ПИРШЕСТВО БОСЫХ (законченный вариант). Глава 6. Скандал по дороге

ИНТЕРМЕДИЯ СО СЛЕДОВАТЕЛЕМ.

Новосибирск, Прокуратура города.

ВАЛЕНТИНА ЛИТОВКА и ПОСЕТИТЕЛЬНИЦЫ

Валя себя ненавидела – именно за эти стаканы сметаны и пирожки. Последнее время позволяла себе такое только раз в месяц, а остальное время – овощной салат и компот из сухофруктов. Критерий – походка; тяжело перекатывая вес тела с одной ноги на другую, по коридору, Валя отметила, что идти легче. Тапочки почти не шаркают. Неужели худеет? Она дошла до своего кабинета и мельком глянула на скамью для посетителей. Две бабки. Одна – высокая, костистая, и суровая, как какая-нибудь вдова-казачка со страниц Шолохова; брови густые, сведены, прямой нос и седые волосы в пучок. Ух ты! Вторая же – божий одуванчик. Венчик серебряных волос, сама востроносенькая, на ней кофточка кружевная и юбка из бархата. Валя определила: зелёный бархат, очень редкий цвет – ещё ТЕХ времен. И, открывая дверь к себе, боковым зрением заметила себе: востроносенькая в босоножках белых на невысоком каблуке, с открытой пяткой и носком, но ноги у неё загорелые равномерно, без старческой белизны, без «куриной лапы»… На даче, что ли, она такой загар получила?

И уже в спину Валентина услышала почти хоровое:

– Валентинальинишна, а мы к вам!

Ей оставалось только сделать приглашающий жест.

Она уже поняла свой крест – это две бабушки-разбойницы, про которых только что рассказывал в столовой их пресс-атташе.

Поэтому глупо было бы с её стороны сразу отказывать бабкам в юридической помощи; пришлось сесть за стол, вежливо выслушать, завести бланк обращения граждан и, надев очки, погрузиться в чтение отпечатанных на принтере писем…

«…и было это, друг мой, мучительнейшим раздвоением личности. Одна её половина страстно хотела быть босоногой, бегать босиком всё лето – заскакивая в магазин, встречая знакомых, почёсывая ногу об ногу; быть таким голопятым и бесшабашным, крепким, как сорняк за забором. А другая половина видела в этом постыдность, невыносимо жалкими казались свои же голые ступни, и слово «голые» – да, не босые, нет, а голые – служило лейтмотивом, проволокой для нанизывания эмоций. Меня иногда посылали с какими-то мелкими поручениями к соседу, жившему через подъезд. Я выскакивал из скрипучих дверей… оглядывался. Микрорайон из девятиэтажек плавал в равнодушном и пустынном сиянии. И я, сбросив валенки, замирая сердцем, бежал босиком по снегу или холодеющему бетону у самой стены здания, пригибаясь под лоджиями. Всё существо внутри пело: на улице босиком! Да ещё зимой! Я безумно храбр! Я почти гол! Я… я… потом я возвращался и в подъезде обувал валенки. Миг наслаждения свободой миновал – начались будни.

И что ведь любопытно, дружок: мои родители, наоборот, приучали меня обходиться без обуви. Помню, мать вымыла пол… Он был деревянным и крашеным; щели в нем горбились потёками застывшей коричневой лавы…»

Валентина оторвалась от чтения. Тапочки раскалились – от духоты её крошечного кабинета, от её же быстро потеющих ног. Она ловким движением сбросила тапки под столом, прижав ступни к холодному металлу старого «несгораемого ящика», стоявшего под столом, и… и уловила такое же непонятное движение и седоволосой бабки.

– Чтой-то не то, Валентинальинишна? – ласково спросила та.

– Нет. Всё в порядке. Я сейчас прочитаю все…

«…и её ноги. У моей матери были отличные ноги. Хорошей крестьянской закваски – с большим пальцем правильной формы, чуть приплюснутым к концу, и массивным, плотно прилегающим мизинцем-болтиком. Она любила щёлкать семечки, лёжа на диване и выставив эти правильной формы и немалого размера ноги… И вот они на полу – тук-тук… Я на диване. «Походи босичком, сынок!» Но у меня крик и слёзы – а когда надо было пробежать в туалет по этому полу, то истерика. Отец хотел даже взяться за ремень…

