тут чуть ли не с кулаками полез! Так его это разбередило. Ну а финал… в общем-то, я понимаю, чего вы так про эту тему спрашиваете. Короче, перед его отъездом во Францию была у нас с ним встреча.

– Вот как?!

Вот это удача! Валентина аж подпрыгнула; блондинка отпила из бокала, спросила:

– Будете? Это вискарь.

– Нет, спасибо. Разве что воды.

– Ну, как хотите… Семён! – закричала она глубоким, грудным голосом в темноту зала. – Воды бутылку, минеральной, принеси!

– Без газа.

– Хорошо. Семё-о-он! Без газа!

Загасив окурок, Татьяна продолжила:

– Он, короче, меня нашёл. Кажется, в девяносто пятом или шестом… В шестом, скорее.

– Он тогда как раз собирался на Алтай, не так ли?

– Да. Родители там погибли у него. Ну, мы уже люди-то взрослые… Лясем-трясем, позвонил домой: Танюха, рад тебя слышать, как дела? А я тогда уже тут в «Зажигалке» подрабатывала, контора «Стрипхаус» называлась тогда. Почти нелегально. Гимнастикой-то баксы не заработаешь! Да что вы сжались-то так?!

– Ничего. Я внимательно слушаю.

– В общем, в кабаке «Центральный» встретились, на Ленина. Туда-сюда, шампанское, водочка. Я ему открыто говорю: Виталик, ты хочешь, наконец, меня трахнуть, да? Типа свой гештальт реализовать…

По лицу Валентины пробежала тень удивления, и Татьяна это заметила.

– О-о, вы думаете, я тупая потаскуха?! Типа, у шеста жопой верчу и ничего не знаю? Я наш психофак меда закончила заочно, между прочим.

– Нет… простите.

– Ерунда. В общем, я захмелела, взяли такси, приехали ко мне домой на Фрунзе. Я в душ, выхожу голая, ложусь, говорю: давай, работай по полной… И тут что-то меня так, сморило, что ли. И я в сон. Бах! А просыпаюсь – а он, одетый, стоит на коленях и стопы мои вылизывает. Как собачка. Ой, не надо только удивляться! Это называется «фут-фетиш». Нормальное дело. Около тридцати процентов мужиков по этому делу угорают. Только они к нам не ходят почти – у нас вон все обутые, дресс-код.

– Хорошо. Давайте к тому эпизоду. Почему вы вообще согласились?

Татьяна окинула фигуру Валентины таким уничижительным взглядом – хоть и не сказала ничего, но следователь сразу всё поняла и залилась краской.

– Нормальной бабе нужен регулярный трах! – сквозь зубы процедила Татьяна. – Гормональный фон восстанавливать… Мне было не жалко!

– Оставим это. И что было… Ну, вы проснулись, увидели, и что, вы… вы что-то сделали не так?

 

Какой-то плотоядно улыбающийся молодой человек принёс бутылочку воды и бокал; Валентина пробку сорвала и воду – в бокал не наливая, глотнула, вылила в себя почти половину бутылочки сразу.

– Конечно, сделала! Я трахаться хотела, по-взрослому, как нормальная, а тут, бл*дь, сосалки какие-то! Ну, засветила ему пяткой в лоб. Вали, говорю, на хер, извращенец!

– Он ушёл?

– Он убежал! – зло отрезала Татьяна. – Более того… Со стола недопитый пузырь шампанского, который мы из ресторана взяли, схватил. Я сначала подумала: вот гадёныш, какой мелочный! А через пять минут – шарах! – эта бутылка мне в окно прилетает. Я ж на первом жила… И я вижу, он там скачет, орёт.

– А что орал?

– Не помню. Что-то, типа, «я вас всех!», «я вам покажу!» А-а! Кричал, что, мол, у него новая жизнь будет. Или другая, что ли.

В этот момент из полусумерек зала выплыла какая-то размалёванная девица – в сверкающем блёстками топике и мини-юбке. Капризным голосом затянула:

– Татьяниванна, а чё я третьим номером иду?! Почему не…

Блондинка моментально отреагировала. Развернулась, как самолёт в вираже. Не смущаясь присутствием Валентины, выпалила:

– Слышь… – она назвала фамилию. – Если ещё раз увижу тебя на коленях у какого из клиентов, вы*бу, высушу и вышибу из заведения! Усекла?! А теперь исчезни на хрен!

Та действительно исчезла, как растворилась. Курганская допила виски, в котором лёд уже превратился в воду, облизнула губы, заметила:

– Если вы думаете, что у нас бордель, ошибаетесь. Бордели по другому адресу… «Зажигалка» – очень чёткое заведение. Только стрип-дэнс и ничего больше!

– Да я ничего… Послушайте, и вот с тех пор вы его не видели? Кстати, не знаете, на что он жил, где работал?

Курганская зевнула. Почесала живот под кофточкой. Подтянутый, белый.

– Да нигде. Вещички родительские продавал. Папаня у него старинные книги и другое барахло коллекционировал. Вот это и толкал!

– А квартиру…

– Хату он наверняка продал перед тем, как за бугор свалил. Мне ещё на пейджер сообщение бросил: «Прощай навсегда, шлюха!» А хата была зачётная, аж четыре комнаты. Папане выделили по линии Минсредмаша. Там дом долбанутый – на одном этаже и однёшки, и четырёхкомнатные.

– Вы откуда знаете?

– Ну, приглашал он как-то нас повеселиться у него на квартире без родаков. Только не сложилось, не пошли…

– Вы его после той встречи – не видели больше?

– Нет! – блондинка встала, забрала со стола сигареты. – Ну, я только знаю, что вот он собирался на Алтай.

– Один?

– Нет. Какая-то компаха. Трое на трое. Бабы и мужики. На микроавтобусе.

Вот это было потрясающей удачей! Валентина вскочила. Нервно мяла в руках портфельчик, с которым ходила.

– И никого из них, конечно…

– Не знаю! Единственное, что мы об этом говорили, он и мне предлагал. Но я не любительница. Алтай, комары, палатка, костёр вонючий… А он жаловался, что поехать не с кем и потрахаться там – тоже.

– А с кем поехал?

– Тоже не знаю! Говорил, какую-то Тамару, давнюю пассию, возьмёт. У вас всё?

– Да…

Валентина кивнула головой, пробормотав «Спасибо!» – и, слегка спотыкаясь, пошла к выходу. Несмотря на то, что, казалось бы, особенно ничего нового полученная информация к портрету предполагаемого преступника не прибавила и искать его надо было разве что в далёкой Франции, она была почти счастлива.

Её версия, отринутая Рамишвили и Малышевым, снова подтверждалась!

Но она не подозревала, какой удар получит буквально через полчаса.

 

Новосибирск, мкр-н Нижняя Ельцовка. Детский спортивный лагерь «Орлёнок» областного управления социальной защиты.

