ПИРШЕСТВО БОСЫХ (законченный вариант). Глава 5. Проклятие фараонов

ИНТЕРМЕДИЯ СО СЛЕДОВАТЕЛЕМ.
Новосибирск, Бердский залив. 7:20 утра.
СЫРОМЯТНИКОВ, ЛИДИЕВ и ДРУГИЕ

Потолок закладывал уши ватой и уносил в небеса; белые-белые, как манна у ворот тех самых, никем не виденных и нам неведомых – уносил, но скептицизм, очевидно, бежал впереди и горько нашёптывал, что даже на том свете нет ничего безупречного – вон большое желтоватое пятно в углу, будто устроили там уборную потолочные жители, а левее – паутинка и черным комочком запасенная с осени муха… Сыромятников убрал из-за головы затёкшие руки, крякнул и, приподнявшись, легко перекатился через белое тело Нанки. Гулко стукнул о пол сухими шершавыми пятками; подошел к столику с креслом – и, нашарив в пачке сигарету, бухнулся в кресло, с наслаждением закурил.
После ЭТОГО ему всегда хотелось курить.

…Нанка, по паспорту же – Нонна Витальевна, лежала на тахте – абсолютно голая, как и Сыромятников. Она была длинная, зараза, бывшая баскетболистка, и даже полнота последних десяти лет после полного развода со спортом не сильно испортила эту фигуру. Ноги остались теми же – очень длинные, от крутого залома бедра, с выпуклыми коленками и ровными икрами; щиколотка была пряма, как апроши хорошей крепости, а пальцы на белой ступне – длинные, цепкие и невероятно сильные, как клещи; как-то на даче в компании Нонна разулась и на спор один за другим вытащила голыми пальцами правой ноги три гвоздя «сотки», на полтора сантиметра загнанные в деревянный пол.
– Слушай, Нан… – внезапно спросил Сыромятников, задумчиво разглядывая пальцы её ног и ногти с облезшим красным педикюром. – А если вот тебе… пальцы ног обсасывать будут? Тебе это приятно будет?
Женщина зевнула, почесала голый живот; потом смысл вопроса дошел до неё – она привстала на кровати и уставилась на капитана.
– Чё?! Пальцы обсасывать… Ты чё, Сыромятников, перепил с утра, что ли? Иди ты на хрен, тоже мне… извращенец… Пальцы обсасывать. Ты знаешь чё там обсасывай…
– Да ладно, ты не заводись…
– Я и не завожусь, – Нанка села на кровати, теперь подогнув под себя ноги, и мускулы на её ступнях напряглись, напоминая грубоватое чугунное литьё. – Ты бы лучше эта… за пивком сходил.
Капитан машинально глянул на руку, но вспомнил, что часы снял, не желая оцарапать её крупную спину с нежной кожей; ответил неохотно и наугад:
– Не-а… Сейчас уже семь, а мне еще опрашивать идти.
– Ой, ладно тебе…
Она собирала в причёску длинные черные волосы, тяжёлой волной падавшие на лопатки. Ему после секса хотелось сигареты, ей – пить.
Он ещё что-то хотел сказать, но в этот момент в прихожей зазвонил телефон. Нанка еще раз зевнула, слезла с кровати и прошла в прихожую. Вернулась с телефонной трубкой, по-прежнему неодетая, но в домашних шлёпанцах с кожаными задниками.
– Тебя…
– Оба-на! Кто это…
Она скрылась на кухне, принялась пить, громко отфыркиваясь и булькая – как артиллерийская лошадь на привале. Капитан встал, прижал рубку к уху.
– Да…
– Алло! Валера, это ты? – он услышал голос Лидиева, почему-то хрипловатый.
– Ну. Разбудил, зараза.
– Ну, прости… Ладно. К тебе уже там машина едет, охрана. Давай выскакивай, они, наверно, уже внизу стоят.
– Погоди… Мне одеться нужно. И вообще…Чё случилось?
– А! – сообразил Лидиев. – Не один, понятно… Как обычно. На труп поедем. Давай, давай, одевайся.
Нанка только пожала тренированными плечами. Открывая голым бедром дверь в ванную, с полотенцем на плече, только пообещала:
– Ключ, если что, положу под половик… Ты не забудь, если чё. Пока!
– Пока, – рассеянно ответил Сыромятников.
Он уже натягивал у окна штаны, и внизу, в зелёном квадрате двора, испещрённом песочными пятнами, просигналил сине-белый «уазик» вневедомственной охраны.

…Так одновременно холодно, мокро-зябко и одновременно душно-жарко может быть только на речном берегу в семь утра. Прохватывает даже не холодом, а сыростью, от прибрежных, ушедших в воду кустов несет прачечной; при этом солнышко уж припекает на плечах, рождая в подмышках нехорошую тяжесть потения. Сыромятников щурился на круг солнца, уже плававшего над голубым зеркалом Бердского залива, курил, часто стряхивая пепел, и осматривался. Позади него возвышалось, распирая голубую парусину утреннего неба безобразным коричневым квадратом, недостроенное здание туркомплекса «Сибиряк» – фантасмагоричное, как зиккурат неведомого ассирийского царя, и страшное, как развалины Помпеи; часть построек, щерясь вывалившимися кирпичами, уходила прямо в воду – там должен был располагаться водный ресторан – и густо обросла камышом и каким-то ещё кустарником неизвестного Сыромятникову названия. Вот в этом кустарнике сейчас и копошились двое милиционеров, вполголоса ругаясь, под их форменными ботинками чавкала прибрежная глина; ещё один, облачившись в болотные сапоги, бродил метрах в десяти от берега, угрюмо тыча в дно шестом. На самом берегу лежало что-то, прикрытое бурым куском брезента с деревянными пуговицами-палочками по бокам, а справа от капитана привалилась набок вытащенная из воды лодка с подвесным мотором. Около неё уныло стояли два человека: по виду отец и сын, и явно – рыбаки, как можно было заключить по мятой, неказистой, с рванинами одежонке, в которой российский люд предпочитает отдыхать, пить и работать, и по коричневым, уже ставшим узловатыми рукам.

Опрашивала же их следователь из прокуратуры, высокая женщина с красноватым лицом и забранными «в пучок» волосами. Она устроилась на борту лодки, на коленках, обтянутых телесного цвета чулками и темно-зелёной, унылой длины юбкой, держала папку с листком и записывала одной рукой показания рыбаков… Второй она прижимала к носу платок: воняло сыростью, приторной гнилью и ещё чем-то, болотно-лягушачьим. Следовательнице было жарко – она сняла простоватые, со старомодными дырочками, туфли и, по привычке большинства советских женщин, положила на них большие, разлапистые ступни. Жарко и душно – и муторно, как всегда бывает при осмотре трупа; правда, бывает хуже.
От кустов подошел Лидиев. Капитан глянул на него, отметил пиджак в тонкую зелёную полоску, чёрные брюки и ярко-синий жилет. Галстук у Лидиева был завязан косо, сбит набок – верный признак того, что следователь собирался в спешке. Он кивнул капитану и машинально, не спрашивая, протянул ему сигариллу – из портсигара.
– Спасибо… Ты давно здесь?
– Уже два часа. Есть спички?
– Да, есть.
– Дай мне… я где-то там, в воде, коробок выронил.
– А… Слушай, а это кто?
– Кто?
– Ну, двое.
– Рыбаки.
– Чё, они нашли?
– Ну. Ночью здесь браконьерили, сети-то в этом году запрещены. Ну и потащили со дна. Как вытащили, увидели – заорали… Лодку чуть не перевернули, всё такое. А тут как раз рыбнадзор. Их и спалили.
– А чего всплыл?
То, что Сыромятников имел в виду труп, было им обоим совершенно ясно. Лидиев косо глянул на следовательницу, раздражённо переспрашивающей у рыбаков каждое второе слово.
– К ней небрежно груз привязали. Как-то так… верёвка соскочила. Сейчас смотрят, может, где у берега… Тело и всплыло.
Порыв ветра донес до них густой, комом, запах, и Сыромятникова качнуло; стало ясно, что тело пролежало в воде уже сутки или около того, проносило его по волнам и хорошо мариновало. От корпуса, осторожно ступая меж разбросанных кирпичей и арматуры, появился пожилой человек в старом милицейском кителе – эксперт-криминалист Спицын.
– Хорошо живете, господа-товарищи, – проворчал он. – Цигарки чудные курите…
– Здравствуйте, Алексей Ипполитович.
– Доброго здоровья, Валер… Да, хороши дела.
– Вы там всё осмотрели, Алексей Ипполитыч?
– Да, Аснар Генрихович, да. Любопытственно тут такое дело…
Эксперт пригладил клочки волос на высоком лбу с кожей, по-старчески темноватой; потянул носом, вдыхая дым лидиевской сигариллы. Сказал с оттенком сожаления:
– Да. Запашок-то… а я вот бросил. Уже год как.
– Изнасилование было? – сухо поинтересовался Лидиев, сосредоточенно чертя что-то острым носком ботинка на песке.
– Было. Ой… там у ней все разворочено буквально.
– А анализ спермы мы можем взять?
– Что ты, Аснар Генрихович! Какой анализ?! Сутки в воде, по меньшей мере… Особых телесных повреждений нет, прижизненных. Ну, по крайней мере, серьёзные ушибы, вывихи-переломы… таких повреждений нет.
– А не серьёзные?
– Не могу пока сказать… – уклонился эксперт. – Со стопами у неё точно не в порядке дело, это я сейчас скажу.
– Смерть? – опять перебил Лидиев полувопросом.
– Вследствие удушения, скорее всего. Уже мёртвую сбросили… Так я вот что хотел сказать, Аснар Генрихович. Деталька одна есть…
– Какая?
Эксперт помедлил, словно в качестве мелкой мести за нетерпение. Оглянулся на хлюпающих водой сотрудников – тот, что в болотниках, уже зацепил что-то шестом и теперь тянул на берег, матерясь. Двое в брюках и туфлях переминались на шоколадного цвета глинистой кромке…
– На правой ступне, кхе… н-да, гм! На правой ступне у неё мизинец ампутирован.
– Это как?
– Обыкновенно. Видимо, значит, хирургическим инструментом. Я посмотрел: разрез, конечно, не ахти, но на уровне медучилища – да, нормально.
– При жизни был? – встрял опер.
Эксперт посмотрел на него с укоризной.
– Ну, ты спросил, Валер… При жизни, при жизни.
Лидиев вздохнул:
– Вы сейчас домой, Алексей Ипполитыч?
– Да. Наверх, к себе. На дачу, может, успею ещё.
– Подбросите? Вы же на своем лимузине…
Спицын не стал спорить, лишь коротко кивнул и пошел к своему «Москвичу», чей зелёный бок просвечивал сквозь листву сосен у остатков ограды недостроенного санатория.

