ПИРШЕСТВО БОСЫХ (законченный вариант). Глава 10. Маньяки рождаются у воды
ИНТЕРМЕДИЯ СО СЛЕДОВАТЕЛЬНИЦЕЙ.
Новосибирск, Новосибирская медицинская академия, кафедра судебно-медицинской экспертизы. Понедельник
Заведующему кафедрой было на самом деле тридцать девять лет – это Валентина знала от кадровиков, но выглядел он на все шестьдесят. Седой, как лунь; волосы курчавые, тёмное смуглое лицо изрезано морщинами. Впрочем, в абсолютно-белом, совершенно стерильном пространстве кабинета коричневыми были только три вещи: его лицо, его руки и пятки Валентины в «безразмерных» тапках. Мохнатые белые брови прикрывают недобрые, жгущие глаза. Руки костистые, крестьянские – с запястьями, как рельс. Он приехал сюда откуда-то из Ставрополя, и, видно, там ему пришлось хлебнуть лиха.
Сейчас, когда он говорил, он поглаживал этой большой рукой папку с письмами, лежащую перед ним.
Как ласкал.
– …совершенно очевидно, что вашему герою от тридцати до тридцати пяти лет: сопоставление любимых детских игр девочек, о которых он пишет, и его тогдашнего возраста даёт нам именно эту цифру. Плюс определённое количество бытовых деталей, в частности, описания уроков физкультуры. Кеды отошли в середине восьмидесятых… Н-да, итак, он худощав, имеет астеническое телосложение. Скорее всего, носит очки, причём близорукость у него с детства… Если только не сделал себе лазерную коррекцию зрения. Страдает заболеваниями верхних дыхательных путей, неоднократно имел переломы… Вам объяснить?
– Если можно, да, – скромно ответила Валя.
– Этот вывод я делаю на основе анализа его взаимоотношений со сверстниками. Явная фетишизация босых ног пошла, как мы помним, от бабушки; следовательно, наш герой получил характерное «бабушкино» воспитание, спортом активно не занимался, по этой причине чаще сидел дома, со сверстниками не играл, а каждая такая игра приводила к травмам. Чаще всего дети, испытывающие недостаток подвижности, при первом же инциденте себе что-нибудь ломают или вывихивают; недостаток кальция также играет роль. Гм… пойдём дальше.
Он помолчал, глядя в папку, будто она была прозрачной. Белые брови слегка дрогнули.
– Он курит. Причем, смею предположить, через мундштук или… курительную трубку. Вот эта его фантазия… относительно обсасывания. Она характерна для субъектов, рано отнятых от груди и вскормленных не материнским молоком, а квазизаменителями. Развивается так называемый синдром «сосания – обладания». То есть субъекту постоянно необходимо что-то держать во рту, чтоб, таким образом, иметь иллюзию «материнской» защищённости. Это случай, кстати, неоднократно описанный в литературе. Я также полагаю, что изначальная эрогенная зона на поверхности ступней была у него самого, но потом, за счет сильной перверсии… психологической или, скорей, физической травмы, возник реверсивный симметричный перенос на объекты противоположного пола. Изначально же это могло быть связано с родовой травмой.
– То есть…
– То есть его мать могла предпринимать те или иные попытки избавиться от ребенка… – хмуро сообщил судмедэксперт. – Химическими средствами, нагрузками. И этим сформировать очаг аномального развития в мозговой ткани. В результате возбуждение он получает своеобразным способом. Ну хорошо, это больше медицина… Что я вам ещё не сказал? Он – человек творческой, интеллектуальной профессии. Хорошо знаком с медициной, блестяще – с психологией. Не сомневаюсь, что он знает, что МЫ О НЁМ знаем. Из этого я делаю вывод, что в его жизни была довольно сильная перемена, позволившая ему полностью «расстаться с прошлым», и поэтому он не боится косвенно выводить нас на того, каким он был в школьный период, а также до института.
– Профессор, а когда он начал совершать убийства? – тихо спросила Валентина, с запозданием поняв, что снова его перебила.
– Если бы я видел его тесты, допустим, тест Коха… Но я могу вам сказать, что период этот начался сравнительно недавно. Он еще смакует сам процесс и довольно осторожен. Это очень опасный период, так как он может тянуться годами – у Андрея Чикатило он, как известно, растянулся на четырнадцать лет. Кстати, не исключено, что наш герой – человек семейный и прекрасный к тому же муж, отец…
Валя передёрнула плечами.