И в то же время – когда их не было на работе, я НАСЛАЖДАЛСЯ. Надев старое трико – да, именно трико и с голыми ступнями мне нравилось, так было СТЫДНЕЕ, в майке, я, крадучись, выходил в подъезд. О, эти каменные ступени! Лифт скрежетал рядом, в шахте, – я обмирал. Самым кайфом было прошлёпать босиком по этой лестнице дальше – выше или ниже этажа. Спуститься на первый и постоять на мокрой от льда и растаявшего снега поверхности – у самой двери на улицу. С ужасом, что вот-вот она откроется и меня УВИДЯТ! Но я этого ждал. И первый раз всё произошло, мой друг, не как у нормальных людей. Я бродил босиком по подъезду в краткие полчаса, когда отец ушел за пивом… Я спускался вниз, и тут – и тут из-за лестничного пролёта вышла наша соседка. Эта была женщина в возрасте «тридцать с чем-то», с яркой – и, наверно, безвкусной косметикой, с грубоватым, но очень женским лицом… лицом самки. Я слышал немало разговоров матери и отца, что эта женщина без конца водит к себе мужчин, что от неё пахнет вином и что до полуночи там за стеной – разгул. И вот это воплощение бесстыдства и разврата шло на меня… Но этого мало: она шла почти босиком. Она шла в колготках – поэтому и бесшумно, она держала узкие туфли с острыми носами в руках. Я вжался в стену. Она меня ВИДЕЛА! Но, кажется, не заметила – ибо была пьяна; меня коснулся сложный орнамент её запаха: терпкие духи, женское тело – пот и вино.

Она поднялась выше – к нам на площадку.

И в мою память врезались её ступни – узкие и длинные, как лист алоэ, коричневые – в телесном оттенке колготок – и невероятно гибкие, трепетавшие, словно флаг на ветру, от узкой пятки до кончиков её худых пальцев. Это были не ступни – это были руки обезьяны…

И как бы ты, дружок, по своей наивности ни предполагал бы иного конца, но я – двенадцатилетний подросток, стоя босиком и в трико в подъезде, в этот момент кон…»

– Уфф!

Валентина подняла глаза на бабок. Потом рассеянно посмотрела на большой новый сейф, пыльную кофеварку на подоконнике и кипу сизых папок. Самое трудное сейчас. Женщина аккуратно сложила листок обращения в папку с такой же, только невыгоревшей сизой обложкой и потянула из квадратной коробочки листочек с подписью: прокуратура, старший следователь и пр.

– Ну что ж, гражданки… – она, щурясь в написанное, с трудом назвала их фамилии. – По существу вашего обращения я могу вот что вам сказать: оснований для возбуждения уголовного дела я не-ви-жу.

Те переглянулись возмущённо, но без удивления – видимо, ожидали чего-то вроде этого.

– Нет, вы послушайте, – начала пучковолосая.

Валя набрала полные лёгкие воздуха, сильнее прижала горящие ступни к крышке ящика и заговорила тем самым «металлическим» голосом, которым раскалывала подозреваемых:

– Согласно нормам права, данные письма не содержат конкретной угрозы конкретному лицу – раз! Данные письма не обращены к какому-либо конкретному адресату, в частности, к кому-либо из вас – два! Что касается обещания прислать мизинец, то это вообще из области горячечного бреда. Данные письма являются, если так говорить, очень плохим литературным произведением, рассчитанным на…

Она это говорила, а в голове неслись нехорошие мысли: вот одна бабка побелела… чёрт подери! Ещё сейчас «скорую» придется вызывать! Роется в сумочке – наверно, корвалол достаёт… Нет, жестяная коробочка с дурацким, прочно забытым словом «Монпансье АЖУР». Открывает…

Валя сделала паузу, речь её замедлилась, как со скрежетом останавливается метропоезд перед прыгнувшим на его страшные рельсы – и в эту паузу вклинилась старушка в кофточке, дрожащим голосом:

– Что ж вы говорите такое… угрозы… Вот смотрите, что он, маньяк этот, мне сегодня утром прислал!!!

Она положила коробочку перед Валентиной, и та, будучи бывалым человеком, инстинктивно отшатнулась. Аккуратно упакованный в целлофан, лежал в коробочке мизинец человеческой ступни – маленький, изогутный, с трогательной шишечкой мозоли.

У кого-то довольно тщательно ампутированный.

 

НОВОРУССКАЯ ИНТЕРМЕДИЯ.

Новосибирск, Центральный район.

САВЕЛИЙ, КРЫСЯ и НЕИЗВЕСТНЫЙ.