ВЕРА И НАТАШКА

Они прибыли в лагерь утром в среду, но уже после завтрака, когда на его аллейках и дорожках, среди деревянных, советской ещё постройки, но добротно сделанных корпусов было пустынно: одних увели купаться на протоку Оби, других увезли на экскурсию, третьи – на соревнованиях. Наташа выгрузилась, Вера сдала её на руки вожатой шестого отряда – невысокой студентке педагогического ВУЗа, тихой, в очках, и девочка, сверкая пыльными пятками, вприпрыжку побежала к указанному ей корпусу.

 

…И потекли дни. Точнее, покатили – быстро-быстро, мелькая спицами часов, как бешено крутящееся колесо. Организаторы лагерной жизни постарались – день оказался расписан плотнее некуда! То игры, то соревнования, то тренировки по разным профилям – у кого прыжки, у кого бег, у кого плавание. Чуть ли не ежедневное – отрядные выступления в самодеятельности; стенгазеты, конкурсы, соревнования. Это захватило и закружило девочку.

И вот в этой круговерти она не заметила, что чем дальше, тем больше ощущается напряг в этом её лагерном бытии, разлом между самим бытиём и сознанием. Какие-то искорки проскочили в самый первый день: двое, пацан и девчонка, увидев Наташку выходящей из корпуса и идущей в сторону столовой, чуть ли не одновременно спросили:

– А чё ты так?!

– Как?

– Без тапок…

Наташка даже забыла уже, как на неё реагируют окружающие в таком виде. Не город же, лагерь. Поэтому искренне удивилась:

– А что, нельзя? Тут же чисто везде…

Её соседи по отряду задумчиво переглянулись. Как будто Наташка заявила, что Земля стоит на трёх китах или черепахах. Встали – они сидели на перилах крыльца – и пошли прочь, что-то оживлённо обсуждая. Девочку это мало интересовало.

Потом их вожатая, Ольга Тимофеевна, та самая, тихая и маленькая, очкастая, начала выспрашивать Наташку: а почему босиком? А не боится пораниться?! А ноги на ночь моет? Чудные были вопросы – уж гигиеной Наташка не пренебрегала, у входа в каждый отряд – пластиковые мойки для ног, это святое, и она туда прыгала даже после посещения туалета, кстати, оказавшегося на удивление чистым.

Второй день шарахнул сильнее. Тренер по прыжкам, угрюмый мужик с родинкой на носу, некрасивой, уродливой, отстранил девчонку от тренировок, приказав либо обуться, как все, либо уйти с площадки. Наташка недоумевала: зачем? Зачем разбегаться по песочно-земляной дорожке, потом бухаться в такую же песочную яму, набирать полные кроссовки песку, а потом сидеть на траве и до умопомрачения вытряхивать их?! Нелогично, странно. Но тренер оказался непреклонным и злым: девочка связываться не захотела.

Соотрядники начали её сторониться. Она, по привычке, общалась легко, на дружбу не навязывалась, но и не дичилась, шла на контакт, отвечала всегда с улыбкой, сама подавала реплики. Например, когда в клубе рисовали стенгазету, изображая фигуру греческого атлета и тщательно вырисовывали ему сандалии, Наташка заметила:

– А сандалии-то зачем? Я читала, они вообще… ну, на играх Олимпийских голые выступали. Обуви точно не было.

Одна из девчонок, долговязая, угрюмая, бросила зло:

– Умная, да?! Топай отсюдова на х*й, умница. Без тебя разберёмся.

В спину ей ещё прилетело:

– Во, бля, выделывается! Пи*дец, отжигает! Она бы ещё голожопая ходила!

– Да хули, у неё мамаша богатая, там башку сносит, ваще…

В лагере, увы, собрался не самый интеллектуальный контингент. Многие были из семей запойных алкашей или той забубённо-пролетарской среды, которая, по сути, ничем не лучше. Две какие-то девчонки по-тихому сбегали в Ельцовку, уговорили продавщицу, купили водки – нажрались и облевали в отряде сначала пол, потом ещё и сортир…

А напряжение нарастало. На третий день после обеда по пути в туалет её поймали две девчонки. Обе низкорослые и круглоголовые. Кажется, из её отряда. Встали по обеим сторонам тропинки.

– Слышь, дура, тебе чо, больше всех надо? – спросила одна, щурясь.

А вторая сплюнула на дорожку вязким плевком, прямо под босые ноги девчонки, добавила угрожающе:

– Чё ты выделываешься? Чё босопятишь-то?

– Да, блин… нравится мне так просто!

Девки переглянулись.

– Чо, ты ё*нутая, да? Нравится ей.

– Честно! Отстаньте. Какое вам дело?

– Такое! – одна усмехнулась – нехорошо. – Чо, в тубзик собралась? Ну, иди, иди…

Вторая опять добавила:

– А мы тоже придём и головой тебя в говно-то помакаем. Бешеная.

В туалет девочка так и не пошла: развернулась и бросилась прочь. Пришлось, сгорая от стыда, делать свои дела в кустиках.

 

Вожатая попробовала с ней поговорить. Она сама ходила в молодёжных кедиках, чистеньких, аккуратненьких. Перед отбоем позвала девочку в вожатскую – якобы, чтобы обсудить инициированный Наташкой конкурс песчаных замков; а сама начала:

– Наташ, я что хотела сказать… Ты так демонстративно нарушаешь приличия…

Началось! Девочка расширила глаза:

– Ольга Тимофеевна! Ну и вы тоже, да?! Ну какие приличия… Моя мама, у неё ноги тоже, ну, эта, в общем обувь ей мешает, она на работе в тапочках, а потом на улице снимает…

– Твоя мама меня не интересует! – отрезала вожатая. – Мы сейчас о тебе говорим, Наташа. Дети… должны себя в рамках вести. Это воспитание нормального человека. А ты эти рамки нарушаешь!

– Да я… – Наташка выдавила это с отчаянием. – Да, блин, как вам сказать-то? Да я такая просто! Ну, живу так!

– Да никак не надо говорить! Просто живи, как все! И всё!

– Блин! Ой, простите… а если я не хочу, «как все»?

– Ты просто маленькая ещё и не понимаешь… Есть коллектив, есть его требования. И выделяться надо умом, а не голыми ногами! Или какими-то талантами…

Наташка стиснула зубы. Дальше пошла какая-то галиматья, ей отчасти уже знакомая: вот, ты тут демонстрируешь своё превосходство над остальными, вот, ты понимаешь, во взрослой жизни ты так никогда не добьёшься успеха, если будешь делать, что хочешь, на тебя будут смотреть, как…

Девочка не выдержала:

– Ольга Тимофеевна! А если «все» будут, как я? Ну что тогда изменится. Лето же… Я не понимаю… Вы вот тоже… Вам что мешает?!