– Я вас прошу: не называйте его «героем»!
– Ну хорошо. Наш субъект… одевается изысканно, даже франтовато. Умеет маскировать чувства, желания, страсти. На преступление идет, тщательно подготовившись, приготовив «легенду» и пару путей отступления. Пожалуй, это всё… Ах, нет. Чрезвычайно интересен предпочитаемый им тип ступни и попытка классификации. Это вам ведь пригодится?
– Конечно, да, профессор…
– Его жертвами могут стать два типа женщин, – строго проговорил эксперт. – Первый: те, кто почти никогда не ходит босиком. Смею утверждать, что незагоревшие, нежные белые женские пальцы в босоножках вызывают у него приступ ярости: для него они являются фетишем девственности, непорочности, и ему хочется разрушить этот образ любой ценой. Кстати, именно пальцы…
– Почему?
– Фаллический фетиш! – просто ответил эксперт. – Полагаю, что наибольшее возбуждение даёт тот тип ступни, когда палец, соответствующий указательному, больше остальных. Длиннее и немного выпирает. Это прямая провокация, во-первых, на его собственно фаллическое сознание, а во-вторых, такой тип ступни характерен для женщин сильных, привыкших быть лидерами. Гм… Второй тип ног – это загорелые, физически развитые, много походившие без обуви. Для него это ноги «женщины-которую-он-не-успел», понимаете?
– Да.
– То есть лишившаяся «девственности» путём контакта с землей, природой – без его участия. Это также вызывает в нем ненависть. Полагаю, что таких женщин он будет искать и стараться уничтожить.
– За что?
Эксперт вздохнул.
– За их «грех»… Если можно так выразиться, за «несанкционированное совокупление с землёй». Гм… не знаю, удачно ли я выразился, но суть вы наверняка поняли. Этот человек, как все маниакальные личности, легко присваивает себе функции Бога, верховного управителя, регулятора норм поведения. Что касается анатомических особенностей, то… Ему нравятся худощавые, длинные, узкие ступни – некий образ женщины-охотницы, женщины-вамп; по аналогии с руками – это длинные умелые руки, ловкие. Ему нравятся широкие ступни с сильными пальцами и ярко выраженной пластикой – как аналог цепких и сильных женских рук. Могу совершенно точно сказать о другом: какие женщины НИКОГДА НЕ СТАНУТ его жертвами.
– Какие?
Профессор замялся. Он помолчал, причем глаза его вдруг потухли. Валентина почему-то посмотрела себе на колени и… всё поняла. Рассмеялась.
– Толстые, как я? Ну, не стесняйтесь, в конце концов… взрослые люди.
– Да. Ступни толстые, с высоким взъёмом. С толстыми и короткими пальцами. С очень шершавой пяткой. Вообще, любой дефект ступни: hagius valgus, искривленные пальцы, неправильная форма – вызовут у него скорее презрение, отвращение и жалость. Особый акцент на мизинец… Это образ ребенка. Возможно, своего – от первого брака. Кстати, я думаю, браков у него было несколько – он очень требователен к женщинам. Так вот, мизинец прямой, сильный его раздражает. Мизинчик поджатый, хрупкий – возбуждает. Мизинец обычной формы, но активный, мм… подвижный – возбуждает и злит. Вроде, знаете: «какое он имеет право двигаться?»
Он снова помолчал, пощипывая белый клок бороды. Потом устремил взгляд куда-то поверх Валентины. Она подавила в себе невольное желание обернуться, посмотреть: куда смотрит профессор; что там, на стене этого кабинета?
– Видите ли, ассоциативная связь ступни и сексуальности очевидна – об этом вскользь писал Фрейд, об этом говорил, кстати, Бехтерев… На бытовом уровне всё объясняется просто: ноги, увы, заканчиваются половыми органами, в то время как руки – грудью и сердцем. Впрочем, если быть совсем точным, то ноги из этих органов и растут… Это обусловило развитие именно этой стороны ног, гм… Кроме того, не забывайте, что ноги и голова – это полюса. Насколько я знаю, даже материковое строение Северного полюса напоминает сдвинутые воедино человеческие ступни… Всё тождественно. Поэтому фетишизм здесь имеет благодатную почву для, э-э… различных идейных и эмоциональных наслоений. Вот, например, те же пальцы… Что они значат – если можно так выразиться. Большой палец является ассоциативным образом родителей, причём для женщин это образ Отца, для мужчин – Матери. Соответственно, все повреждения и дефекты большого пальца ассоциируются в первую очередь с проблемами силы-слабости родителей…
Профессор посмотрел на неё пристально. Валентина начала ёрзать; на этот раз взгляд был пронизывающим.