– Да где ж я вам менять бу…

Савелий сузил глаза. Он умел так делать: главное – язык к небу прижимать, плотно-плотно, чтобы он расплющивался в мокрую лепёшку… и тогда уголки сами собой сходятся, и становится узко-узко в глазах, аж режет, но на людей это впечатление производит. Будто они невзначай заглядывают в танковую бойницу. Тем более, если на тебя через бруствер прилавка прищуривается такая вот почти двухтонная туша в малиновом – ставшем притчей во языцех – пиджаке.

Девушка-кассирша ойкнула. Ещё бы – на стрелках, бывало, пацаны даже стволы роняли от такого зрелища! Ойкнула и выскочила из-за прилавка с пачкой зелёных бумажек, которые ей дал Савелий; побежала по коридору супермаркета «Калининский», выложенному плиткой, к обменнику, торопилась. На середине этого коридора синяя резина дешёвых тапок лопнула со звуком вылетевшей пробки.

Как раз так должна вылетать пробка «Veuve Cliquot» по цене $1450 бутылка, которую только что приобрёл Савелий.

…Он расхохотался. Так была нелепа фигурка девушки, которая склонилась над испорченным тапком – и её профиль в силуэте освещенного коридора, и розовая пятка с темной полосочкой грязи, накопившейся за день; и куриный отстав небольшой, неуклюже-худой желтоватой ступни, которая смертельно боялась коснуться не более грязного, чем эта кожа, пола – пока девушка, стоя на одной ноге, пыталась каким-либо образом вернуть тапок к жизни. Однако это было его ошибкой. Он посмеялся – и этим смертельно обидел её. Продавщица оглянулась – жалкая судорога прошла по лицу, но тут же исчезла. В следующую минуту она резким движением сбросила с ног тапки, ещё одним, ловким, сунула их в коробку для чеков на соседнем прилавке и, высоко подняв голову, пошла к обменнику. Савелий поперхнулся слюной, пробормотав:

– Вот сука…

Он прочувствовал всё значение этого жеста – не дурак. Мол, пошёл ты на хрен, и я вот – положила на тебя, с прибором! Сейчас это было явно некстати, и Савелий злился. Последнюю неделю спит по пять часов в сутки, на рукаве – тёмное сальное пятно, на фуршете у Мавродика опять в икру залез! За капиталку на СТО две штуки «зелёных», а на «крузере» задний мост воет все равно… Хохлов оффшор в отчётности скрыл, гнида, ворует, поди; бабки эти тогда в коттедже объявились – чёрт, так ведь полы так и не дотёрли, где сейчас ещё работничков искать?! И Крыська выбирает туфли уже час, он уже успел отыскать шампанское за нормальную цену, чтоб пацаны не обсмеяли – а она всё там, в «ЗЭО», Зале Элитной Обуви. Из мрачной задумчивости, выразившейся в надувании кулаков в карманах чёрных брюк, его вывел стук… нет, не каблуков, а твёрдых пяток по полу. Продавщица, худенькая девушка с удивительно рыжими волосами, возвратилась за прилавок винно-водочного отдела. С подчёркнутым равнодушием выложила в пластиковую коробочку пару песочного цвета сотенных и звенящую горку мелочи.

– Ваша сдача, пожалуйста.

– Себе возьми. На тапки! – буркнул Савелий и начал отворачиваться от прилавка.

Он ещё заметил: она побледнела. И каким-то машинальным движением наклонила пластиковую тарелочку. Спокойно опорожняя её за прилавок. Под ноги Савелию. Медная дребедень запрыгала под шестисотдолларовыми ботинками и четырехсотдолларовыми брюками… Бизнесмен резко обернулся, зажав длинное, тёмно-оливковое тело бутылки в руках:

– Ты чё делаешь, а?

— МУСОР ВЫКИДЫВАЮ, – дерзко и чётко ответила она. – Сейчас подмету!

Савелий ПОНЯЛ. Вот, значит, что его чаевые – мусор. Он открыл было рот, испепеляющим – но не суженным взглядом разглядывая эту наглую продавщицу с конским хвостиком огненных волос, но тут сзади послышалось:

– Котик, мне хорошо эти?

Он снова обернулся – только уже от прилавка. И воззрился на Крыську. Она стояла в проёме секции, уперев в осиную талию, обтянутую платьем, свои жерди-руки и по-сволочному выставив вперед длиннющую – что называется, от ушей – ногу. Нога оказалась обута в туфлю из чешуйчатой кожи цвета персика и с загнутым верху носком. Волосы её, крашенные иссиня-черным, мокрыми сосульками лежали на бледных плечах, а глаза – зелёные с лукавинкой – смотрели нагло.