– Я на работе! – буквально прокаркала эта маленькая. – А «все» не будут. Потому что они – нормальные! Без вывихов в голове! И не пытайся мир изменить! Не получится!

Потом вдруг расслабилась:

– Знаешь… Я вот в «балетках» приехала. Они у меня в шкафчике лежат… Хочешь, тебе отдам? У нас, кажется, размер совпадает.

– Я подумаю… – тогда угрюмо пообещала девочка.

Решимость отстоять свою «идентичность» росла в ней с каждым днём, проведённым в лагере. В геометрической прогрессии. Ей удалось разуть человек пять из отряда – хотя их быстро заели, зашикали, осталось только двое – толстенькая девчонка Мила и худой парень Семён. Правда, и они на дружбу с ней не пошли, предпочитая дистанцироваться.

 

Вера за ней «присматривала». Но постоянно она этим заниматься не могла: сестра Валентины отвечала в лагере за весь его спортивный сектор, забот – полон рот. Пару раз, на бегу буквально, Наташку встретила: как у тебя, всё нормально? Всё нормально. Как, нравится у нас? Да, нравится. Ну и дальше. Жива-здорова девочка, о чём Валентине и докладывала исправно. Но вот в какой-то из этих первых дней прибежала какая-то помощница вожатой – тоже студентка. Только рангом пониже, из педучилища, сообщила: начальник лагеря срочно вызывает! Вера пошла.

Начальника звали Егор Ефимович, был в прошлом тренером по боксу; мужик слыл неплохим, справедливым, но слишком прямолинейным. В каждый разговор он вступал, как в очередной бой на ринге. Вот и сейчас голову со скошенным бугристым лбом выдвинул вперёд, пригнул и бросился на Веру:

– Вера Ильинична! Вы эти фокусы свои немедленно прекратите! Здесь вам не пройдёт! Мы муниципальное учреждение!

Женщина даже растерялась: какие фокусы?! И вообще, это же не вчера произошло… Егор Ефимович, конечно, в своих руководящих делах мотается в город, не держит свечку над каждым лагерным событием…

– Егор… Ефимович! Вы о чём?! Какие-то претензии по моей работе? Если вы о срыве соревнований по бадминтону, то я же вам говорила: ракетки надо нормальные закупать!

Начальник удвоил нажим, начал руками взмахивать:

– Да к чёрту ваши ракетки! Мне только вчера доложили… Привезли, понимаешь! Кого привезли?! Она у вас тут босая по лагерю носится! Это что за бардак, понимаешь?! Обуть немедленно!

– Егор Ефимович… Ну вот она такая. Помешанная на закаливании. С другой стороны, мы же «лагерь здоровья и спорта». А босые ноги – это разве не здоровье?!

– Босые ноги – это непорядок, понятно?

– Егор Ефимович, но мы же их сами босиком по «дорожке здоровья» водим…

– На дорожке – да! А за пределами чтобы ни шагу! Я вам серьёзно говорю!

– Да перестаньте вы… Что вы шум из-за ерунды подняли?

– Вы мне не сепетите тут! Не придуривайтесь! Эти ноги её… А если она порежется-поранится или что-то такое?!

– Господи Боже, да где ж она поранится? – изумилась Вера. – Дорожки песочные или плитка… Разбитых бутылок не валяется. Максимум, что может быть, – это заноза!

– Заноза у вас в голове! – загрохотал начальник, включая свои динамики на полную громкость. – Это вам «заноза»! А на юридическом языке это пре-це-дент! За который кто-то понесёт ответственность! И вы, и я!

– Да какая ответственность…

– Помолчите! Юридическая! У неё мать, как я узнал, в прокуратуре работает! Не дай бог что!

– Егор Ефимыч… Ну просто дурдом какой-то!

– Я вам устрою дурдом! Так! Немедленно на склад больнички… Там чешки есть старые. Подберите размер и обуть! Не-мед-лен-но! И чтобы я этого ребёнка больше босым не видел!

Вере бодаться с начальником не хотелось, но и приказ выполнять – тоже. Только она успела получить взбучку от «Ефимыча», как в коридоре на неё налетела полная, дородная лагерная врачиха. Она тоже недавно вернулась в лагерь с какой-то медицинской конференции – и была явно не готова к увиденному. Из «поликлинических», видимо, привыкших к покорной бесхребетной толпе за дверью кабинета, поэтому тоже заголосила-завизжала с привычной интонацией:

– Вы чего тут себе развели?! Вы почему девочку босой выпускаете?! Вы головой думаете или чего?!

Вера уже не знала, что и ответить. А врачиха, тоже яростно размахивая ручками с «перевязочками» на запястьях, как у младенца, кричала:

– В столовую босиком запёрлась! Вы чего мне, дизентерию тут развести хотите?!

Вера только и смогла возразить:

– Дизентерия – от немытых фруктов и грязных рук. Но не от ног!

– Гляди-ка! Умная нашлась! Ты не ори на меня, поняла! Я быстро на тебя управу найду! Негигиенично, вот и всё! Обувай дурочку свою малохольную, пока я её из лагеря не выкинула! Разносчик инфекции!

Дело довершила коллега Веры. Она числилась замдиректора по воспитательной работе, а работала фактически штатным психологом. Высокая, стройная шатенка с умными глазами, в бриджах и кофточке, она курила за административным корпусом; это, конечно, было строго запрещено, но кто в России уважает законы? Вера чуть не проскочила мимо неё, и та в спину бросила:

– Что, бросила девочку на растерзание?

Вера тотчас развернулась на сто восемьдесят градусов. Впилась взглядом в подведённые ехидные карие глаза.

– Что? Что ты имеешь в виду?!

– А ты сама не понимаешь? – психолог сшибла пальцами столбик пепла с сигареты. – Её же сейчас загнобят. За милую душу.

– За что гнобить?! За босые ноги? – теперь уже Вера кричала.

Шатенка цинично ухмыльнулась.

– Вот, Вера, ты взрослая, а, прости меня, как дура. За инаковость. За непохожесть. За то, что не такая, как все. За это гнобили, гнобят и будут гнобить.

– Вы все с ума сошли! Вы что на неё набросились-то все?!

– Ещё не набросились. Но уже скоро! – пообещала психолог. – Ты что, не понимаешь, что у нас девяносто процентов – дети с рабочих окраин, из неполных семей, так сказать, подрастающий плебс? Да для них обувь – божество, сокровище. Признак достатка. Они так приучены.

– Какая чушь!

– Чушь или нет… – женщина аккуратно выбросила сигарету в старое ведро, служившее урной, – а заклюют твою белую голубку. Вот увидишь. А я пальцем о палец не ударю. Ты сама виновата… Обувай давай, пока она жива ещё.

– Да пошла ты! – в сердцах выпалила Вера.