Лидиев грустно посмотрел ему вслед, потом перевёл взгляд на Сыромятникова; тот, в свою очередь, глазами показал на следовательшу.
– А это кто?
– Галанская из горпрокуратуры. Каменная баба. Я тут попробовал к телу сунуться, так она завыла… как сирена.
– Круто.
– Ну да… Я поеду, а ты, Валера, побудь еще здесь. Вдруг эти что-то откопают.
– Да уже откопали… — буркнул Сыромятников, наблюдая за действиями милиционеров. – А как мы с тобой будем-то? Она же и нас не подпустит. К телу…
Следователь хитро ухмыльнулся. Достал из кармана сложенные вчетверо листки, махнул ими в воздухе. Полосатый пиджак его при этом мелькнул, как плащ фокусника.
– Видал, да?
– Что это такое у тебя?
Лидиев развернул бумаги.
– Вот… согласно показаниям свидетеля Ростошкина… такого-то числа, да… двое подростков совершили открытое хищение пяти компакт-дисков из витрины мини-магазина «Центурион»…
– Да. Маловато унесли.
– Их спугнули.
– А документ откуда?
– В ПДН-е нашёл. Видно же, что неформалка, смотри: фенечки, голова выбритая. Ну, пока Галанская тут на всех гавкала, я туда. Поднял всю требуху за последние пару недель.
– Ох, Генрихович, ты проныра…
– Одним словом, эта девочка в том эпизоде засветилась… – Лидиев неловко оглянулся в сторону накрытого брезентом тела: о том, что под ним лежит изрядно попорченное водой тело полуголой девчонки лет семнадцати, они уже оба знали. – Это Ольга Анатольевна Евсеева, или, как сама себя называла, «Полюшка». Её по одним фенечкам и по одежде уже раз пять опознали, я даже не сомневаюсь в официальном результате. Жительница города Бердска, жила с бабкой. Ушла из дома год назад. И недели две назад была с этими пацанами… Во время этого инцидента. Видно, за компанию: свидетели рассказывают, что она танцевала там, у прилавка. Ну, на неё засмотрелись, а парни решили – на хапок взять. Больше подавили товара, кстати, чем унесли…
– Мда. Слушай, анекдот такой есть: одного мужика спрашивают: вы детей любите? Нет, говорит, детей не люблю, но сам процесс…
От кромки заканчивающейся здесь асфальтовой дороги требовательно крикнул «москвич» – хриплым гудком. Лидиев кивнул: мол, знаем мы твои анекдоты; заторопился, добавив:
– Так что ДЕЛО у нас есть… вот оно. Открыл сегодня. И ты можешь её осмотреть…. Имеешь право. Давай, давай, картинка не из приятных, но её же увезут сейчас. Давай, созвонимся вечером.
– Погоди-ка…
Он заметил Курилова. Тот шёл от здания туркомплекса, выбирая самую безопасную и чистую дорожку – чтобы не запачкать да не порвать свои добротные шерстяные брюки; Сыромятников кивнул на него:
– Знаешь этого?
– Пока нет.
– Слава Курилов. Недавно в УР перевёлся. Я его посылал с охраной стройки поговорить. Может, видели что. А ещё он в медицине разбирается неплохо.
– Ну, давай, давай…
Сотрудник, наконец, подошёл. Пригладил коротко стриженные каштановые волосы, скромно поздоровался с Лидиевым, доложил:
– Охранников там двое, объект законсервирован… Хорошо, что не алкаши, ребята молодые, адекватные. Не видели ничего. Разве что вот позавчера к вечеру оттуда вон, из леса, проехала через берег белая машина. Один говорит – точно «Хонда-сивик». Номеров не видели…
– И что нам это даёт? – нетерпеливо поинтересовался следователь, кося глазом на «Москвич». – Там вообще что находится?
– Дачи… Речкуновские частные дома и дачи. Странно то, что тут дорога – сами видите, сплошные колдобины. И обычно дачники по асфальтовой ездят, через Речкуновку. А этот, с риском застрять или подвеску поломать, тут полез.

Лидиев кивнул и уже повернулся, уходить, но услышал звяканье. Обернулся. Курилов показывал изляпанную мокрым песком и прибрежной тиной металлическую коробку. Открыл. Там перекатывались в воде серебристые ножницы, щипцы, что-то ещё…
– Набор хирургических инструментов… – пояснил Курилов. – Малый. Вообще, его чаще всего ветеринары используют, при выездах на дом. А странное ещё: тут всё на месте, я-то знаю, только скальпеля не хватает.
– Убийцы, как думаешь? – быстро спросил Лидиев.
– Не знаю. Может быть. А выронил он там, когда по камням у берега пробирался…
– Ладно… – Лидиев помассировал затылок – припекало. – Будет что интересное, Валера, расскажешь.
На песок уже съезжал медицинский «рафик» со стёршейся эмблемой и без мигалок – так называемая «труповозка». Галанская, с трудом всунув опухшие от жары ступни в туфли, неуклюже ковыляла по песку к своей, прокурорской, разгонной машине. Сыромятников выплюнул в песок изжёванный окурок сигариллы, зевнул и побрёл к операм, уже вытащившим на берег то, что они подцепили шестом в прибрежных камышах.

Это была чёрная спортивная сумка с надписью «Найк», с неряшливо разодранным брюхом, привязанной к ручкам верёвкой. В складках мокрого её нутра обнаружили осколки выпавших на дно кирпичей.

Новосибирск, Академгородок, поздний вечер.
КАТЯ, СТЕЛЛА НИКОЛАЕВНА и ДРУГИЕ

Да, она такую знала. Более того, идя по аллее до общежитий, Катя стала вспоминать школьные годы и поразилась, сколько моментов, которые сейчас можно было толковать по-новому, там обнаружилось!
Во-первых, Стелла Николаевна. Она вела в их классе обществоведение; Катя пришла сразу в восьмой, и Стелла Николаевна её очаровала, впрочем, как и всех. Во-первых, она единственная из всех затюканных училок носила чулки – не колготы, а настоящие чулки с ажурной сеточкой по верху! Им об этом рассказал кто-то из мальчишек, а они уже подсмотрели сами, карауля на лестничном марше. Всегда ухоженная, благоухающая парфюмом, высокая Стелла Николаевна, которой было около двадцати двух – всего-то – не выглядела практиканткой. Она проходила по коридору на каблуках, держа прямую спину, и величественно-гордо одаривала взглядом фаворитов; при этом не злилась, не кричала, не позволяла себе краснеть… Она была добра, но строга: резковата, но учтива.

Случай, о котором Катя вспомнила, произошел в девятом классе. В школе дежурили в основном десятые, а там был переизбыток парней, и поэтому девчачьи туалеты они не убирали. Это доставалось их девятому «А», где Стелла Николаевна была «классручкой». Естественно, желающих возить тряпкой по коричневым и желтым плиткам желающих было мало… хоть дамские заведения разительно отличались от мужских чистотой и отсутствием «бычков». Стелла Николаевна не раз заставляла убираться, но, видимо, в какой-то момент не выдержала.
Узнав, что не убран туалет, она остановила едва начатый урок. Поправила причёску и сухо, но вежливо сказала:
– Что ж, придется сделать это самой. Я барышни, не белоручка.
Они сидели, притихнув. А несколько самых смелых побежали, прокрались за ней. И, ворвавшись в класс, сообщили страшную новость. Стелла Николаевна сняла за дверью свои тонкие чулки, сняла туфли на каблуке, строгий жакет с золотистыми пуговицами и, взяв ведро с тряпкой, как простая уборщица, драила туалет. Гонцы изумленно сообщили, что даже ногти на ногах «классручки» покрашены нежно-красным лаком!

Через минут пять у дверей в коридоре толпился весь класс. А женщина, при этом ничуть не изменившая элегантным и ловким движениям, домывала пол в туалете – ступни с красными, и правда, ногтями бестрепетно шлёпали по мокрому полу, руки с таким же маникюром храбро выжимали в раковину серую тряпку. Они, класс, открыли рты… Кто-то уже побежал наушничать директору. И тут в тишине и плеске воды раздался тоненький голос:
– Стелла Николаевна, можно я вам помогу?
Светка Скабреева, самая некрасивая, сутуловатая девочка, уже стояла позади них, сняв туфли и закатав светлые джинсы. Стелла Николаевна распрямилась, критически глянула на Светку и, тряхнув чёлкой, с азартом сказала:
– Ну, помогай… Вон швабра стоит.
Итог этой истории был печален: Светку так и стали звать после этого «Шваброй», а Стелле Николаевне пришлось уволиться – директор, рыхлый, скучный человек в мешковатом костюме, решил, что она уронила «достоинство педагога».

Но туалет после этого драили два года подряд не только девчонки девятого «А». О «подвиге» Стеллы Николаевны ходили легенды, он обрастал подробностями, зачастую фантастическими и нескромными. Говорили, что она разулась ещё в классе, что гордо шла через всю школу… Все это было, конечно, полной ерундой. Но героический ореол храброй женщине был обеспечен. А сейчас Стелла Николаевна, преуспевающий двадцативосьмилетний менеджер некоей фирмы, приходила на их ежегодные встречи.