Савелий взорвался. Но незаметно. Хрюкнул носом и сказал голосом, которым обычно говорил только с банщиками:

– Нутыбля, даешь! Как Хоттабыч!!!

И повторил с особой интонацией:

– …прям Хат-табыч!

Это могло быть опрометчивым шагом. И Савелий это знал. Но удержаться… Нет, это вряд ли! Победная улыбка, в толще которой уж прорезывались тоненькие, словно трещины на апрельской льдине, морщинки раздражения, играла на его лице по выходе из магазина.

Савелий плюхнулся на переднее сиденье «крузера» нежно-оливкового цвета (Крыська выбирала, модница) и мрачно сказал шофёру:

– Гони, Вась.

Хотя «гнать» никуда нельзя было, и шофёр – вымуштрованный худощавый мужик с седеющими волосами – только сдержанно приподнял бровь:

– Христину Николаевну не будем ждать?

Савелий ничего не ответил. Он молча шарил по карманам, отыскивая пачку «Парламента» и зажигалку. Нашел почему-то пачку длинных «лайтс»; сломал сигарету, выбросил – неловкие они, эта длиннота! Первый клуб дыма, выдохнутый его крупным, жадным ртом, совпал с кавалерийским грохотом каблуков: Христина Николаевна, а в просторечии всё больше – Крыська, покинула магазин и села в машину.

– Вась, гони!

Но тот завёл мотор, мерно рокотавший впереди, и опять показал бровью на панель.

– Дверь эта, короче…

– Что, милый?

– Дверь, говорю, бля, захлопни! – взорвался Савелий. – Сильнее! Гони, Вася!!!

Большая машина рванула с места, как паровоз, простоявший век в тупике и снедаемый железнодорожным честолюбием; в салоне же Крыська выпустила первую свою пулю:

– Что, кому-то член прищемили? Орут-то как…

Савелий промолчал. Он насупил брови и смотрел прямо перед собой, раскаляя взглядом унылые ландшафты улицы Аэропорт.

– Между прочим, котик, –- ядовито заметила сзади Крыська, – я где-то читала, что длина члена мужчины обратно пропорциональная длине дула его пистолета… Мне кажется, у тебя что-то не то с моими туфлями. Ты реагируешь на них, как на это дуло… пистолета!

И это Савелий ей простил. Он увёл… а точнее, увёз её с четвёртого курса истфака. Прямо со студенческой вечеринки, куда его затащили друзья, делавшие бизнес на написании курсовых, – Савелий зелёным был тогда ещё, на обмене баксов сидел… Когда кто-то кинул идею «на слабо стриптиз!»  и все долго ржали и перепирались, она полезла на стол первая… первая. Савелий это запомнил. Танцевать. И как сняла кофточку, туго обтягивающую груди – а они вылетели сразу двумя солнышками с розовой сердцевинкой и запрыгали; и как трусишки рухнули в салат «оливье», покрыв собой незамерзающую снежно-сметанную горку. А они орали: давай, давай! Хотя видели уже её выстриженное в форме звездочки лоно; она говорила, что оно как у герцогини Беррийской – кто такая на хрен, хрен её знает! – хотя… Осталось снять только туфли. Савелий помнил этот замедленный жест, снятие с пятки, и томное движение руки, и как ступня бесконечно долго плыла к залитой вином скатерти. А когда она швырнула в зал и вторую туфлю, эта сволочь, в очках, в галстучке, с такой затаённой, гадливой и совершенно детской улыбочкой подсунул под её босую, беззащитную пятку хрусталь. Крик. Хруст. Кровь, брызнувшая на салфетки. И Савелий, в котором проснулся звериный инстинкт, в котором восстал САМЕЦ, рванулся, опрокинул стол, хотел вцепиться пальцами в горло этому хлюпику, да ведь ушёл, гнида. Он увёз её на своей «Тойоте», тогда ещё раздолбанной, старой, в приёмной «скорой» сунул доктору полтинник баксов и прошипел:

– Чтоб с её пятки крем-брюле можно было кушать, по-ал, медведь?! Как с фарфора…

В общем, всё это было. Но с течением времени сильно изменилось. Впрочем, ведь не только это изменилось, а так, подходя философски, весь мир. Даже вон, гаишники на Первомайке, у моста, нынче косоротились от долларовой двадцатки. Да, всё течёт, всё изменяется. Была Христя – стала Крыська.