Первым желанием было найти Наташку и сразу же с ней поговорить. Но Веру отвлекли: надо было срочно готовить соревнования по пионерболу, которые открывались сразу после недавно закончившегося обеда.

А потом позвонили из Спорткомитета: приезжайте, забирайте призы, мы их тут неделю мариновать не будем! Вера рванула в город, не до Наташки.

 

…На ужине, едва она с подносом направилась к столу отряда, несколько человек встали и демонстративно двинулись прочь. Кажется, эти две девчонки, ещё какие-то, несколько пацанов. Кто-то крикнул: «Не садитесь с ней, она чесотошная!» А другой голос дополнил тревожную сводку: «У неё бородавки на пятках, заразные!» Всё это слушала молоденькая вожатая, но не вмешивалась: просто не знала, как себя вести. Сделала вид, что не слышит, и протирала очочки салфеткой. Наташка грохнула поднос на стол и убежала, так и не поужинав.

Во время пионербола, с его криками, визгами и приглушёнными матами, о ней на время забыли. А потом – стакан кефира на ночь и отбой. Откинув одеяло, она увидела написанное на белой подушке, чёрным маркером:

«СЛАДКИХ СНОВ, ЗАРАЗНАЯ!»

Что делать? Всхлипнула, перевернула подушку другой стороной и улеглась. Заснуть долго не могла – кровать колола, кусалась, царапалась. Потом девочка сообразила. Соскочила, сорвала простыню… По матрасу были рассыпаны мелкие шишки и щепки. Вытряхнула на пол. Ночная палата тут же взорвалась гоготом и голосами:

– Чесотошная проснулась!

– Ага. Прикинь, она что, яйцами трясёт?!

– Да у неё в кровати… барабашки завелись!

– Да не, это бородавки с себя отколупывает…

Наташка с трудом давила слёзы; они беззвучно лились из глаз. Кое-как улеглась, натянула одеяло с головой. К утру только – заснула.

 

… Следующий день принёс временное облегчение. Вера примчалась, как наскипидаренная, едва только закончился завтрак; на нём, кстати, Наташке в тарелку, когда она отвернулись, бросили извивающуюся гусеницу. Женщина сразу же побежала к начальнику лагеря, вошла без стука и буквально шлёпнула на стол бумаги.

– Вот! – торжествующе сказала она.

Егор Ефимович нацепил очки, стал читать…

– Ортопедические рекомендации… Врач-кинезиотерапевт… хм, хм. Рекомендовано передвижение без обуви для развития пластики суставов и предотвращения артрозных… для исключения тромбофлебита… Это что такое, Вера Ильинична?! Это что за… фитюлька?!

– Это у вас фитюлька! Где-то! – дерзко ответила женщина. – А здесь заключение врача-ортопеда. Кинезиотерапевта, как видите. На основании анализа её стоп. В Дорожной больнице сделали!

– Тьфу!

Егор Ефимович сорвал с короткого, ломаного носа очки, швырнул бумаги на угол стола.

– Доиграетесь, Вера Ильинична. Тоже мне, устроили манифестацию!

Вера и сама себе объяснить не могла, какая муха её укусила. Ну, можно было на тормозах спустить, конечно. Но эта вот решимость юной девчонки, какая-то стальная струна в ней… подкупали.

А Наташка проходила новые унижения. После завтрака, когда убирались в палате, ворвалась врачиха. И сразу к ней. Тяжело дыша, прохрипела:

– Литовка, голову покажи, быстро!

– Зачем? – опешила девчонка.

– Затем!

Врач схватила её за волосы, пригнула голову; Наташка вскрикнула от боли – а голову ощупывала. И громогласно объявила:

– Вот! Я и говорила! Гниды! Шарится тут босая, чёрт те что нацепляла… Так! Литовка! Сидишь в отряде и не выходишь никуда, пОняла?! Карантин! В обед в скабеозорий тебя повезу!

– Куда?

– В скабеозорий! Для вшивых! Будем лечить тебя!

Гогот товарищей по отряду звучал, как оркестр.

На утренней линейке она, естественно, по этому случаю, не была – и не слышала, что старшая вожатая метала громы и молнии: две какие-то девчонки, из первого отряда, ночью из лагеря сбежали. Их ищут. Ну, понятно, Егор Ефимович выступил, тоже грозил всякими карами-штрафами, говорил о «наведении порядка». Но потом она об этом узнала из отрывочных разговоров по лагерю – то тут скажут, то там. Это откладывалось в голове.

 

От «скабеозория» девочку спасла появившаяся через час Вера. Решительно вошла в палату:

– Наташ, пойдём!

– Куда? Мне сказали…

– Наплевать, что сказали. Пойдём!

Шли молча. Через весь лагерь. В спину летели смешки и обидные выкрики. Пришли к синему квадрату бассейна. Он свою смену, десять дней, уже отработал, воду спустили, и теперь на его резиновом дне, покрытом лужами, валялся мусор, в основном сухая листва и ветки. По краю бассейна ходила молодая женщина в красных спортивных трусах и «олимпийке», со свистком на груди. Такая же крепенько сбитая, как и Вера, такая же коротко стриженая – только волосы рыжие! – и ноги мускулистые, как у Веры. И босые. Дочерна почти загорелые, сильные, почти мужские, с короткими, но сильными пальцами. Они как раз хорошо видны были Наташке.

– Рита! – звонко крикнула Вера. – Тебе работники нужны?

Та немедленно откликнулась:

– Конечно! Чистить бассейн надо, мыть с мылом… Я вожатым сказала, а они говорят: детей заставлять нельзя. И сами не хотят!

– Ну вот, я тебе привела одну. Потихоньку начнёте! – Вера подпихнула девчонку к лестнице на бортик. – Ты её только в обиду не давай никому, хорошо?

– Замётано. А-а… так это ты та самая?

Наташка сжалась. Сейчас скажет: «чесотошная!» Но рыжая засмеялась.

– Про неё уже легенды слагают. Что она круглый год босая гоняешь. Правда?

– Нет. Что вы… только летом!

– Ничего. Здоровее будешь. Лезь ко мне.

Вера следила за тем, как худые ступни Наташки перебирают по ребристой лестнице – больно, наверное, но девочка даже не поморщилась.

– Рита, её тут обувают насильно…

– Знаю! – ответила та. – У меня хрен обуют. Здесь я хозяйка, и никто мне не указ!

Так Наташка осталась «при бассейне». В обед пришла врачиха и ещё кто-то в белом халате. Постояли, позубатились с Ритой и ушли ни с чем. Потом та принесла ей в судках первое, второе, компот и ещё – выпечку, которая шла только работникам и вожатым. Рыжая бесшабашная Рита оказалась хулиганкой. Смотря, как девочка это уписывает, спросила:

– Босиком – по кайфу?

– Да…

– Вот и пошли они все на х*й. Извини за матерок, иначе не могу. Делай, что нравится.

– Спасибо.