… Выпускников осталось, конечно, маловато – половина из них подалась в Москву, Питер. Многие были просто заняты в этот день и час. Арендовали зал ТБК, где теперь имелась маленькая сауна и стояли столики вокруг, а в холле можно было гонять шары на бильярде. Катя, одетая в стильное синее платье с открытыми плечами, обутая в босоножки с золотистыми ремешками, сидела за столом, пила сухое мартини, которым завалил одноклассников Петька Шигельсбаум, ныне директор торговой фирмы, и с удивлением вспоминала изгладившиеся в памяти подробности.
Вот Нелька Пиккер. Сейчас развитая, красивая шатенка. В десятом классе, забыв на «физру» кроссовки, вышла в зал в чулках, произведя этим фурор – мало того, ещё ходила так через весь третий этаж за мячами. Вот Мишка Куницын: играл в постановке «Тома Сойера» его друга Гека и тоже, по сценарию, сверкал голыми пятками. Вот Алена Анинская: когда отмечали выпускной, традиционно, на пляже, храбро пошла бродить босиком по исходящему, уже не злому льду у берега… Вот Ритка Морковина: чтобы добыть классу победу в стометровке, избавилась от жмущих новеньких кед и припустила босиком по стадиону. Да, собственно, особого значения этому не придавалось, хотя… хотя оттенок осуждения, смешанного с тайной завистью, в обсуждении этих поступков был. Теперь Катя это точно помнила! И удивительно: все эти события, «микрожесты» или микропотрясения, тогда прошли мимо её сознания, не взволновав ничуть! И если бы тогда появился такой Борис с его многомудрыми знаниями о босоножестве и его ипостасях, она бы только фыркнула: да что за чушь?! Зачем, вообще, этому какое-то значение придавать?! А сейчас эти мелочи всплыли в памяти с такой необыкновенной остротой, что даже где-то за ушами покалывало.

Стелла Николаевна сидела с ней рядом, через пустой стул. Только теперь она отпустила длинные волосы и выкрасила их в пепельный цвет; они падали на её белый пиджак с обшитыми по каёмке лацканами; серебряная кофточка и белые брюки с разрезом, не доходящие немного до щиколотки. И туфли с длинными крокодильими носами, но открытой пяткой. Женщина заложила ногу на ногу и покачивала ею в такт музыке. Почувствовав, что на неё смотрят, Стелла обернулась.
– А-а, Катюша… – произнесла она со смехом. – То-то я думаю, под чьим пристальным взглядом я нахожусь. О чём думаешь?
У неё осталось таким же красивым лицо, с большими серыми глазами, чувственным, хоть и чуть широковатым ртом и прямым носом. Косметика на это лицо была наложена безупречно и, видимо, стоила недёшево.
– Я? – Катя не сразу опомнилась. – А… а у вас ноги красивые, Стелла Николаевна!
Женщина не удивилась. Она только чуть приподняла ступню, повертела ею и согласилась:
– Стараюсь… Говорят, женская щиколотка – это та, которую можно обхватить большим и указательным пальцем. Да и у тебя ничего… У кого педикюр делаешь? В «Элита Плюс»?
– Да нет, – Катя смутилась. – Сама.
– О! Класс… А массаж?
– Ну, до массажа мне с моей стипендией далеко!
– Ну да, понимаю… Но вообще зря. Вернее, жаль! Налей мне, пожалуйста, мартини… Слушай, я ведь уже слегка пьяная! Так вот, насчёт массажа. У меня на даче ручей – там есть участок с каменистым дном. Что-то вроде гравия. Я каждое утро хожу по этому ручью. Босиком. Это как акупунктура – бодрость прибавляет, силы. Сначала ходила в сланцах, но потом мне так просто понравилось…
– Так это же больно!
– Сначала, – улыбнулась женщина. – А на второй-третий раз привыкаешь. Ну, и волю нам, слабым женщинам, надо закалять.
– А почему вы не танцуете, Стелла Николаевна?
– Ну, под ваших «девочек моих синеглазых» я танцевать не люблю. – Стелла с наслаждением отпила мартини. – А мою музыку здесь не включают. Армстронг, Блексор, Дилан или АББА.
Буквально после того, как она произнесла это, диджей, усталый мужик лет тридцати, включил очередную запись; это оказался саундтрек. Катя услышала: «Объявляется конкурс твист… Дамы и господа, пожалуйста».
Девушка подскочила.
– Ого! Стелла Николаевна, это же из «Криминального чтива», помните?
– Конечно.
– Потанцуем.
– Давай.
Она сбросила пиджак на спинку кресла и пошла вместе с Катей к сцене. На полпути девушка заглянула в блестящие глаза Стеллы:
– Стелла Николаевна, а ведь они там, в фильме, разулись… Слабо?
– Щас! — рассмеялась та. – Я как раз хотела тебе это предложить!

Среди катиных одноклассников поклонников твиста не было – сцена, застланная тёмно-зеленым ковролином, оказалась пуста. Женщина легко, как будто всё время готовилась к этому жесту, вышагнула из своих крокодильих туфель; Катя демонстративно, с пятки, сбросила каблуки.
Теперь они обе были босы. По столпившимся зрителям пронёсся возглас восхищения — туалетную эскападу (от франц. Escapade — проказа, шалость, прим. автора) сразу вспомнили все! — и даже редкие аплодисменты.
– Если спутаешься, смотри мне на ноги! – успела шепнуть женщина, прежде чем грянула музыка.
И вот она пошла, побежала заливистым ритмом. Катя в принципе умела танцевать, но для страховки внимательно смотрела на ступни Стеллы. И, извиваясь, ловко двигая ногами, скользящими по ковролину, вспоминала то, что говорил ей Борис.
Чёрт. Как это она стала всё внимательно отслеживать! Как маньячка.

А у Стеллы Николаевны ступни оказались отменные. На тёмном фоне они казались искусно вырезанными из слоновой кости, слегка бежевой из-за загара. Пальцы длинные, гибкие; между большим и указательным – широкий промежуток. Это говорит о чувственности, о типе «охотницы». Этот же второй, вроде как указательный, длиннее – активная натура. Узкая ступня, плотно прилегающий к ней мизинец и узкие пятки нежно-розового цвета… Катя сразу вспомнила ноги Умы Турман: сходство с фильмом получалось абсолютное.
Подняв голову, она увидела, что и женщина следит за движениями её ног; взгляд был чуть возбуждённым. И Катя неожиданно ощутила что-то непонятное, какой-то толчок от того, что её конечности разглядывают. Это было одновременно и приятно, и неприятно…
Музыка кончилась. Народ дружно захлопал. Спускаясь с помоста, женщина подхватила туфли и сказала весело:
– А я не буду их надевать… честное слово! Здесь так душно.
– И я тоже не хочу, — призналась Катя.
– О! Тогда пойдем.
Они выпили по полному бокалу мартини; глаза Стеллы Николаевны всё так же искрились. Она причмокнула озорно, отставляя бокал, и сказала:
– А хорошо мы с тобой дали… Народ, кажется, наэлектризовался.
– Да. Слушайте, Стелла Николаевна, у меня, можно сказать, для вас дело… Очень интересное. У меня есть один знакомый.
Женщина выслушала всё про Бориса и его диссертацию. Она ничему не удивилась, заметила:
– Похоже, очень неглупый человек… В Питере у меня был знакомый, художник, так он делал инсталляцию: в комнате на потолке расположена имитация луга, а на полу зала – фотографии босых ног. По-моему, только женских… Для этого он целый год снимал на пляже, торчал там и обгорел, как негр. Инсталляция называлась «Шаг к природе».
– А что… это и вправду можно назвать искусством?
– Искусство, Катюша, – это всё то, что отображает наш взгляд на мир… У каждого он разный. Из таких деталей, мелочей создается образ искусства той или иной эпохи. Ты не видела календаря фирмы «Пирелли»?
– Нет.
– Там красивые обнажённые женщины. Но если фото изображает модель ниже пояса, то обязательно до ступней, и ступни эти обязательно босые.
– О! — заметила Катя. – Вы друг другу обязательно понравитесь. Я вас точно познакомлю!

Ближе к концу вечера все основательно напились. И Томка Паклина повторила их пример – она отплясывала босиком, раскидав вокруг себя туфли. Но это уже можно было отнести к опьянению: Томку пришлось нести домой.
А Катя в конце вечера, действительно переусердствовавшая с мартини, внезапно ощутила что-то такое непонятное… Под столом! Она украдкой заглянула и обомлела: нога Стеллы Николаевны поглаживала её голые пальцы, щиколотку, пятки… Это были нежные прикосновения горячей почему-то и гладкой кожи, будившие в Кате определенные чувства. Но она ничего не сказала, да и время подошло к концу.
За Стеллой приехал её бой-френд на тонированной «десятке» с пластиковой занавеской, невыносимо пижонской. Женщина забросила на заднее сиденье обувь и на секунду прижалась губами к Катиной щеке:
– Звякни мне на работу завтра… Мы посидим с твоим психологом где-нибудь. Пока!

Душный летний вечер, перетёкший в ночь, накрыл и ТБК, и Морской проспект, расцветившийся гирляндами огней; на ёлках у магазина-супермаркета сияли совершенно зимние гирлянды. Катя шла, поглаживая подошвами остывающий асфальт; Томка, которую всё же не смогли нести всю дорогу – разъелась коровёнка, – плелась сзади и порезала ногу об осколок бутылки. Рана оказалась пустяковой, Мишка перемотал толстую её пятку своим носовым платком. После этого та начала орать:
– Катька! Катька, такая-сякая… Кончай выпендриваться! Шляешься босиком! Ты… шалава! Эй, я тебе! Как шалава, ходит… Ишь, выпендривается. Я щас вообще разденусь, хочешь?!
Её кто-то урезонивал, бубня. Было слышно, как отстающая компания время от времени взрывается Томкиными воплями:
– А чё она, как шалава… Мерилин Монро нашлась! Грязно ведь… Чтоб ты тоже порезалась, шалава! Нет, смори – ходит хоть бы что… а я порезалась, понял?! Будто у неё ноги как в Голливуде! Да у всех баб такие ноги! Шал-лава!!!