– Я, разумеется, говорю о фетишизированном восприятии мира, которое ни в коей мере нельзя считать нормой… как, впрочем, не стоит считать и отклонением. В том же восприятии указательный палец – это фаллический символ…
– А у женщин? – не удержалась Валя.
– А женщин, как известно, есть собственный квазифаллос – клитор… – скучно сказал профессор. – Итак, не будем отвлекаться. Если большой палец – это род, сила родства, то указательный – это ego, личность. Средний палец ассоциативно связан с интеллектом, с умственной сферой. Хотя, если говорить о среднем и безымянном пальцах, то тут гораздо важнее ложбина между ними… Вы с су-джоком знакомы?
– С кем? – машинально спросила Валя и поняла, что в очередной раз села в лужу.
– Согласно су-джок-терапии, эта точка соответствует как раз… половым органам человека. Средний и безымянный пальцы на кисти и на ступне – это «отражение» правой и левой ноги. Иногда, правда, безымянный палец ассоциируется с младшими родственниками – сестрой или братом…
Следователь чувствовала себя полной дурой. На юрфаке им судебную психиатрию преподавали, но она никогда не считала её столь нужной. До сих пор дела оказывались просты, как колумбово яйцо: украл – выпил – убил – сел. А тут…
– Послушайте! – взмолилась она. – Я, честно говоря, совсем потеряла нить… Вы понимаете, у нас всё как-то до этого попроще было. Если можно, подробнее.
Эксперт снова посмотрел куда-то поверх её головы. И неожиданно улыбнулся!
– Всё очень просто, Валентина Ильинична. Допустим, у нашего с вами субъекта есть… э, неудовлетворенное желание иметь своего ребенка. Сына или дочку. Допустим даже, он у него есть, но живёт не с ним, а оставлен – с бывшим мужем, что реже, или с бывшей женой, что чаще. И тогда сублимированная тоска по этому ребенку будет толкать его внимание, коль скоро оно сосредоточено на ступне, в сторону мизинца. И ампутирует он жертве именно мизинец – если я не ошибаюсь, вы что-то об этом говорили? Эти психологические механизмы, как правило, сбоев не дают. А знаем мы о них так мало, потому… потому, что в советской психиатрии им и правда уделялось слишком малое место.
В принципе, она всё уже узнала. Уже собралась подняться, как из подсознания вырвался вопрос, мучивший её с самого начала беседы:
– Ещё вопрос, профессор… Мы же говорим о маньяке. О больном человеке! Но ведь не всё же… Вы вот, например, столько знаете ОБ ЭТОМ, но вы ведь маньяком не стали, верно?
– Видите ли… Бертран Квигсли еще в середине девятнадцатого века утверждал, что маньяки рождаются у воды. То есть в непосредственной близости от моря или в болотистых краях, изобилующих озёрами, речками и так далее. К сожалению, Квигсли не потрудился подтвердить свою теорию масштабными исследованиями, потому она, гм, весьма спорна. Но зерно истины в этом есть. В таких местах человек раньше сталкивается с купающимися людьми, в том числе раньше становится свидетелем полного обнажения, демонстрации гениталий. И в том числе с голыми ногами – никто же не купается в обуви, верно? При начальном психологическом дисбалансе это может серьёзно укрепить перверзию… Н-да. А я-то – я родился в Северном Казахстане. Степи и еще раз степи. Так что, видимо, Бог миловал.
– Спасибо вам большое…
Выходя, она кинула взгляд на стену у стеклянного шкафа, где только что сидела. С двух портретов одинаково щурились два очень похожих человечка: оба лысоватые, оба остроголовые, оба трогательно отстранённые. Великий русский физиолог Павлов и… и австриец Зигмунд Фрейд.
…Очень скоро она уже стояла на конечной остановке автобуса, который привозил к храму Медицинской Клинической Академии его научных послушников. Вокруг шумел сосновый лес – Ельцовка утопала в нём, на взгорке белели девятиэтажки; легкий ветерок, прорезавший дикую жару последних дней, обвевал её лицо. Но Валя этого не ощущала. Лицо её горело.