– Между прочим, у меня это последние туфли! – выкрикнула она сзади. – И если я ничего себе на этот сезон не найду, мне придётся ходить БОСИКОМ! Ты слышал?!

Если бы Господь Бог её слышал, а не Савелий, то он, наверно, завалил бы страдалицу кучей разномастной обуви. Но, видимо, там, наверху, никого не тронул пафос этих слов. Савелия тоже, потому, что в этот самый момент зазвонил мобильный телефон; достал, прижал к уху, в трубке голос с хорошо знакомым акцентом проговорил:

– Э! Привет, чёрт.

– Привет… Кас, ты где?

Партнёр не успел ответить: Крыська сзади принялась царапать стекло двери, пытаясь её открыть и подвывая: «Я выпрыгну! Пустите меня!» Отняв от уха коробочку «Моторолы», Савелий обратился к водителю:

– Вася, открой ей окно, пусть подышит…

– Я тебя не понял, – ответила трубка. – Зачем мне твое окно?!

– Это не тебе, Ка…

В этот момент цепкая ручка, унизанная перстнями и кольцами, вырвала телефон из сильной, но неуклюжей клешни Савелия. «Моторола» полетела в окно и жалобно каркнула, ударившись об асфальт.

– Ты чё творишь, сука!!!

«Крузер», обладавший не менее совершенными тормозами, чем его центральный замок, как вкопанный встал на обочине; мимо, обдав его тугой волной рёва, пронеслись две иномарки.

…От «Моторолы» остались только цветные осколки, ясно доказывающие, что ни одно изделие рук человеческих не сравнится по прочности с тем, что мы делаем всё-таки не руками; поэтому Савелий не кинулся на проезжую часть за остатками мобильной роскоши, а всего лишь прижал к дверям успевшую выскочить из машин Крысю: та воспользовалась отключением центрального замка. Она выла:

– Я тебя ненавижу-у-уу!

Он же шипел:

– Заткнись. Дура! Заткнись. Люди смотрят!!!

И запихивал, запихивал её обратно в машину, руками, ногами, всем, чем мог.

Да, люди смотрели. Дачники, возвращавшиеся с родовых поместий в Заельцовском бору с вёдрами огурцов и торчащими фашинами лука, с немалым интересом наблюдали за спектаклем – будто на их глазах снимали очередную серию нового скандал-шоу. Внезапно Христина Николаевна совершенно чётко заметила:

– …ненавижу-у-урод! Ай! Ты мне ноготь сломал на мизинце. И каблук на правой ноге.

Это почему-то взбесило Савелия более всего. Практичность пробилась в ней сейчас явно некстати. Он зарычал. Рывком, за ноги, закинул её на заднее сидение машины; содрал туфли с искалеченным каблуком и швырнул этот подарок судьбы в сторону группки дачников с криком:

– Да задавись ты!

Дачники, дрожа в мареве раскаленного воздуха, кинулись врассыпную, но тотчас броуновское движение человечьих молекул преобразовалось в жестокую битву за двери подъехавшего автобуса. На левой стороне синел Заельцовский бор, прятавший в своей густоте дачи, обкомовские коттеджи и могилы старого кладбища, а слева скашивали на дорогу лохматые края щербатые крыши частного сектора. Оливковый джип постоял, потом газанул вперёд, хотя по логике движения к загородной даче Савелия ему надо было сворачивать налево…

– На старую дорогу! – по-волчьи клацнув зубами, приказал Савелий.

Через два километра, после мостика, «крузер» спрыгнул большими колесами на грунтово-гравийную дорогу, бойко застучавшую камешками по днищу и крыльям. Василий, водитель, и ухом не повел: машина-то не своя, а шефа… Савелий сдернул с шеи галстук и выбросил тоже в окно – со злости.

Еще через два километра, у ржавого остова совхозной сеялки, джип остановился.

Распахнулись дверцы.

У Савелия ноздри раздувались, как у быка.

– Член маленький? Дуло большое?! – свистящим, самоварным шёпотом спросил он. – БОСИКОМ тебе придётся ходить?!! Вот и ходи! Выметайся!