Катю взял кто-то под руку; оглянулась – Мишка. Он извинился, что курит, и пошёл рядом. Высокий парень, занимается каким-то бизнесом – уже наел лёгкое брюшко. Катя задумчиво спросила:
– Слушай, Миш… А ты помнишь, как в девятом Пиккерша в чулках на физкультуру припёрлась, а?
– Помню, – хохотнул невидимый Мишка. – А ты сама-то помнишь… когда на картошку поехали, ты первая сапоги сняла? Дождик моросит, грязюка, девки наши от глины кроссовки отчищают, а ты сапоги скинула, штаны закатала и вперёд?
– Слушай… ну и что вы, пацаны, думали?
Мишка слегка удивился.
– Как – чего?
– Ну, в смысле, вы же как-то это обсуждали?
– Ха! Обсуждали… Ну, говорили: вот Катька без комплексов, мол. Молодец… То есть ведь как подразумевалось: если она обувь скинула, то в конце концов разденется. Мы ведь тогда, знаешь, голых девчонок в глаза не видели, кроме как на эротических видиках. Ну правда, это если и было, то только… – он захохотал, – в утренних снах.
– Мишка… а тебе женские ноги нравятся?
– Ты даёшь, Кать! С чего это ты… Я вообще баболюб, вот как… Ну, мне вообще всё у женщин нравится. У красивых… А насчёт ног вот что скажу: у нас недавно на работе крепко выпили, и одна молоденькая бухгалтерша танцевать на столе попыталась.
– Да ну?
– Ага. Разулась, на стол взобралась… Хорошо, хоть мы тарелки так, отодвинули. И давай наяривать! А я-то напротив сижу, вот. Так она мне два раза на руку наступила, прикинь?
– И что?
Мишка сморщился – это было видно – и точным броском попал в урну окурком.
– Ужас… Просто Летящий Ужас-на-Крыльях-Ночи. Пятки шершавые, пальцы коротенькие, ногти белым лаком накрашены, как – тьфу, прости, грибок. И волосы несбритые на икрах. Вот такие танцы-шманцы. Дура она, вот что.
– Мы почти дошли… Ты когда снова к нам?
– Да нескоро, – он улыбнулся. – В Москву надо на пару месяцев. Контракт горит… А чего ты про эти ноги-то спрашивала?
– Да у меня знакомый психолог есть, – неуклюже объяснила Катя. – По этому делу.
— Ого! – залился смехом одноклассник. – Они все, психологи, по этому делу ничего… Слушай, а ты сегодня со Стеллой классно показала всем. Ну, в том смысле, что зажигала босой…
– Неужели это имеет для тебя значение?
– А то? Красивая раскрепощённая женщина… Ну ладно, Кать, погнал я на остановку, а то и леваки в город без меня уедут. Счастья тебе.
– И тебе, Миш…

ИНТЕРМЕДИЯ С ПИСЬМАМИ.
Лукерья Шац, Алевтина Юрская. День спустя, Центральный район, полдень

Мысль о том, что пишет ей письма этот самый Коля-Сударь, а не только приносит их, не выходила из головы Лукерьи. Никак! Она уже и переспала ночь с ней, вертела и так, и эдак. С одной стороны – слог и всё такое. Похоже на бывшего преподавателя, язык-то подвешен. С другой стороны, откуда у него принтер? Эдакую машину купить нужно, а на работе использовать – так он не работает нигде, стервец. А ежели дома была, так точно пропил уже…
Но если что заходило в голову Лукерье, то заходило надолго. В итоге через день пенсионерки встретились у того самого «ветеранского магазина». Идею подала Алевтина: где пребывает такая личность, как Коля-Сударь, мало кому ведомо, квартиру у него давно отжали – значит, искать надо в близких кругах. А из этих близких самым доступным являлся бывший десантник Гоша, оказавший им тогда большую и весомую поддержку.

Конечно, тут же встал вопрос с гардеробом. День выдался пыльный и ветреный. Тучи этой пыли, гонимые автомобилями, катились по Советской, поднимались к золотым куполам Собора, пытались закрыть солнце… Лукерья оставалась непреклонна:
– Марку надо держать, Аля, марку! Как ето молодежь говорит? Понты!
– Да ну тебя с понтами! Один раз раз поигралися, и будет.
– Не поигралися! Я вот в наш ветеранский так и пойду. Меня ж там уже знают.
– Ага. Бабка-босоножка. Придурёха! Луша, тут я тебя уже не понимаю.
– Ничо, ничо. А ещё палки возьму! – мстительно пообещала пенсионерка.

Действительно, она разоделась, как на праздник. Из шифоньера было извлечено кокетливое чёрное платьишко в белый горошек, с кружевным воротничком. Седые кудри украсила соломенная шляпка, не менее шаловливая. В руки Лукерья решительно взяла палки для финской ходьбы, которыми давно собиралась воспользоваться… Крутилась перед зеркалом.
– А чево? Кажися, я как эта… королевишна Елизавета, английская. А, Аля?
– Я расфуфыриваться не буду! – угрюмо ответила товарка. – Неча перед всякой шелупонью. И вообще, чой ты раздухарилася? Не помнишь, как мы с тобой в прошлый раз обгадилися. С этим паркетом!
И тут она ахнула, посмотрев на ноги подруги.
– Ой, мать моя ридна! Ты шож, ногти накрасила?! Сама?
– Нет… Внучка в этот… салон красоты водила.
– Тьфу на тебя.
– Давай, давай, пошли.
Женщина гордо шествовала в шляпке, стуча палками по пыльному асфальту. За ней шагала хмурая Алевтина; да, она «расфуфыриваться» не стала – старая чёрная юбка, удобные тапки с барахолки, с резиновой мягкой подошвой, и неброская, но тёплая кофта – чтобы не продуло. Голову Алевтина покрыла косынкой, взяла с собой холщовую сумку: вдруг что по пути прикупить придётся, и сейчас эта пара выглядела, как барынька и домработница, отправившаяся на рынок. Барыни, правда, босыми вряд ли ходили, но это Лукерью мало беспокоило.
Всё ещё поглядывая на ноги товарки, шуршащие по пыли, Алевтина буркнула:
– Ох, не надо было так! Хто его знает, дурака, ежели у него наклонности такие!
– А чего?
– А вот кидаться на тебя станет!
– Я ему покидаюсь! – Лукерья грозно взмахнула палкой, рассеяв стайку голубей на пути.

Дядя Гоша стоял у входа в «ветеранский», в котором, как обычно, толклась небольшая, но всё же очередь, и митинговал. В магазине сменилась продавщица и принципиально не хотела простить Гоше нехватку десяти рублей на бутылку «Рябиновой». Мужчина обижался и жаловался:
– Вот, значит, когда я самого Отто Скорцени, значится, брал, так мне можно было! Героя хотели дать! А теперь из-за паршивой десятки меня, как собаку, гонют?
– Дед, ты, может, попутал чего? – спросил какой-то умник из очереди. – Кого ты там брал?!
– Скорценю!
– Слушай, а может, это Саддам Хусейн был?!
– Может, Хусейн-Гусейн. А мож, Моше Даян, сука одноглазая! Кто их, евреев, разберёт! – не стал спорить бывший десантник.
Тут же смешки стали гуще: народ попался всё-таки политически подкованный, подсказал: «Сегодня ночью под мостом поймали Гитлера с хвостом!»
Как раз и появилась парочка пенсионерок. Очередь оживилась:
– О, и героини наши подтянулись… А палки зачем?
– Так она ж на лыжах шла и лыжи потеряла!
– Ага. С ног свалились. Вместе с валенками!
– Как не стыдно, товарищи! Это финская ходьба называется!
– Ага. В Финляндии и босиком?! Не смешите!
– А вот она сейчас без очереди пройдёт, и будет вам – не смешите…
– Чой-та? Почему?
– Потому, что уважение от людей имеет…
– И за что? Что выёживается, старая?!
Не обращая внимания на все эти замечания, Лукерья сухоньким пальчиком ткнула во всё ещё могучую грудь Гоши.
– Георгий, хорош митинговать!
– Так вот же, десятку ж им жалко! Да чтоб они подавились…
– Дадим мы тебе десятку! – Алевтина потащила ветерана прочь от магазина: нечего чужим ушам слушать. – Ты нам вот что скажи…

Ответ дяди Гоши их озадачил. Пенсионерки, чуть ли не хором, изумились:
– И хде он теперь работает-то?
– Так я говорю – в храме!
– Как же его туда взяли, алкаша?!
– Дык не пьёт он уже. С полгода. Того, значит, покрестился, воцерквился и эта… очистился.
Суя деньги Гоше – на поясе у Лукерьи болталась кожаная сумочка с кошелёчком, проездным да ключами – женщина заметила:
– То-та я его во дворе не вижу давно!

Обратно пришлось идти по жаре: взбунтовавщаяся Алевтина наотрез отказалась садиться в троллейбус с босой напарницей. Страдала – от залетающей в лицо горячей пыли и бензинового чада, но шла.
Ворчала:
– В Храм-то не пустят так, поди!
– Тебе чего надо-то, Аля? Голова покрыта? Покрыта. И у тебя, и у меня.
– А ноги?
– Так про ноги в их правилах ничего не сказано!
– Всё-то ты знаешь…
Собор Александра Невского, даром что находился на «стрелке» Красного проспекта и Советской, дышал изумительной, какой-то старинной прохладой. А невысокие стены соборного двора почему-то надёжно приглушали уличный шум. Тут бесшумно бродили от иконы к иконе такие же старухи в чёрном. Одна из них и указала пенсионеркам: на заднем дворе ваш знакомый. Отец Дмитрий послушание ему дал. Беседку для водосвятия красит.

Коля-Сударь, получивший такое прозвище, как известно, за то, что в любом состоянии организма гордо отзывался: «Я те, мил-человек, не «эй!» Будьте любезны, сударь, по-приличному!» — он и правда красил металлическое ограждение большого колодца, давно заваренного: находившийся тут когда-то целебный родник загадили киношники, сидевшие в храме с шестьдесят пятого и сливавшие в дыру ядовитые отходы от обработки киноплёнки. С той поры, как Лукерья наблюдала его во дворе, он сильно изменился: стал чистым, засаленный пиджак сменил на просторную холщовую рубаху, на ногах – старые казачьи шаровары с лампасом и кирзовые сапоги. Отпустил небольшую рыжую бороду. Подходил к ведру, в котором блестела плёнкой на солнце голубая краска, макал кисть, любовно проводил по металлическим секциям и отходил, явно довольный работой.
В голосе его появилась незнакомая степенность и благостность.

Лукерью он узнал сразу.
– Ох, благоуважаемая… грешен я перед вами! Ох, грешен. Много чего я у вас там накуролесил…
– Да и то правда! – перебила Лукерья. – Ты, Коль, давай не за грехи сейчас… Расскажи-ка нам об одном дельце! Помнишь, я тебя с бабой со скамейки погнала?!
И опять – не удивился бывший алкоголик.
– Ну, да… было такое. Плотоядство, так сказать. А что, слаб человек!
– Да, ты слаб был сильно! – вступила в разговор Алевтина. – Я вот чего не понимаю: как ты дошёл до жизни такой – бабам пятки лизать?!
– Не лизать, сударушка, а целовать! – не согласился Коля и сделал очередной мазок. – Что ж вы удивляетесь-то? Вот принято ж ручку целовать? А ножку?!
– Ой, хватит! Ты…
– Фемина эст анима инсоституибеле… — задумчиво протянул Коля.
– Чего-чего! Тьфу! Инсус… дибиле…
– Женщина есть существо непознаваемое… Если она хочет наслаждения, то, значит, обязаны мы ея удовлетворить…
– Удовлетворить?! И шо, так и удовлетворил? И ничо больше?
– Ничо! – твёрдо признался Коля. – Ибо она сама попросила… Так сказать, в порядке эксперимента.
– А ты её где нашёл?! Пришмандовку эту?
– Не пришмандовку, а профессоршу. Целый психиатер, между прочим. Коллега моя.