– Не за что. Я сама такая. На меня где сядешь, там и слезешь.

 

Вечером она сидела в беседке – в отряд идти, конечно же, не хотелось. Смотрела на остывающие, густеющие разливами чернил сумерки. Пришла Вера. Тихонько присела на ту же скамью, посмотрела на свои фирменные кроссовки. Спросила:

– Ну и что делать теперь?

– Не знаю.

– Наташ… может, всё-таки уступишь? Ну немножечко? Я тебе сланцы в городе куплю завтра, будешь…

– Не буду! Не хочу!

– В кого ты такая поперечная…

– А вот такая!

– Понимаешь, они от тебя не отстанут. А вечно при бассейне…

– Ну и пусть! Пусть они пойдут… – и девочка точно повторила слова рыжей Риты.

Вера только вздохнула.

– Ну просто не знаю… То ли тебя всё-таки обувать, то ли самой разуваться.

– Тётя Вера! Почему они идиоты такие?!

– Наташ… Тебе этого не понять. Взрослые, они… они, одним словом, у них всё по-другому. Не как «хочу», а как «надо».

– Но я правда не хочу!

– Ладно, ладно…

Она обняла слегка сопротивляющуюся Наташку, прижала к себе, по голове погладила. Прошептала в маленькое ушко:

– Ладно. Держись пока. Я сегодня за ночь покумекаю с этой ситуацией… Что-нибудь придумаем.

Вера ушла в ночь, оставив ей маленькую шоколадку; девочка съела половину, досидела до отбоя и пошла в палату. Наволочку на подушке поменяли, под простынёй ничего не было: она проверила постель и, счастливо зевнув, легла.

Ей снился чудесный сон. Она моет бассейн. Сегодня ещё не мыла, только мусор убирала. Ходила по тёплым, нагретым солнцем пятнам воды. Вот и сейчас во сне ходит, разбрызгивает их голыми ногами. А они сами собой растут, плещутся; её ступни обнимает тёплое, но она почему-то дна не ощущает, проваливается, как в болотную трясину… А вода, прежде чистая, всё мутнеет и мутнеет на глазах.

 

Наташка со вскриком проснулась, и первое, что услышала, – это журчание. А потом с ужасом всё поняла. С неё откинули одеяло, уголок – у ног; с головы бы снимали – разбудили бы. А так – удалось. Откинули… Две полуголые фигуры, чуть освещённые лунным светом, стояли у её кровати и, спустив трусики, старательно мочились прямо на её голые ступни. Шумными тугими струйками.

Девочка заорала. Фигуры метнулись вглубь палаты, и та взорвалась визгом, криком, воем:

– Чесотошная обоссалась!

– Зассыха поганая!

– Давай, лежи в своих ссанках!

– Получила, сука!

– На голову ей нассыте, чтоб не орала…

 

Вот тогда примерно это решение и сверкнуло в голове Наташки, как молния сверкает в темноте ночи. Она соскочила с постели, уже мокрой наполовину, и уже – пахнущей. Буквально головой вышибла дверь: хорошо, та не запиралась. Выскочила из корпуса. Понеслась. Куда? Она помнила: лагерь огораживал внушительный забор, но там, где проходила мимо дорога к протоке, ворота были не проволочные, а старые, решётчатые. Сдирая кожу босых ступней об ржавый металл, она полезла… Слава Богу, что в эту ночь легла, как и ходила: в шортах и футболке.

 

Ночной путь по лесу, больнючие уколы чего-то там в голые пятки довершался теменью и полной безнадёгой. Она вышла на какую-то дорогу; поплелась по ней – а та, мерзавка, привела её к воротам другого лагеря! Кажется, соседнего. Тупик. Уставшая и измотанная, девочка села передохнуть под какую-то калитку, едва освещённую ближним фонарём. Достала из кармана оплавившуюся, разомлевшую половинку шоколадки, сжевала, пачкая пальцы… И эта крохотная еда сыграла с ней злую шутку: получив «топливо», организм скомандовал: спать!

Она заснула.

 

Новосибирск, район «МЖК-Новостройки».

НАТАШКА и НЕИЗВЕСТНЫЙ

Наташка проснулась, будто съехала со снежной горки и воткнулась головой в сугроб. Это отчасти оказалось недалеко от истины: голова девочки утопала в двух подушках, скатанной в жгут простыне, и сверху лишь она была прикрыта тонким одеялом. Девочка сначала похолодела, так как мысль об ЭТОМ оказалась неожиданно омерзительна, но потом чуть успокоилась: она лежала в постели все-таки в трусиках, в майке и лифчике. То есть из лагерной одежды на ней только шорты отсутствовали. Она потянула на себя одеяло; оно сползло, тут же обнажив её ступни. Вид их привел бы в ужас сторонника гигиены: серо-коричневые от пыли и грязи, ноготь большого пальца правой ноги сбит, на худой поверхности левой ступни – свежая царапина… Бабушка бы ей с такими ногами не то что в кровать ложиться – домой бы заходить запретила.

Наташка ойкнула, быстро откинула одеяло и спустила грязные ноги с кровати. И всё поняла: она лежала в просторной, светлой комнате современной квартиры с минимумом мебели, огромным телевизором в углу, музыкальным центром, маленьким холодильником прямо у кровати и книжными полками, тянущимися по всей комнате на высоте протянутой руки. А перед её кроватью на полу валялся простой туристский коврик-каремат, спальник и скатанный в тугой узел свитер. Из кухни, куда уводила арка в стене, несло запахами яичницы и мяса.

Часы показывали пять. Но почему уже так светло на улице?

Девочка аккуратно переступила через спальник; ступая на цыпочках, подошла к арке и выглянула. Да, там была кухня, вся уставленная снежно-белой, до рези в глазах, техникой. А у плиты колдовал великан, так показалось Наташе. Парень огромного роста, в чьё тело можно было запихнуть три Наташки, с плечами, похожими на кузов «КАМАЗа», и руками – ковшами экскаватора. Он был в красной майке и смешном фартуке, вроде поварского, завязывающемся сзади на тесемку, – и из под этого фартука кремового цвета выглядывали босые ноги. С икрами-бутылками, поросшими рыжим волосом, и ступнями широкими, узловатыми, как старое дерево, и широкими, напоминающими тракторные гусеницы.

– Проснулась? – хрипловатым, но приятным голосом сказал этот верзила. – Ты проспала целый день. Сейчас пять часов вечера. Марш в ванную… Вчера я уж не стал тебе ноги мыть, и так умаялась. А шорты я постирал, они грязные были.

 

Наташка взвизгнула, бросилась в ванную. Там, поспешно содрав с себя одежду, она вскочила под обжигающие струи душа и начала думать…

Что это за тип?! Нет, он страшным не кажется, но всё-таки… незнакомый! Сейчас надо срочно найти кого-нибудь из подруг. Поблизости. Но где она? Если это недалеко от лагеря, то тут вот, на Нижней Ельцовке, живёт Лилька. На лето вроде никуда не уехала, она с ней перезванивалась. Листовки какие-то у торговых центров раздаёт.