Христина Николаевна, в переливающемся платье цвета морской волны, подхваченная его сильными руками, в одно мгновение оказалась на твёрдой земле. Огляделась вокруг сквозь слёзы. И её глаза, в ореоле размазанной туши, расширились от ужаса: вокруг, по обе стороны, простиралась обычная российская грунтовка: пыльная, острокаменная, выжженая. Савелий поехал к коттеджу по строящейся дороге, а не по той асфальтированной глади, что проложил сам. И как бы ни хотела сейчас девушка добраться до своей любимой джакузи, до каминного зала с мягчайшим ковром на полу, до бильярдной с золочёными киями и спальни, пропитанной ароматами дорогих парфюмов – ей пришлось бы топать по этой грунтовке три километра что туда, что обратно. До спасительного асфальта. Босиком.

Дверцы снова хлопнули, как врата ада. И «крузер», пыля, умчался вперёд по дороге.

 

О, как ей трудно дались эти метры! Первые метры. Её нежная кожа подошв, над которой каждый месяц работали две педикюрши и один массажист, а также лаборатории Гарнье и всё лучшее, чего она была, вне сомнения, достойна, возопила от страданий. Каждый камешек впивался в пятки тысячью игл. Каждый щебёночный разлом казался многолезвийной бритвой. Ей хотелось пить. Ей хотелось упасть. Она ковыляла по щебёнке, устав вскрикивать от боли в босых ногах. О, если бы кто-нибудь… Но за полчаса этой Голгофы мимо неё промчался только рыжий от пыли молоковоз с надписью на грязном борту: «СУКИ». И всё!

Она уже закрывал глаза, готовясь умереть. И вдруг шорох гравия под голыми ступнями усилился; и был это не её шорох, а просто рядом затормозила иномарка. Белая, низкая двухдверочка – не новая, но прилично выглядевшая лайба. Водитель, мужчина средних лет, с бородкой, в очках, смотрел на неё приветливо:

– Девушка… Вас подвезти?

– Вау! – только и сказала Христина Николаевна, падая в его машину, как в объятия.

 

Новосибирск, Академгородок, вечер того же дня, 21:00.

КАТЯ, СТЕЛЛА НИКОЛАЕВНА, БОРИС

Стелла всё-таки слукавила насчет такси – Катя поняла это, когда уже шла по приятно щекочущим подошвы коврам к машине. Сначала она подумала, что от мартини у неё кружится голова и не фокусируется зрение; но уже вблизи сообразила: чёрная «Волга» была удлинена на тридцать сантиментов, и за перегородкой располагался уютный салон с диваном и столиком-баром. Следовательно, Стелла Николаевна прислала не просто какое-нибудь такси, а роскошный лимузин, обслуживающий, наверное, её коллег по работе…

Они погрузились в серо-коричневое нутро, в оазис мягкой кожи, деревянных вставок. Девушка что-то вспомнила, когда автомобиль уже заскользил по дорожке, потянулась было к двери, но усмехнулась и откинулась на подушки: Борис, разжигавший трубку, обеспокоился:

– Что-то не так?

– Я, – пробормотала Катя, – забыла туфли у нашей Стеллы. В машине. А это, как ни смешно, тоже мои единственные приличные босоножки.

Борис хмыкнул, достал бумажник из черной кожи и отсчитал ей четыре пятидесятидолларовые бумажки. Протянул.

– Это что?

– Это гонорар за Стеллу.

– А почему…

– Потому, что она передала мне через официанта ровно две тысячи баксов, – равнодушно сказал он, смотря в затемнённое окно: они выезжали на переезд, машина повернула к Городку – видно, водитель получил указания, куда везти, – и присовокупила, что от моего вопросника получила физическое наслаждение…

– Ты за нами следил?

– Почти так. Я её вовремя остановил?

– Да!

— Хорошее место. Здесь у этих девушек с одной голой грудью всегда есть готовый к связи сотовый. И им совершенно всё равно, кто чем тут занимается… лишь бы было в пределах приличий.

– Значит, ты… — Катя задохнулась. – Ты всё это специально подстроил?! Ты… ты меня проверял? Соблазнит ли она меня?

– Сначала ты скажи: тебе на секунду хотя бы было приятно?

Девушка глянула за стеклянную перегородку, размывающую фигуру водителя – серьёзного пожилого мужика в строгом костюме. А если он… Ай, наплевать! Стиснула зубы.

– Да! На секунду! Но я под градусом была!

– А если бы ты в итоге оказалась у неё в постели?

– Мне бы было стыдно, дурак! Потом!

– Есть много вещей, за которые человеку может быть стыдно… – он смотрел, прищурившись, как сквозь неё. – Но есть судить с философских позиций, это необходимый жизненный опыт. Главное, чтобы не было такого, за которое было бы страшно.

– А у тебя было?! За что потом стыдно?!