Не выдержав откровений, Алевтина ещё раз плюнула и отошла. А Лукерья продолжала допытываться. И, судя по её лицу, то, что рассказывал экс-алкаш, было чудовищно интересно. Мучаясь между интересом и отвращением, Алевтина нарезала круги вокруг разговаривавших и в какой-то момент забыла об осторожности – под ноги смотреть. Задела ими ведро с краской, та плесканула и… окрасила тапки Алевтины небесно-голубым.
– Ай! – завопила Алевтина. – Что ж ты наделал, олух!
– Дык ты сама, сударушка…
– А зачем понаставил тут?
– Так эта, я ж вон туда сейчас красить пойду!
– Идиотина! Балбес!

Алевтина поковыляла с соборного двора. Попрошайки у ворот даже не пристали к ней: голубые ноги сильно удивили. Недалеко от ворот располагался павильончик остановки; Алевтина хлопнулась на металлическую скамейку и стала с ужасом смотреть вниз. Что делать, было совершенно непонятно. Пришла Лукерья.
– Луш, и как мне теперь?!
– Как да как! Сымай.
– Ох! Ну, зачем мне это вот всё?! Попёрлася с тобой, на горе своё.
– Сымай, сымай. А то приклеются намертво. Краска-то сохнет.
– А если оттереть?!
– Чем, Аля? Лопухом?
Поискав глазами вокруг, Алевтина не обнаружила ни лопуха, ни магазинчика, в котором можно салфетки купить. Лукерья сжалилась. Сходила в собор, вернулась с двумя бутылочками воды. Строго сообщила:
– Святая! Я отцу Дмитрию всё обсказала, он благословение дал. Сказал – не грех это…
– Конечно, не грех! А дурость.
– А ты попей заодно. А остатками, значит, хоть немного помоешь.

…Краска, конечно, отмывалась плохо, и грубые, по-крестьянски мощные ступни Алевтины отчаянно голубели в дневном свете. Будто она поменяла обувь – с невыразительных тапочек на яркие «лодочки». Убитая своим видом, она молчала. А Лукерья, припивая водичку, рассказывала.

Не пьёт он, точно не пьёт! По окончании беседы Лукерья привычно кошелёчек раскрыла: на пузырь дать. Коля гордо отказался. Меня, говорит, отец Дмитрий в Казань возил, там икона «Неупиваемая Чаша», на всю Россию известная; так помолились перед ней – и всё, как рукой сняло. Ни капли в рот! Так что в здравом уме и трезвой памяти. Итак, год назад Коля-Сударь познакомился со странным-престранным мужиком. И при таких же странных обстоятельствах. Коля тогда сидел, в том же самом их дворе, в том прекрасном и лёгком состоянии, которое отделяет лёгкое подпитие от мрачного перепоя: полчетушки он раздавил с дворником, в голове было светло, мысли свободно летали по ней, как птицы в небе, обеспечивая способность к преодолению всех границ и постижению глубин Бытия. В таком состоянии Коля-Сударь обычно философствовал. Появился тот самый мужик. Вроде молодой, лет тридцать с небольшим. Одет прилично, но просто. Разве что бородка запомнилась и тёмные очки. А тут во дворе как раз появилась Галка-продавщица, которую и Лукерья, и Алевтина прекрасно знали. Она к тому времени прочно увязла в учении Порфирия Иванова и, действительно, с самой ранней весны месила тающий снег крупными, как у Алевтины, и такими же разлапистыми ступнями; а то и на снег выходила перед подъездом да обливалась. Галка шла мимо них в свой пивной киоск, где работала: юбка хлопала по загорелым икрам, ноги гулко топали по земляной дорожке, по окуркам и сухой листве…
Коля тогда сказал что-то вроде как умное. Не о Галке, конечно, хотя нет – и о ней, она ему порой кружечку пива бесплатно-то наливала, добрая баба была! – о Порфирии Иванове и его учении, благо что мозги он умудрился полностью не пропить, а в своём университете он когда-то преподавал религиоведение.
Мужик заинтересовался. Постепенно разговор с Иванова и босых ног свернул на женщин, а потом… а потом внезапно к этим ногам вернулся. Мужик и говорит: я практикующий психолог, изучаю некоторые аспекты сексуальных воздействий и что-такое там ещё. И мне, дескать, нужна фокус-группа для изучения такого феномена, как… как… Лукерья зашевелила губами: слово она это успела забыть.
– Футфитиш! – наконец, выпалила она. – Страсть к этим самым… делам ножным.
– И чего? Коля-то ему, пьянчужка, зачем нужен был?
– Ну так эта… значит… – Лукерья и сама немного смутилась. – Он его отмыл, приодел, поселил в квартиру какую-то съёмную. Баб приводил, и Коля эти, значит, ласки им… Аральные.
– Какие?! Ой, мать! Ой, куда ж мы вляпались с тобой! Боштымой!
– Дык, Аля, это ж то, о чём маниак писал! Ты ж читала! Скос у него в голове.
– И как Кольке-то не противно было?!
– Дык за пузырь-то сама знаешь, чего не сделаешь.
– Потаскух, поди, приводил.
Лукерья задумалась. Воду допила. Рассеянно посмотрела на троллейбус, проплывавший перед ними большим аквариумом на колёсах; двери безуспешно ждали их, потом захлопнулись с обиженным лязгом, машина поехала. Пенсионерка как очнулась.
– Нет! Колька говорит, порядошные… Средних лет. Потом и профессорша эта, значит, появилась.
– Так, так… а мужик-то что делал?
– А он наблюдал, фотографировал и… и записывал. Записывал чегой-то, понимаешь!
– Тьфу, такой же псих.
– А вот я не знаю, Аля. Какая-то тут секретина есть!
– Секретина! И дальше чего?
– Смылся он потом. Исчезнул! Хозяйка Колю с хаты погнала, он опять вразнос. А када я ту их оргию видела, на скамейке-то, он эту профессоршу и встретил случайно. И она ему – давай, по старой дружбе…
Алевтина встала. Ещё раз опустила глаза. Две девчонки, по виду студентки, проходя мимо, хихикнули…
– Аль, может, я тебе какие тапки принесу, а? Щас сбегаю до дома…
– Не надо! – твёрдо отказалась женщина, засовывая испорченную обувь в сумку — пригодилась! – После этого всего, что ты мне тут понарассказывала, уже, знаешь… море по колено. Пойдём. У тебя дома скипидар есть?
– Скипидар? Ну, есть чего-то…
– Отмывать буду.
И они пошли по Советской, к своему двору, обсуждая уже проблему отмывания краски – как это сделать максимально безопасно для кожи.

ИНТЕРМЕДИЯ С МОДЕЛЬЮ.
Новосибирск, Железнодорожный район. Агентство «Арт-Дизайн».
ЖАН ГИШАР, ВИОЛА, САБИНА, ХРИПУНЦОВ и ЭМИХ

– Сэ ту. Снято! Меняйм, меняйм… Плю вит!
Засуетились, подбежали, облепили, как муравьи: один торопливо снял и унёс роскошное боа, переливающееся изумрудом меха, второй убрал подсвечник на высокой ножке, третий потащил стул… Гишар хлопал в ладоши, нервничал, коверкал русский. Виола осталась стоять посреди затянутого чёрным пространства; она смотрела на Гишара, потом негромко спросила:
– Ещё будем?
Француз закивал, начал делать ей знаки; в этот момент где-то у пульта зазвонил сотовый телефон, и гримёрша понесла его Виоле. Хрипунцов наблюдал за всем этим, незаметно устроившись за фальшколонной; да не один он наблюдал. Виола стояла в центре фотостудии совершенно голая, свет, прыгавший по стенам – меняли настройку софитов, – то обливал сиянием её ослепительно белое нагое двадцатидвухлетнее тело, то мерцал, скатываясь серебристым пятном с подтянутого, плоского живота на напряжённый, тщательно подстриженный лобок, то малиново оттенял соски выпуклой груди, то лился по голым ягодицам. Кроме Виолы, здесь ещё были осветители, гримёры, женщина-референт, декоратор-стилист, переводчик Гишара, двое охранников, пара непонятных молодых людей «из надёжных» и сумасшедший француз Гишар – рыжий, в тренировочных брюках, сланцах и жёлтом кожаном пиджаке на голый волосатый торс.
– Э! Де шез… Я кофорю: стул анкор ан стул! Тьфу… сакребле! Виола, аттандэ ан пе…
Но девушка не слушала. Она прижимала к уху «раскладушку» телефона и смотрела в пустоту, на тёмный экран; говорила отрывисто, нахмурив светлые брови. Французу между тем не нравилась выстраиваемая у экрана композиция, он ругался – подбежал, хлопая сланцами, сам расставил стулья. Снова не понравилось. Рассердился, схватил стул за ножку, отшвырнул в сторону; потом посмотрел на Виолу, на софиты, на ждущих фотографов и устало махнул рукой:
– Сэ ту. Говно! Лэнфлюенсе де бардак… Бон! Идите все. Не снимать сегодня. Виола… Идите!

Модель пошла за чёрную ширму – там она обычно переодевалась. Француз, обречённо почёсывая волосатую грудь, шатался по небольшой сцене, бормоча что-то себе под нос. Потом замер: он увидел Виолу, натянувшую черные лосины и надевшую черный лифчик. На аспидно-чёрном фоне изгиб ног, изящество бёдер, грация коленки потерялись; остался только промежуток талии с черной точкой пупка, голые плечи и… и очень белые, как мраморные, голые ступни Виолы. Белые на чёрном. С удлинёнными пальцами и тонкой, хрупкой, как фарфоровая чашка, пяткой. Гишар вдруг подскочил:
– Вау! Формидабль! О-ля-ля… Серж, Максим… О, сакребле! Сюта, сюта, идить сюта. Виола, аттандэ… Савтра, э демэн, говно – снимать нет, савтра – реал шоу…
Хрипунцов не стал досматривать то, как Гишар вытащил из-за ширмы полуодетую Виолу, посадил её на стул, как ставил босые ступни в позу, нервно пробегая по ним длинными, гибкими пальцами. Директор модельного агентства «Арт-Дизайн» отошёл от колонны, вставил в рот новую сигару – пятьдесят долларов, Доминикана! – и вышел через боковую дверь. Лестница на второй этаж; кабинет, обставленный такой же угольно-чёрной итальянской мебелью.