 

Но тут Наташка некстати вспомнила, как приходила провожать Лилю в автотур по Европе ещё в начале июня. Босоногая девочка в майке вызвала недовольство мамы Лиды, которая укладывала вещи в семейный желтый «опель», а у Лиды – приступ зависти.

– Натка-а-а! — протянула она. – Везёт тебе, опять босиком… Ма, я тоже хочу босиком поехать!

И начала, стоя на одной ноге, стягивать со своих сытеньких, крепеньких ступней белые носочки, сбросила кроссовки. Но на них обрушился смерч:

– Босиком? Бо-си-ком?! Я тебе дам «босиком»! Ты у меня сейчас дома на всё лето останешься! Я тебя в туалете на цепь прикую! Витька, ты смотри, что она делает… Витька! Ну-ка, обувайся немедленно. НЕ-мед-лен-но, я тебе сказала!!!

Черноглазая, черноволосая Лиля, которой так шла бы босоногость, захныкала. А мамаша, худая и тоже черноволосая, накинулась на Наташку:

– Так вот кто мою дочь развращает! Она ведь в гимназии разулась, а я-то думаю, кто надоумил?! Стыдобушка! Как вам не стыдно… Вас как зовут?!

– Н-нат-таш-ша… – прошептала та, заикаясь, ошеломлённая разносом.

Лидина мама эффектно поправила чёрные холёные волосы тонкой рукой. Сама она была в невесомых босоножках на каблуке, с худыми бледными пятками в синеватых венах, а на указательном пальце правой ноги сверкал перстенёк.

– Вы на себя посмотрите! Грязные, отвратительные ноги… Фу, гадость! В заразе, в пыли… Как вам не стыдно? На вас же мальчики смотрят, люди! Не девочка, а деревенская побирушка… Уходите сюда. И больше не звоните моей дочери. Она, слава Богу, ПРИЛИЧНАЯ ДЕВУШКА, а не блатота какая-то!

 

….Дверь заскрипела – девочка пискнула, сграбастала синюю шторку, прикрываясь; но дверь лишь приоткрылась на тонкую щёлку, и она услышала спокойный голос этого мужика:

– Во-первых, дверь надо закрывать, если ты боишься. Во-вторых, я стою рядом спиной и тебя не вижу. А в-третьих, если ты помедлишь ещё минут пять, то тебе достанется остывшее мясо и холодная яичница.

 

Наташку не пришлось два раз уговаривать. Меньше чем через пять минут она сидела за столом, уплетала золотистую глазунью, хрустящее, с корочкой, мясо и с удовольствием постукивая по гладкому тёплому линолеуму пола добела отмытыми пятками. Дикарь поставил на стол несколько банок пива – безалкогольного! Наташка, конечно, трезвенницей не была – пару раз втихаря от матери бутылку «Клинского» выпивала. Но сейчас, несмотря на то, что ей никто ничего не запрещал и Дикарь совсем не глядел на банки, она нацедила себе небольшой стаканчик и демонстративно отставила банку в сторону. Пора было начинать знакомство – то есть выяснение отношений.

 

Поэтому она, жадно поедая яичницу, выговорила сквозь прожёвывание:

– Я где? Ты – кто? Как я сюда попала?! А, и как тебя зовут?!

Большой мужчина внимательно, с улыбкой следил за ней. Открыл свою банку.

– Тебе на все вопросы сразу? Или по порядку? Давай по порядку. Ты у меня дома. Жилмассив Эм-Жэ-Ка, знаешь такой?

– Нет…

– Ну, это неважно. Там вон, за нами, – барахолка городская. Второе. Я – Дикарь.

– Что, действительно Дикарь зовут?

– Да.

– Меня – Наташа. А почему –»Дикарь»?

– Что-то не так?

– Просто… ну, почему не «Пётр Иванов»?

– А чем Пётр Иванов лучше Дикаря?

Наташка не смогла ответить. Дикарь так дикарь. Ей-то какой прок от его настоящих имени да фамилии?

 

Она снова принялась вертеть головой. На кухне всё блистало чистотой, электроникой – микроволновка, суперхолодильник, немыслимо современная французская электроплита с одной гладкой, чёрной стеклянной поверхностью без малейшего признака конфорок, кухонный комбайн и кулер для воды…

– А ты кем работаешь? – спросила она с набитым ртом.

Дикарь, внимательно наблюдавший за ней желтоватыми зрачками, усмехнулся. Загадочно.

– Никем.

– Как?!

– Вот так.

– Но ты на работу ходишь ведь?!

– Хожу! – туманно ответил Дикарь. – У меня есть часы присутствия в нескольких фирмах… банках, если тебе интересно.

– Но ты ведь там КЕМ-ТО работаешь? М-м-м, пиво вкусное…

– Австралийское. Из ячменя.

– Нет, погоди. Ты ведь там что-то делаешь… как тебя там называют?

– Я работаю креативным сотрудником. Криэйтором.

– Не поняла…

– То есть я прихожу в фирму. Закрываюсь в своем помещении… – терпеливо пояснил Дикарь. – Читаю задание. И думаю.

– ДУМАЕШЬ?!

– Ну да. Просто думаю. Как что-нибудь сделать лучше.

– Типа изобретаешь?

– Только давай без «типа», ладно? Тебе не идёт.

– Ладно… А, блин, как я… А, хорошо. Без «блин», я поняла.

– Всё очень просто… – медленно, как читая инструкцию, проговорил Дикарь. – Вчера у меня был тренинг в одном… месте. Ну, это лагерь старый, там сейчас пусто. Тренинг по углехождению.

– Как? Голыми ногами по углям?! – девочка поразилась так, что кусок выпал изо рта и плюхнулся на тарелку.

– Да. Да ничего особенного… Ты потом увидишь сама, всё поймёшь. В общем, я рано утром выхожу, а ты такая спишь у забора. Калачиком свернулась.

– А почему… почему ты меня никуда не сдал?

– Куда было тебя сдавать? Где живёшь, не знаю. В полицию? Ну что, тебе лучше было бы?

Девочка подумала. Он прав. Нет, лучше бы ей точно не было.

– Я тебя в машину когда положил, на сиденье, ты даже не проснулась… – усмехнулся мужчина. – Хороший, здоровый сон.

– Ясно… А зачем ты… Ой, извини. Ну правильно, я бы там к утру околела.

– Конечно. Сейчас ты поешь, и я тебе отвезу куда скажешь. Хоть к родителям… хоть в лагерь обратно.

– Только не в лагерь! – завопила Наташка, давясь куском. – Нет… а как ты узнал, что я из лагеря?!