– Было. Но я же живой.

– Козёл! – выпалила девушка единственное приемлемое слово, впрочем без той обычной злобы и ненависти, с которым его говорят.

Борис только цинично усмехнулся.

– С точки зрения психолога – нормальная, прогнозируемая реакция.

Катя замолчала. Вытянулась на сиденье, протянула босые ножки к столику, на соседние полукреслица. Задумчиво разглядывая их, спросила:

– Ну… и как тебе Стелла? Прошла проверку?!

– Я проверял на самом деле больше её… Свёл вас вместе, да.

– Нет, как? Ты доволен?!

– Нормально. Я люблю лесбиянок, – признался Борис.

– А гомосексуалистов?

– Видишь ли, что лесбийская любовь, что гомосексуализм одинаково бессмысленны и аномальны. Это тупиковый путь эволюции, это секс без результата. Но лесбиянки всё-таки красивее. Эстетичнее. Тем более, как сказал кто-то, лесбийская любовь – это наиболее рафинированный секс, очищенный от примесей «люблю-не-люблю».

– Да… она действительно не была такой, когда нас учила. У неё, кажется, был даже какой-то жених, то ли физик, то ли…

– То ли лирик, – хмыкнул Борис, – Что ж, она была молода и романтична. Два неудачных брака запросто лечат от любой романтики. Я много чего узнал о ней, готовясь к сегодняшней встрече.

– Борис…

– Да.

– Я всё-таки не понимаю… Спасибо, конечно, за деньги, но… Но зачем мы всё это делаем?

Он пыхнул дымом. Это облако, едва разлившись по салону, было подхвачено вихрем невидимого кондишена и рассеяно бесследно, остался лишь запах ванили и шоколада.

– Зачем? Вот смотри: первые же две попытки выяснить, что стоит за простой любовью ходить босиком или нелюбовью делать это, дали нам результат: мы выявили одну деформированную психику, синдром неудачного полового акта в юности, и одну перверсию – лесбийского характера.

– Но зачем?

– А тебе неинтересно узнавать подноготную людей? – резко спросил он. – Обычным способом, идя по пути классической психотерапии, на это мне потребовались бы месяцы. А тут – молниеносно.

– Ты любишь исследовать людей?

– Я люблю их наблюдать.

– Боже мой, – пробормотала Катя. – Короче, я поняла: если девушка любит пошлёпать босой по лужам, она либо шизанутая с юности, либо лесбиянка. Но я-то как? У меня ни того, ни другого… Чёрт возьми, я просто это люблю.

Борис посмотрел на неё с нежностью, странноватой для жеста холодного расчета в долларах – недавнего.

– Ты у нас просто самый чистый и эмоциональный тип. В том-то и дело, что ты просто это любишь… Не отчего-то и не за что-то, ты просто любишь это делать. Таких мало.

Автомобиль остановился; Катя не поняла сначала – пока Борис не отворил ей дверь «Волги».

– Ваша остановка, сударыня. Общежитие! – громко сказал он.

+Катя выбралась на тёплый шершавый асфальт. Постояла, инстинктивно почесав щиколотку пяткой – опять! Спросила:

– Не зайдёшь на чашку кофе? У меня не дворец, конечно.

Что она делает? Что?! Зайти на чашечку кофе. А потом – они сядут на её шаткую кровать, их головы сблизятся, губы соединятся и… и начнётся. Подруга, скажи откровенно себе: секса хочется? Хочется. Последний раз он был с одним аспирантом, полгода назад почти, на новогодние праздники, – чёрт, хорошо было, сладко; но так мимолётно, да и чувствовала: используют, ненадолго. А потом этот долгий перерыв, сессия, поездка домой на зимние каникулы, новый семестр, заботы, да и просто – не на кого было глаз положить.

Молодое тело девушки этого хотело; голова – осторожничала. А душа – то туда, то сюда. Он же наверняка великолепный любовник… В конце концов, убудет ли ей от этого? Нет. Презервативы есть в тумбочке у Селены, навалом. И сама Селена, и девки знакомые сколько раз этим в их комнате занимались… Как он смотрит на её голые ступни! Жадно, это видно. Жадность эта – как пламенеющие от порыва ветра, под пеплом равнодушия, угольки костра. Она нарочно переступила ногами на асфальте.

– Увы, — серьёзно ответил Борис. – Предложение роскошное, но мне нужно забить Стеллу в компьютер. Дать ей полное психологическое описание. Анамнез тот же…

– Что?