Француз, выжатый, как лимон – впрочем, как и вся группа ассистентов, которых он гонял, как сидоровых коз, и неистовствовал по каждой мелочи! – покинули павильон. Фотограф погрузился в «мерседес» агентства и укатил в гостиницу, на ужин; ассистенты пошли кто кофе потягивать в кофейню, кто – по пивку в ближайший бар.
Но им проще. Девчонкам надо смыть ту безумно яркую косметику, которую используют обычно «для камеры» – в душе или перед умывальником; глотнуть воды или зелёного чая – кому что нравится. Переодеться в казуальное; потом снова накраситься, но уже неярко, так, для приличия…
Виола как раз этим и занималась. Стянув лосины и верхнюю чёрную тунику, она смыла над раковиной остатки «боевой раскраски», выпила полбутылочки минеральной воды «Перрье», любезно презентованной Гишаром, – он употреблял только её! Просто посидела в полной тишине и неподвижности минут пятнадцать: стандартная процедура, чтобы успокоить занемевшие от напряжения и неудобных поз мышцы. Тут в их раздевалку из душа пришла Сабина, почти одногодка Виолы. Она снималась для «пляжной» фотосессии, с зонтиком, в шезлонге, и поэтому грим, имитирующий золотистый безупречный загар, пришлось смывать под горячей водой. Сабина даже внешне очень походила на Виолу. Те же пышные волосы, те же крупные локоны, только светлее, в мягкий каштан. Такие же зачарованные глаза, примерно того же оттенка. Тоже тонкая, стройная, воздушная. Девушка прикрылась дверкой своего шкафчика – хотя, кроме её товарки, тут никого не было! – и переодевалась. Оттуда, из-за металлической дверцы, донеслось робкое:
– Виол… А как тебе это удаётся?
– Что – «удаётся»?
Сабина помедлила. Вероятно, краснея.
– Ну, ты же вот стояла… совсем-совсем такая… голая!
– Да. И что?
– Так там же столько мужиков! И все на тебя пялятся! И наш… хозяин тоже.
Виола пожала худыми плечами – знаменитыми «вешалками», на которые можно наладить любой наряд.
– Фотографа стесняться вообще… непрофессионально! Ассистенты, осветители… Сабина, они такое видели, что это так, детский лепет. Ну а шеф… Хм. Да я даже не знаю. Шеф и шеф.
– Ну, всё равно… Я бы не смогла. Я-то в бикини и то комплексую немного.

Сабина приехала «из Горного». Раньше Виола думала, что это означает «из Горного Алтая», а потом разговорились, и оказалось – из совсем Богом забытого места. Даже не из самого посёлка Горный Тогучинского района Новосибирской области, затерянного в отрогах Салаирского хребта, а из какой-то Ермачихи, в пяти километрах от этого посёлка. Родители трудились на каменном карьере, и, конечно, ничего особо значимого этой девчонке не светило, но… но выиграла счастливый билет. Подруга сфотографировала дома, когда дурачились, примеряли разные одежды, а потом бухнула эти «фоточки» в Сеть Интернет. И Сабину увидели! Через месяц с небольшим она уже оказалась в Новосибирске, в модельном агентстве – о котором и помыслить не могла.
Сабина глупой не была, она была простенькой. И доброй, не ожесточившейся. И такой же наивной. В первых же разговорах зазвучало: Париж, показы, «Мисс Мира» и прочее. Её жестоко высмеяли. Сказали: ты потаскаешься сначала по городу, на всяких открытиях автосалонов и винно-водочных супермаркетов. Потом тебя подсунут под кого-нибудь толстого и богатого, ну, может, в Москву с ним прокатишься, и моли Бога, чтобы обошлось без нехороших приставаний. Затем последует череда вечеринок с «хорошими друзьями» хозяина, и только тогда, тогда, когда тебя будет уже воротить от шампанского, когда ты проклянёшь туфли на шпильках и налепишь миллионный пластырь на ноги – тогда что-то, возможно, и прочее…
Сабина была в слезах. Ей казалось, что путь к жизненным высотам будет и легче, и короче. Виоле хотелось утешить, и она сказала тогда:
– Сабина… ну а вот чего ты от этого всего ждёшь?
– От чего? От этого… моделинга?
– Да.
– Ну-у… славы. Больших денег! Очень, очень больших! – и девушка задохнулась. – И этого, где «Мисс Красоты Мира» дают! Короны.
– Эх, Сабина… корона-то штука тяжёлая. Давит. Ты подумай десять раз.
Уроженка Ермачихи хлопала глазами с только что наклеенными ресницами. Пролепетала:
– А ты тут… зачем?
– Мне просто это нравится. Фотосессии, красивые платья. И всё. А там – как сложится. Ну, ты не переживай! Главное – надеяться!
– Точно?
– Совершенно точно. Может быть… — Виола улыбнулась ободряюще, – и Париж скоро случится!

Сейчас она чувствовала, что Сабина ей завидует. Набросила на себя неяркое, но стильное платье, серое – купленное на первый хороший гонорар, заплела на тонких щиколотках ремешки босоножек. Сабина, натягивая узкие джинсы, проговорила:
– Вон, Гишар этот как тебя облизывает… А что он с твоими ступами делал?
– Стопами… — машинально поправила Виола. – Снимал. Наверно, в них что-то есть.
– Тебе самой разве не интересно?
– Сабина… надо проще к этому относиться, честное слово.
Проведя ещё раз по губам неяркой помадой, Виола покинула раздевалку-гримёрку. Если она о ком и думала с определённой тревогой, так это о Касабяне. И тем более – не думала ни о Гишаре, ни о Хрипунцове.
И о том, что у последнего на неё – свои планы.

…Хрипунцов опустился в большое кресло, равнодушно потрогал бумаги на столе. Сдвинул их в сторону, стряхнул пепел с начавшего обугливаться кончика. Дым сигары уходил в зев бесшумно работавшего кондиционера на окне. Из этого окна ему было видно, как Виола, закутавшись в норковую шубу – вечерами было ещё прохладно, а более лёгкую одежду не позволял статус! – в сопровождении двух охранников садится в темно-серый «мерседес» с четырьмя удивлённо-круглыми фарами. Он пропустил момент, когда в кабинете появился Эмих.
Начальник службы безопасности имел право входить в этот кабинет без стука. Вот и сейчас вошёл неслышно: щуплый, невысокий, в чёрном костюме и чёрной водолазке, остановился у стола, блестя пробором. Что у него с волосами – лаком он их покрывает, что ли?
– Виола уехала? – невнятно спросил Хрипунцов, перекатывая во рту сигару.
– Да, Павел Дмитрич. Я проследил.
– А Гишар?
– Поехали с переводчиком пить в «Интербар». Я им дал машину.
– Хорошо… — Хрипунцов откинулся на спинку кресла, вынул изо рта сигару и задумчиво посмотрел на её кончик, дымящийся крохотным Везувием. – Девочка-то наша сегодня, а?
– Вы о чём, Павел Дмитрич?
– За ширму не бегала, – задумчиво сказал директор, – голенькая стояла. Обычно, как Гишар крикнет, что снято, она требует все камеры на пол положить. Ни сантиметра обнажёнки без предварительной договорённости… Н-да. Что-то с ней случилось.
Эмих только кивнул. На его бледном худом лице прошла какая-то тень; он аккуратно вынул из пиджака диктофончик и положил его перед Хрипунцовым.
– Это что такое? Ну, нажимай ты воспроизведение, не томи.
Сначала из диктофона послышался зуммер телефонного гудка, потом усталый, приглушенный голос Виолы:
– Алло. Да…
– Виола, ты где?
– Я на работе.
– Опять?! Опять, да? Опять они твои титьки фотографируют?
– Я тебя умоляю… перестань.
– Нет, ты же мне обещала, а? Ты чё такое со мной делаешь?!
– Перестань, это уже не смешно.
– Тебе не смешно, а? Это мне НЭ СМЭШНО… Э, я тебе последний раз говорю…
В голосе человека, разговаривающего, временами пробивался сильный «кавказский» акцент.
– Он сказал, что ему нужны мои ноги. Понимаешь? Успокойся – я не голая фотографироваться буду.
– А как?!
– Босиком.
– Зачем?
– Ноги будут снимать.
– Э, я тебе их отрежу. Поняла – нечего снимать будет.
– Не ори на меня.
– Ты мне лапшу на уши не вешай. Не вешай, поняла! Я сейчас приеду…
– Меня увезут.
– Я тебя предупреждаю последний раз…
Директор засопел, перегнулся и широкой ладонью прихлопнул диктофончик, как таракана; тот умолк. Хрипунцов с раздражением посмотрел на начальника СБ:
– Ты бы разрешения хоть спросил! Это как называется?!
– Оперативная необходимость, Павел Дмитрич.
– Ага… мы её ещё только не подслушивали. Какого хрена? – он помолчал угрюмо, но потом спросил спокойным деловым тоном: – Ну, и что?
Эмих ходил по кабинету. Недалеко. Шажок раз – два обратно, два влево – два вправо. Привычка такая, Хрипунцов позволял.
– Это не первый звонок. Мы его уже пробили. Василий Касабян, сын Большого Армяна. Ведает «общаком», официально – спортклуб «Русь», директор. Она с ним познакомилась два месяца назад. Он требует, чтобы она бросила модельный бизнес… Я бы не пошёл на прослушку, Павел Дмитрич, но начались прямые угрозы, я понял по её состоянию. Она пьёт успокоительное.
Хрипунцов хмуро пыхтел сигарой. Ещё раз зачем-то передвинул по чёрной столешнице белые квадраты бумаг.
– Прогноз твой?
– Может быть «сочинский вариант», – одними губами произнес Эмих.
– Тьфу… Неужели он такой урод? Он же понимает, что его тут же вычислят. И бежать некуда.
– По нашим данным, он ищет профессионала. Со стороны.
– А что это будет? Кислота в лицо, как той дурочке из «МоделФикшн»? Или изнасилование?
– Что-то очень неприятное. По крайней мере, он говорил про ноги.