– Да из этого «Орлёнка» человек по пять бегут каждое лето. Не нравится им там.

– Это точно. Неприятное место. Слушай… – Наташка вдруг поняла, о чём хочет спросить. – Ты говоришь, ты в фирмы ходишь… и в банки! А как?

– Обыкновенно. Ногами. Ну, езжу иногда, если далеко.

– Не, я о другом… Ну вот, эта… Так вот, как сейчас ты? В шортах и босиком?

– Да, – спокойно ответил он. – Чай или кофе? Чай у меня зелёный.

– О! Давай попробую. Зеленый! Не фиг… Ой, здорово. И они тебя пускают?

– А почему бы им не пускать?

Наташка прыснула. Представила себе сцену в школе: их завуч, всегда сухая и строгая, Антонина Владимировна, приходит утром в юбке, блузке и босая. Ну, или так хотя бы входит в класс… Что тут будет! А директора, наверно, просто кондратий хватит.

– А зимой?

– Зимой я хожу в тёплых ботинках. Прихожу на работу, снимаю их, снимаю носки, иду к себе в помещение. Почему это тебя так интересует?

– Ну-у… Просто я не привыкла… Взрослые всегда в обуви. Даже смешно как-то. А у меня из-за этого проблемы…

Она вкратце рассказала ему всю свою маленькую трагедию.

 

– Ну да, такое может быть… – усмехнулся он. – Но я вот хожу. Ничего.

– А по снегу? – и у неё зажглись глаза.

Дикарь снова взглянул на нее внимательно.

– Зимой я бегаю. Вокруг дома. Десять кругов, не менее двадцати минут. Босиком. По снегу. Это очень очищает мозги и снимает усталость.

– Да… я тоже бы хотела! – вздохнула девочка. – Но мать не разрешит. Ни за что… Спасибо. Слушай, ты где так мясо научился готовить?

– В Австралии. У тамошних аборигенов. Не советую класть в зеленый чай сахар – весь вкус пропадёт. А у тебя мама кем работает?

У Наташки сразу испортилось настроение. Она вспоминала ссору, вспомнила и материны ноги, которые были для неё всегда кошмаром – неужели и она когда-нибудь расползётся так, заболеет? Девочка нахмурилась и выдавила, рассеянно болтая в чашке серебряной ложечкой.

– Мент… то есть следователем.

Он мягко отнял у неё ненужную ложечку, положил на голубую салфетку справа.

– Следователем? Это хорошо. В Центральном районе?

– А ты откуда знаешь?!

Дикарь улыбнулся.

– Так. Догадался. Мысли читаю.

– Ага, и этому ты в Австралии научился?

– Я шучу, Наташа. Так, из-за чего ты из лагеря сбежала, я теперь понимаю. А… как ты туда попала?

– В смысле?!

– Ну, понимаешь, это совсем не то место, куда отправляют своих детей работники прокуратуры. Уж поверь мне!

Девчонка вздохнула. И рассказала Дикарю всё с самого начала. Заключила рассказ:

– …там тётку какую-то убили. В Академгородке. И ещё… У какой-то девчонки палец отрезали, – буркнула она. – Вот мать и боится.

– А как это с тобой…

– Она говорит, что это из-за того, что они босые топали. Я это только вчера дорубила.

– Поняла.

– Ну «поняла»! Какая разница?!

– Хорошо. Ещё чаю?

– Нет.

– Добро. Наташ, ты поскучаешь часок? Я тебе видеомагнитофон включу. Фильм там выберешь…

– А ты?

– Я поработаю.

– Ладно.

Он составил чашки и тарелки в автоматическую мойку, задвинул белоснежные створки, включил негромко загудевший аппарат. Девочка бродила по комнате, исподволь наблюдая за тем, как он убрал кровать и свой коврик, ловко разложил шкаф в углу, мигом превратившийся в столик с компьютером, сел на вертящийся стульчик и нацепил наушники. Крупные босые ступни он скрестил под стулом, и Наташка снова поразилась их скрытой силе и мощи; она старалась не смотреть на его компьютер, но там мелькали какие-то фигуры, линии и схемы.

Она включила первый попавшийся фильм – что-то про природу, развалясь на тахте с бокалом апельсинового сока из холодильника, стала бездумно смотреть в огромный экран. Нет, чувство покоя её не оставило, но что-то нехорошее примешивалось теперь к нему: то ли от «догадки» Дикаря, то ли от его тигриных, с жёлто-янтарным зрачком, острых глаз.

 

Примерно за полсуток до этого Валентина варила кофе. Он ещё не дошёл до кипения, и надо было очень чётко отслеживать извержение коричневой вулканической шапки, уже на глазах трескавшейся. В прихожей зазвонил телефон; требовательно. Звонил и звонил… Женщина чертыхнулась, взяла в руки джезвей и пошла в прихожую. Оставлять сосуд на плитке было опасно.

Послышался голос Веры.

– Валя, ты только не пугайся, хорошо?

– Что?

Джезвей заходил ходуном в слабеющей руке.

– Валь! Ну просто… Просто Наташка…

– Что-о-о?! – завыла Валентина глухо, отчаянно.

– Она из лагеря сбежала… сегодня ночью.

Дальше она и не слушала и не слышала. Джезвей грянулся на линолеум, разметал коричневые брызги. Ступая широкими полными ногами прямо по крутому кипятку и не замечая этого, Валентина, шатаясь, прошла обратно в кухню.

 

Новосибирск, Советский р-н, РОВД.

ЛИДИЕВ и ДРУГИЕ

 

Лидиев все эти дни работал, как заяц на хвалёных батарейках с жужжащим названием; только с той разницей, что он не бил себя в грудь и не колотил по барабану – нет, он исписывал листы, много листов, десятки листов скрупулёзным бисерным почерком; лоб его был мокр, галстук чуть распущен, а кремовый, в крапину, пиджак висел на спинке стула, полами неряшливо подметая пол. Впрочем, пол у Лидиева был очень чистым: бутылка шампанского начальнице ХОЗУ и коробка «Птичьего молока» старшей уборщице совершили чудо – истёртый линолеум лидиевского кабинета сверкал, как пасхальное яичко, а у дверей появился цветастый половичок…

Никто не знал, что, раздумывая над чем-нибудь важным, следователь взял привычку расхаживать по гладкому линолеуму взад-вперёд – в одной рубашке без галстука, в брюках и босиком.

Оказалось, это сильно стимулирует ясную голову!