– Анамнез. То, что было до того, воспоминания. Ну ладно, пока. Позвоню.

И он, улыбнувшись ободряюще, блестящий, в бабочке, франт чёртов, захлопнул дверцу. Катя успела услышать, как он склонился над небольшим окошечком с переговорным динамиком и сказал:

– А теперь меня на Морской, будьте добры…

 

ИНТЕРМЕДИЯ С ЛЮБАШЕЙ.

Новосибирск, Академгородок

Люба была счастливым человеком. Каждое утро дарило ей радугу. Оно могло быть свинцово-серым, с хрустящим ледком на ночных лужицах, а могло быть в завесе дождя; а могло быть ломающимся жёлтыми кусками. Как развесное сливочное масло. Радуга была с ней всегда; неподвластная погоде, она приходила к ней от тех, кто не умел радуг чувствовать.

Каждый шаг босиком рождал внутри ощущение цвета.

Наверно, как и её полутаксе Грете, которую она выводила гулять каждое утро.

Иногда Люба даже задерживала дыхание, пытаясь задержать это ощущение цвета, увидеть его оттенок – собрать в невидимый тюбик и положить в особый ящичек этюдника, на будущее. Вот на ней джинсовый сарафан – она любила прикосновение грубоватой рубчатой ткани к обнажённому телу. Лифчиков никогда не носила, с её безгрудостью – нынче модной – они выглядели авоськами пенсионерки; нет, лучше пусть дышится легко и джинсовка слегка трёт соски груди. Вот под ногами ступени девятиэтажки. Холодные и гладкие, прижимаешься к ней всей подошвой, всей пяткой – и прохлада камня ласкова, это соответствует серо-бирюзовому. Она любила подбирать цвета, рисовать и возиться с фотографиями в графических редакторах, когда ещё могла работать на компьютере… Ступени хлопают по босой подошве – хлоп, хлоп, стук пятки – как приглушенный шлепок шмеля с размаху о лист. А на ступенях подъезда – Грета, ко мне! Грета, сидеть! – тоже бетон, но его шероховатая кромка меняет цвет в серо-голубой, с затемнением. Чувствуешь подушечкой большого пальца крупинки песка и даже обронённую кем-то спичку. Потом идёт асфальт, метров сто пятьдесят – и босые ноги любовно гладят его трещинки; сквозь некоторые пробивается трава, щекочущая кожу. Это уже оттенок жёлто-коричневого с зелёной, такой извилистой прожилкой. Но мокрый асфальт дает густую синеву, приятную, когда голой ногой шагаешь по луже и тепло этой воды, вместе со скользким донцем её, с грязевой плёнкой, обволакивает ногу и прокатывается водопадиком по верху ступни. А ранней весной, когда она ходит с Гретой по ломающимся лужам, по ещё не совсем растаявшему ледку на пляж, этот цвет – прозрачно, ослепительно голубой. Потом лесная тропинка – малиновый. Густой, до черноты густой, как её пятки, и ласковый, позволяющий себя прижимать, это своеобразное тело земли, любящее массаж босыми ногами. Трава перед линией электрички – это зелёно-желтый, сочный, с покалыванием хвоинок и шишки, упёршейся между указательным и большим пальцами – прямо в ложбинку; камень железнодорожных путей – бело-красный, такой остро покалывающий, пахнущий металлом. И жёлтый, золотой, ослепительный – это раскалённый асфальт пляжной лестницы. Уже горячий, уже с утра вобравший в себя силу солнца…

По возвращении радуга раскручивалась в обратном порядке.

А потом приходили звуки и мысли; потом Грета мирно спала у двери, наевшись мясных обрезков тети Клавы и нагулявшись. А Любаша садилась за мольберт. Босые ступни соединить, чтобы чувствовать их тепло, чтобы ощущать КОЖУ – будто два электрода, дающие искру; и то же напряжение в руках, пальцы которых находят тюбик, вдавливают краску и скользят по натянутому холсту. Холсты каждую неделю натягивал дядя Вова, добрый, хотя и сильно пьющий слесарь с седьмого этажа.

Любаша не пользовалась кисточками – она создавала свои рельефные картины руками, размазывая краску пальцами и с феноменальной точностью определяя слой мазка и даже – необъяснимо! – оттенки цветов.

Знающие люди, часто покупавшие Любашины картины для своих особняков, уверяли, что рисует эта девочка, ослепшая в двадцать лет, просто бесподобно; гораздо лучше, чем иные зрячие – кистью.

(продолжение следует)