Директор кисло улыбнулся; обвёл взглядом кабинет и долго смотрел на изречение Дэвида Огилви – золотом по черному, в белой рамочке на коричневой стене: «В бизнесе нет длинных и коротких дорог, верных и неверных путей. Есть только те, которые приводят к успеху, и более никаких». Потом пошевелил большими плечами под тёмно-коричневым двубортным пиджаком, перекатил снова сигару во рту и обронил:
– Ладно. Пасти её надо сейчас… с удвоенной силой. Добавь ей охрану. Понял? И за Гишаром приглядывай. А то этот ревнивец и для него кислоты найдет. Уедет на родину с покоцанной рожей… Давай, иди, Фридрихович.
Адольф Эмих, из обрусевших немцев, кивнул и испарился в кабинете, будто бы и не открывая дверей. Хрипунцов же долго сидел ещё за массивным своим столом, жуя сигару, роняя пепел на бумаги, гарантийные письма и рекламную рассылку. Он размышлял. В принципе, и тот, и другой выход для него был оптимальным. Останется девка нетронутой – честь и хвала, он её продаст «Ред Старз» годика через два, выжав здесь всё, что можно… Вот эта вот затея с ногами – любопытно; у Гишара чутьё, мужик дурканутый, но международные премии за каждую фотосессию отхватывает. Угроза поднимает цену; значит, девку он задорого продаст. А если этот маньяк до неё доберется – кислотой плеснёт или ещё что – тоже неплохо; крик, шум, платить ей не надо: у них никакого контракта, всё на доверии. Но жест он сделает – тогда он её тоже продаст. Подешевле. «Экспресс-газете». Те любят такое смаковать. В принципе, получит всю сумму зараз: интервью, разворот, воспоминания, благотворительный счёт, «Помогите Виоле», всё такое… и денежки потекут.
Ну и хорошо.
Хрипунцов был прагматиком до мозга костей – поэтому сейчас вряд ли его можно было бы обвинить в жестокости.
Он просто всё просчитывал.

Новосибирск, Академгородок, через день, 15:00.
КАТЯ, СТЕЛЛА НИКОЛАЕВНА, БОРИС

Стелла назначила им встречу на излюбленном их месте – напротив газетного киоска на углу. Позвонив и сообщив Борису, Катя поинтересовалась:
– Какая будет форма одежды, маэстро?
– Обычная, – ответил тот. – А там посмотрим по обстоятельствам. Во всяком случае, подрезать ремешки теперь не надо…
Поэтому Катя одела давешнее платье с разрезами и накинула на плечи легкую накидку, которую ей привёз один знакомый из Японии – цапли, женщины с высокими причёсками и прекрасные замки в окружении сакур. Борис появился в костюме, в котором она увидела его первый раз, только галстука не было.
– О! Сегодня не при параде?
В ответ он молча достал и показал ей перламутровую бабочку-галстук.
– Ах, вот как! А что не сразу?
– Ну, я буду, как дурак, торчать на перекрёстке в бабочке… – усмехнулся он. – Да, я понял. Кто там, дескать, говорил, что не боится показаться смешным? Я говорил. Но всё дело в том, что не хочу казаться, я такой, как есть. Сейчас надену, милейшая…

Со светофора сорвался ярко-красный покатый микроавтобус; он резко развернулся и замер перед Катей и Борисом. Мужчина присвистнул:
– Ого! Американский микроавтобус! В городе пока всего три таких машины…
– Карета подана, – сказала из салона Стелла.
У неё был низковатый голос, к тому же с легкой хрипотцой. Стелла сидела за рулём, в экстерьерах нежно-кремового, с деревянными вставками под орех, салона и была такая же вся розово-кремовая. Только пол – пурпурный, кровавый… А её туника и юбка-брюки – невинные, светлые. Борис сел рядом с ней, а Катя – сзади, развалившись на мягком диване. После того как её спутник представился, поцеловав Стелле руку, Катя мечтательно сказала:
– Да… райское место у вас. Спальное купе!
– Располагайся, Катюша… Вам удобно, Борис? Вон там клавиши, можете поднять или опустить сиденье.
– Да, спасибо… Гм, а я вижу, что вы решили сделать мне подарок.
Стелла рассмеялась; автомобиль легко нёсся по Морскому, стремясь к шоссе.
– Я всегда вожу машину босиком, Борис. Как Франсуаза Саган… Чувствуешь дрожь педали, сливаешься с автомобилем. Так что это просто совпадение. Так выходит, вас интересуют психологические аспекты босохождения?
– Ну, так формулируется суть моей диссертации… – скромно улыбнулся он, одёргивая сиреневый пиджак.
– Я не удивлена. Мой друг в Риге занимается вопросом об украшениях в интимных местах… я имею в виду половые органы. И регулярно бывает в салоне-парикмахерской, где дамы выстригают волосы на промежности самым причудливым образом.
– Вот повезло мужику! – ехидно заметила Катя.
– Ну, сказать, что повезло… У африканского племени кумбра в эти органы вдевают целые ожерелья. Он поехал туда в командировку, заболел малярией и лечился четыре месяца. Истратил кучу баксов… Катюша, а как ты с Борисом познакомилась? Наверное, тоже шлёпала по лужам?
– Почти. Она до сих пор подозревает во мне одинокого маньяка.
– Она преувеличивает…
– Стелла Нико…
– А можно просто Стелла? И на «ты», хорошо?
– Хорошо. Стелла, мне Катя рассказывала про твою историю с туалетом.
– О, они ещё это помнят… Вообще-то подобных историй и у меня было в жизни много, и у моих друзей.
– Вот как?
Стелла обогнала «мерседес», резко гуднув клаксоном. Борис смотрел, как цепко держат педали её белеющие на фоне пурпурного ковролина ноги. Перехватив его взгляд, Стелла сказала:
– Я думаю, для ногтей там подходит бесцветный лак… или очень светлый. Всё остальное — это моветон. Ничего, что я сразу перешла к предмету разговора?
– Ничего, ничего. Ты обещала историю.
– А… ну да. Моя коллега по школе, Анна Сергеевна Рачковская, рассказывала, как её студенткой в восемьдесят четвёртом году послали на какую-то комсомольскую конференцию. А было это в здании Высшей партшколы – знаете, в городе, на Кирова? Ужасное здание, просто лабиринт Минотавра… И вот она подходит к зданию, входит в вестибюль… И смотрит на электронные часы. Обнаруживает, что её собственные отстают на целых полчаса! А через три минуты её доклад. Она вся на элеганте… в таком, комсомольско-партийном стиле: юбка, жакет, белая кофточка. Единственное, что дело было в августе и без чулок. Ну что делать? Она сбрасывает туфли на высоком каблуке, в которых маялась, пока шла до этого мавзолея, и бегом по коридорам. А коридоры длинные… Мраморный пол. Такие звучные шлепки подошвами получаются! Бежит. Люди навстречу попадаются, какие-то два комсомольца-добровольца даже бумаги рассыпали.
– Стелла, здесь круговое…
– Я вижу. В общем, долетела до зала, прорывается в президиум и бочком-бочком. А её уже объявляют. Она туфли под стол и босиком за трибуну: читать отчётный доклад вузовской комсомольской организации. В зале этого, правда, никто не увидел… Но в президиуме! Особенно, когда у неё зачесалась нога и она давай пяткой чесаться. Ай-яй. Вузовский парторг, когда она вернулась на место, только воды выпил из графина – целый стакан и, бледный, спрашивает: «Рачковская!!! Где твоя обувь?!! Что я товарищам скажу?»…

Они уже вырвались на простор Бердского. Пригород с набухающим небом мчался за окнами микроавтобуса. Катя, полулёжа на заднем сидении, уронила на кремовый пол туфли. Да, странная жизнь началась у неё!
– И что было дальше? – спросила она.
– Что? Через неделю вызывают на бюро райкома. Им уже доложили, что комсомолка Рачковская чуть ли не нагишом по Партшколе бегала. Как обычно, всё слухами обросло и домыслами… Разбираться никто не хотел. Влепили строгач за «подрыв авторитета»… Хотели исключить.
– Да ты что?! – воскликнул Борис.
– Ну, справедливости она добилась только тем, что вспомнила, что ещё в 25-году директива по Московскому РК комсомола предписывала всем, и комсомольцам, и комсомолкам, выходить на демонстрацию первомайскую исключительно босиком! В знак солидарности с мировым голодающим, разутым пролетариатом… И ведь выходили. Года два. Потом комсомолки не выдержали и нажаловались Кострову, что после таких демонстраций они по месяцу простудой болеют – май всё же. И инициативу прикрыли, но… на низах она ещё долго держалась. Вплоть до хрущёвской оттепели, кстати, на Красной Площади было запрещено появляться без обуви.
– Эх, время было… И за более невинные дела можно было столько схлопотать! Моя матушка рассказывала, как её подруга детства с треском завалила педагогическую практику. Это было в шестьдесят девятом году. Умница, эрудитка, очень правильная комсомолка… Провела урок. Идёт на комиссию. Её все хвалят. А потом поднимается инструктор горкома партии и говорит: почему вы это на уроке непотребщину несёте? Почему вы про грудь женскую говорите детям? Та в шоке: какая грудь, урок был на тему марксистско-ленинского воспитания. А потом выяснилось, что она пару раз сказала «бюст». Ну, бюст Ленина у них в классе стоял… Вот тебе и всё.
– А как говорить надо было?
– Фигура Ленина. Или «изображение»… вот как.
Они свернули за Матвеевкой; Катя вертела глазами по сторонам, изумляясь, что «роскошное место», о котором говорила женщина, находится в такой глуши. Но сразу за поворотом открылась аллея, обсаженная сосенками. Автомобиль красным облаком проплыл по ней и остановился перед террасой.