 

Следователь за эти несколько дней – прихватив субботу, часть воскресенья и первые два дня недели – опросил почти всех по делу «босоногого мальчика», как стали в РОВД, со свойственным этому месту мрачным юмором, называть дело Бориса Астафьева. Именно того человека, в оставленном кабинете которого в поликлинике Сыромятников обнаружил злополучный вопросник никогда не существовавшего «психолога Бишоппа». Допросил в установленном порядке, с составлением и торжественным, всегда пугающим допрашиваемых – подписанием протокола, с подшиванием его в изрядно распухшую папку. Как бы второй том не пришлось заводить…

 

Самую колоритную картину нарисовала заведующая поликлиникой – пугливая полненькая женщина. Нарисовала не сразу; говорить не хотела – пришлось Лидиеву поднажать, намекнув на причастность фигуранта к убийству Шиловой. По её словам, в кабинет, расположенный в её поликлинике, ходили к Борису исключительно развратные молодые девки в возрасте до двадцати пяти, все как одна – без лифчиков; у самой заведующей личная молочная фабрика была упрятана в бронебойные, как из кольчужной стали, массивные чашки бюстгальтера, и поэтому к этой детали туалета она относилась ревниво. А как они стонали, как стонали! Заведующая так натурально изобразила то, что происходило в кабинете и, конечно же, не имело никакого отношения к настоящей медицине, что Лидиев даже покраснел: ему показалось, что в его казённой обители видеомагнитофон на полную громкость гонит голландскую порнушку… Заведующая опознала всех: и Катю, и её подругу, высокую да худую, вероятно, Селену Гимаутдинову; и стриженую наголо «странную девушку»; она опознала бы и Шилову и изобразила бы также её стоны – но Лидиев, которому надоело слушать эти фантазии, деликатно напомнил о росписи, указующей на согласие с ответственностью за дачу ложных показаний, и перепуганная заведующая остановилась, увяла. Однако напрямую ни о характере действий её арендатора, ни о графике её работы сообщить ничего конкретного следствию она не смогла. Да и то, что уже сообщила, столь достоверным уже не казалось.

 

Девушки из общежития – их Лидиев допросил троих – подтвердили, что Катя, она же Екатерина Поклонская, с начала июня проводила почти всё своё время с Борисом Астафьевым, что у неё с некоторого времени начали водиться хорошие деньги, о том, что она работала с Борисом где-то в городе; одна их них запомнила буквы на номере чёрного микроавтобуса, последнее время пару раз привозившего Бориса и Катю: «УХ», а также то, что водителем у них – низкорослый маленький «чурка»; «нерусский», мягко поправил Лидиев.

Он не сомневался, что его интерес к Кате немедленно станет ей же от подруг известен, а от неё – его интерес к Борису. И, хотя он замаскировал это разговорами о недавней краже в Студгородке – ночью вынесли кассу местного кафетерия, он понимал: если маньяк – это Астафьев, он будет спровоцирован. На действия. Как римский легионер, увидевший воздетый меч перед лицом. Бить или бежать. Лидиев не сомневался: бежать. И тем себя выдаст.

Он провоцировал его, вопреки строгим приказам Малышева.

 

Супруги Новопокровские, вызванные на допрос порознь, пришли вместе. Таня всплакнула о погибшей подруге, Миша деликатно сопел. Но ничего нового они не прибавили: фамилию Астафьев слышат первый раз, человека, похожего на Бориса, никогда рядом с Шиловой не замечали – да и сторонилась она таких вот молодых, тем более – босых, вы о чём? Это же просто недопустимо… Она и на нас ругалась… Нет, конечно, никогда! На вопрос о том, где Шилова отдыхала и знакомилась с людьми, супруги-хомячки долго не отвечали, напряженно соображая, потом почти хором ответили: «Дома!» – и заверили, что Шилова и по статусу не могла позволить себе даже на минутку присесть под цветастый тент любого из многочисленных уличных кафе. Это немного ломало стройность версии: получалось, что Борис и Шилова вращались на разных жизненных орбитах. Не поленился позвонить в учреждение Шиловой: нет, никакого Астафьева не знают, психологов к работе не привлекали, а если и привлекали, то только из мединститута.

 

С малолетками получался полный швах: алкоголичка-мать погибшего парнишки после гибели сына ушла в такой чёрный загул, что, похоже, только Лариса Потапкина последней и видела её вменяемой. В итоге загремела в областной наркологический диспансер с «белочкой», пребывала в невменяемом состоянии уже несколько дней. И, наконец, точка оказалась поставлена и в печальной истории Болта, он же Денщиков Георгий. Его нашли мёртвым на квартире наркоманов в Бердске. Передозировка…

 

Зато появился новый свидетель. Его нашёл опер Синичкин: допрашивал людей по ДТП на трассе, слово за слово – выплыло… Порог переступила миловидная девушка, русоволосая, с косичками, как у Князьевой. Звали её Олесей. Именно она оценила прелесть чисто вымытого лидиевского пола. Помялась на пороге, и он, догадавшись, улыбнулся ей: «Можете разуться… Сегодня воскресенье, неформальная обстановка!» Она тотчас же скинула шлёпки, показав загорелые, сытенькие, аппетитные босые ступни, и во время беседы бесхитростно играла ими: то сплетала вокруг ножки стула, то ковыряла большим пальцем ступни с аккуратненьким ногтем какое-то пятнышко на линолеуме.

 

Она навещала мать на даче, расположенной на Второй Рощинской, в самом конце. Проходила мимо той, горелой; ещё вспомнила – вроде бы необитаемое жильё, а изнутри – треньканье гитары и мат-перемат. Ну, наверняка это компания Болта-Вано гуляла. Но вот что странно: за забором она заметила мужика, который, почуяв чужое внимание, тут же скрылся… Наверное, звук шагов услышал.

– Наверное! – засмеялась Олеся. – Я сначала в босоножках на танкетке топала, как дура, только потом разулась и пошла нормально…

Но увидеть она его успела. С её слов и составили фоторобот. А потом Лидиев сидел с ней полчаса, выясняя детали, почти упёршись своим лбом в её – в белый лобик с собранными назад, оттянутыми тяжёлой косой тёмно-русыми волосами, и от её лба, от её волос нестерпимо вольно пахло луговой травой, подорожником, полынью и ещё каким-то травяным коктейлем. Лидиев для верности запрятал полученный фоторобот в мультифору и после ухода Олеси прикрепил его на стену кнопкой. Постоял у окна, посмотрел: вот девушка в лёгким бело-синем платьишке идёт по тёмной земле леса – от райотдела, к остановке. Шлёпки в руках, босые ноги ступают, пританцовывая. Красота! Лидиев перевёл взгляд на портрет. Фоторобот, как обычно, смотрел угрюмо, нахмуренно, словно спрашивал: «Ну и что мы с тобой будем делать, когда ты меня сюда заполучил?» – и совсем не обладал, как все изображения, совмещённые из разных черт, какой-либо узнаваемостью. Скорее, более прямоугольное, чем квадратное или круглое лицо. Хороший, мужской подбородок, в меру выпуклый и тяжёлый. Правильный нос, высокие брови, короткая стрижка, обезличивающая любого. Фоторобот был похож одновременно на всех – и ни на кого.