Теперь Катя поняла. Прямо от паркинга ковровые дорожки вели через мостики в палаццо под стеклянным колпаком. За палаццо виднелся бассейн, тоже под стеклянным куполом, за столиком сидели люди в плавках и бикини.
Стелла рассмеялась, выйдя из машины на мягкий ворс ковра.
– Вот куда я вас привезла… Ресторанный комплекс «Ра» – единственное место, где можно запросто ходить босыми. Бросай туфельки, Катюша.
– А мне? – смутился Борис.
– Мужчинам можно, – благосклонно ответила женщина, тряхнув чёрными пепельными локонами. – Тем более при бабочке… Иначе будет как-то бестолково. Пойдемте, кстати, здесь египетский антураж, и поэтому официантки ходят в туниках с одной обнажённой грудью. Как сестра Эхнатона. Так что без ханжества…
Она небрежно кинула ключи охраннику в шортах и матерчатых туфлях; тот отогнал машину в гараж. А Стелла пошла вперед, её юбка-брюки развевались, обнажая стройные тугие икры без малейшего намёка на волосинку.
Она выбрала место в самой глубине, где было уже полутемно – или же полуосвещено – и зальчик делился на маленькие кабинки. Появилась официантка. И действительно, это была высокая девушка с чуть раскосыми глазами, короткой стрижкой. Её очень загорелые безупречные ноги оказались босы, а левая грудь (правая была закрыта песочного цвета туникой сложного кроя) обнажена; сосок, выпуклый и острый, явно слегка подведен краской.
– Так… Борис! Коньячок? Отлично… Граммов триста «Хеннесси», пожалуйста, Мартини россо, бутерброды с икрой… Что-нибудь морское, лёгкое. А, Кать? Да, кальмаров, немного мидий… не сильно обжаренных, будьте любезны. И балычок свежий. Хорошо.
Заказ исполнили мигом. Стелла улыбалась, приоткрывая полоску ослепительных зубов. Слегка расстегнула кофточку – меж пуговичками ходила упругая молодая грудь. Борис вспомнил про «бюст Ленина» и некстати улыбнулся. Им принесли коньяк и мартини. Стелла подождала, пока официантка нальёт, дамам – мартини, Борису – коньяк, и тогда взялась за тонкую ножку бокала.
– Ну-тес, как говорил мой батюшка, зачнём… Превосходный напиток, правда? Задавайте вопросы или что у вас там.
– Вопросник, – мягко сказал Борис, передавая ей жёлтый конверт. – Тебя не смутит бумажная работа?
– Я же юрист – только с бумагами и вожусь. О-кей. А устно что-нибудь?
– Ну… меня интересует твоё мнение, как педагога, – Борис искоса взглянул на Катю. – Когда у них в классе кто-нибудь из девочек разувался, то мальчики как реагировали?
– Они всё время открывали нам дверь раздевалки на «физре», – с полным ртом сказала девушка. – Откроют и убегут.
– Ну, Борис, это очень просто. Видите ли, к тому времени многие из них и порнографию видели, и тайком кассеты смотрели. Но для них это было немного не то. Неживое, что ли… А тут рядом – одноклассницы. С одной стороны, такие доступные, за одной партой сидят. С другой стороны, всегда закованные сначала в форму… потом, уже когда всё это отменили, всё равно скрытые от всех взглядов. Поэтому даже миллиметр обнажённой плоти… их сверстниц, да еще одноклассниц вызывает определённый душевный трепет.
– Куницын говорил, что, увидев нас разувающимися, ночью они представляли нас раздевающимися! — снова вставила Катя.
– Совершенно верно. Это – жест. Жест многозначительный. В самом деле, что ещё они могли тогда увидеть? Бёдра, грудь? Нет, только ноги. И чаще всего ступню. Ступня превращается в некий фетиш, который, собственно, и служит трамплином для юношеских переживаний и ночных поллюций. А потом… Кстати, Борис, – Стелла посмотрела на него странным взглядом: протяжным и требовательным, – а вы сами в школе как к этому относились?
Тот положил вилку и утёр рот салфеткой; только потом задумчиво сказал:
– Я был, видишь ли, маменькиным сынком. И очень закомплексованным мальчиком. Поэтому в этих ситуациях меня привлекала, э… запретность этих мини-обнажений. Вернее, кажущаяся запретность. Но в моё время босиком «на физре» гарцевали только мальчишки, забывшие спортивную обувь. А им очень хотелось поиграть в волейбол…
– Вот-вот. Конечно, девяносто девятый – не шестьдесят девятый. И даже не восемьдесят четвёртый, – согласилась Стелла. – Но и ваши мальчики, Катя, тоже ощущали, что вы, девчонки, этим ломаете какие-то невидимые барьеры; то есть те барьеры, которые вам позволительно ломать. Кстати, среди педагогов идеологический пресс продержался чуть ли не до середины девяностых. Упаси Бог прийти в школу в открытых туфлях, да ещё с лаком на ногтях. Упаси Бог заявиться даже на практику в шортах… Подрыв авторитета, как я вам уже цитировала.
Она всплеснула руками.
– Слушайте, а может… искупаемся?
– Я сегодня не надел плавок, – отшутился Борис. – Шучу. Просто не хочется потом долго одеваться.
– А ты, Кать?
– Пока нет, Стелла.
– Хорошо, поехали дальше. Вопросы, вопросы… и ещё по мартини. Кстати, его делают из винограда, который в Италии давят своими чудными, голыми, стройными, смуглыми ногами молодые девушки, – рассмеялась она. – Так что пока мы в теме…
– Стелла, а вы сами любите это? – в тон своей собеседнице, до сих пор так и не решившейся перейти на «ты», что она сама же и предложила, спросил Борис. Стелла как будто только сейчас спохватилась:
– Я? Знаешь, Борис, у меня есть собака, Чарли. А живу я на самом краю Учёных… И вот утром, начиная где-то с середины марта, я выхожу с ней гулять босая. И иду до самого пляжа. Потом обратно.
– Прохладно же, Стелла, – удивилась Катя.
– Ну, не лето, конечно… Но ощущение-то каково: понимаешь, земля уже проснулась. Земля дышит! Эту энергетику очень чувствуешь.
– А как же поздней осенью…
– Нет. Тогда уже не хожу – уже с сентября земля мёртвая, она заснула.
– Хорошо, Стелла… Кстати, твой пример подтверждает мою теорию: чаще всего расстаются с обувью женщины с высоким образовательным цензом. Закончившие университеты или институты. Почему?
– Высшее образование и определенная интеллектуальная «обкатка» дают человеку… женщине возможность иметь более высокую самооценку. Меньше зависеть от приличий-неприличий и, соответственно, от предрассудков. Потом, эти люди опять же более тонки, чувствительны: биоэнергетика для них не есть миф.
– Да… хорошо.
Борис так и не закурил трубку. Пока; но внезапно из полутьмы выплыла полунагая грудь – принесли записку на крохотной карте с вензелем «Ра». Борис поскрёб бороду, извинился и исчез. Стелла молчала, глядя на Катю задумчиво.
Потом словно встряхнулась.
– Да… Вот что я тебе хотела показать. Раз уж мы говорим об этом, я тебе сейчас сделаю массаж. Дай-ка сюда свои лапки!
Катя, слегка хмелеющая, уселась поудобнее и вытянула голые ноги. Ладони Стеллы, прохладные, прикоснулись к ним и начали совершенно фантастические движения: поглаживания, легкие пощипывания, надавливания. Они мяли ступни Кати, как глину… Стелла что-то говорила, но долетало это, как во сне:
– У каждого человека свои эрогенные зоны… мало кто подозревает… очень много зон в области пятки… или пальчиков… что ты чувствуешь? Так вот и сходят с ума…
В голове шумело. На какую-то секунду Катя «включилась»: женщина сидела напротив, кофточка расстёгнута, и босые Катины ступни массируют её выпуклую, аппетитную грудь; кожа бархатится, большим пальцем Катя ощущает шероховатость соска. Глаза Стеллы прикрыты, одной рукой она прижимает её подошву к своей груди, а другой рукой… другой рукой добралась уже до Катиных трусиков.
В это время запел мобильный телефон – противно, требовательно. Стелла открыла глаза, достала раскладную коробочку. И бессильно опустила руки.
Только теперь Катя осознала, что вторая её собственная нога потерялась в складках юбки-брюк женщины, а пальцами она чувствует какую-то влагу. И главное – она отчётливо поняла, что эта голая подошва прижата к такому голому телу, совершенно лишённому белья, да ещё в самом таком интимном месте…
Боже мой, что она делает… Они беззастенчиво, можно сказать, «мацают» друг дружку на людях, и… и что ещё должно дальше произойти?!

Стелла молча освободилась от неё. Убрала касающиеся её тела ноги девушки. Чуть отодвинулась, грустно улыбнулась и взяла из пачки тёмно-коричневую сигарку.
– А твой Борис – очень разумный человек… – проговорила она слега сдавленным, но не потерявшим достоинства голосом. – Читай, что он мне прислал.
Катя вгляделась в буковки на экране:
СТЕЛЛА! ЛУЧШЕ НЕ ПРОБОВАТЬ С КАТЕЙ, У НЕЁ С ЭТИМ ВСЁ В ПОРЯДКЕ. Я УЗНАЛ: ОФИЦИАНТКИ ГОТОВЫ ЗА 300 ДОЛЛАРОВ. ИСКРЕННЕ ВАШ БОРИС.
Катя нервно рассмеялась. Села нормально, отпила мартини; Стеллу ей стало просто жалко.
– Стелла Николаевна… — осторожно сказала девушка. – Я ничего не боюсь. Я даже мало что поняла, что вы дела… Ну, то есть, я поняла, но… Неважно! Только я действительно этой… обыкновенной ориентации.
– Тебе легче, – усмехнулась бывшая «классручка».
– А когда это… Вы уже в школе были, – девушка с трудом выговорила: – лесбиянкой?
– Нет. Катюша, это следствие двух весьма неудачных браков – один с садистом, другой с алкоголиком. И то, что я обожаю ходить босой, к этому тоже отношения не имеет… Так получилось… Когда я вас учила, я ещё не была замужем… Ну ладно, извини. Забудем?
– Забудем, – с лёгкостью ответила Катя.
Стелла моментально переменилась. Запахнула кофточку на своей великолепной груди. А Катя подумала, что ей в какой-то момент даже понравилось её ощущать. Стелла решительно допила свой мартини.
– Ну что ж… Прекрасный вечер. Я заказала вам такси… чёрная «Волга» там ждёт, у подъезда. Нет, нет, я всё оплачиваю… Я ещё задержусь. А там, потом, передай Борису, что я обязательно заполню вопросник и передам ему. Эта интересная штука, и, если он соберётся публиковать результаты, я даже… я даже поищу денег на издание. Так что всё в порядке.

(продолжение следует)