Она до сих пор считала, что вся эта история с бабулькой и её письмами – бред. И даже мизинец. Бред какого-то студента мединститута, насмотревшегося фильмов вроде «Расчленитель» и «Обрезатель». И нет никаких убийств… И нет…
– Вы не скажете, который час?
– Полседьмого! – рявкнула Валя, и молодой человек в шортах испуганно шарахнулся от неё.
На самом деле часы приближались к полудню.
За оставшийся час Валентина взяла себя в руки. Опустошенность сменилась ней холодной злостью по отношению к этому неизвестному ей маньяку – автору писем. Она его вычислит! Она его достанет! Сначала ей казалось, что он складно выдумывает. Но она всё время возвращалась к словам профессора: «…этот человек не выдумывает. Это для него – исповедь, ещё более сладкая оттого, что она опасна, авантюрна; он, конечно, может немного изменить имена, канву событий и географию… но если он будет выдумывать, весь смысл его игр будет потерян. Он пишет правду!»
Она вспомнила, как профессор его называл сначала: «Герой».
Валя входила в двери родной прокуратуры, когда изо рта вырвалось позабытое, деревенское: «Герой-герой, с х…м и п…дой!»
Но в дверях ей никто не встретился, поэтому её эскапада осталась незамеченной; и слава Богу!
Мучительно захотелось того, чего она уже давно не делала, – курить.
Хорошо, что Рамишвили уже назначил спецгруппу и она получила санкцию на установление наблюдения. Но это оказалось слишком поздней мерой. До того момента, как опера взяли двор Лукерьи Шац в круглосуточное наблюдение, пришло ещё одно письмо. А потом традиция оборвалась. Намертво. В последнем письме маньяк рассказывал о своих секс-символах, вскользь касался выпускных классов школы, немного о вузе… всё.
Оставалось его вычислить.
Вернувшись на работу, она первым делом выгнала из кабинета Норшельда. Потом отключила телефон. Потом села за стол. Потом сбросила и засунула в угол тапочки. Потом… обхватила голову руками и принялась анализировать.
Маньяк описывает стандартный двор, стандартного города. В её городе – десять районов. Легко ли отыскать среди них тот самый двор, о котором идёт речь?! В каждом районе есть многоэтажки; в каждом районе девочки, стягивая гольфы и колготки, играли в пресловутую «резиночку». Раз-два-три… Чёрт! Должна же быть хоть какая-то зацепка!
Так. Начнём. Он подсыпал босоногим девчонкам стёкла под ноги, на коврики, на ступени подъездов и отмечал «удачные операции» на карте района. На карте «района». Может быть, микрорайона? Нет. Карт микрорайонов нет – вернее, они есть, но закопаны так глубоко в недрах строительно-эксплуатационных организаций, что достать их можно только по знакомству и крайней необходимости.
С другой стороны, карта городского района, с пономерным указателем домов, заняла бы не «стену над кроватью», как он пишет, а всю стену малогабаритной квартиры. Отпадает. Это была карта ДСП, скорее всего, строительная; получить её можно было тремя способами. Если кто-то из родителей работал в проектно-строительной организации, если автор писем нашел её на свалке и если нарисовал сам. Последние два способа маловероятны; но в любом случае – это маленький район города, где есть девятиэтажки, «хрущёвки» и…
Что-то мелькнуло в мозгу Вали. Маленький район. Много зелени. Центральный, Железнодорожный, Калининский, все районы того берега отпадают: карт их в природе не было, там вся «оборонка». Стали бы ещё карты делать… Нет. Много зелени? Первомайский. Советский. Может, поселок Сельхозакадемии? Может быть.
Валя принялась остервенело читать уже трижды читанные письма.
«…лето для меня было адом. Я хотел ходить босиком, но не мог себе это позволить. И тешил себя ненавистью к тем, кто это делает. Когда автобус проезжал мимо дорожки на пляж, я сворачивал голову, пытаясь увидеть, кто же, кто же разувается здесь, у последней черты, на этой финишной дорожке-спуске, и идёт с туфлями в руках к пляжу…».
Стоп! Это НЕ ГОРОД. Это не городской – в обывательском понимании – район. Пляж у Октябрьского моста – там нет дорожки, а идущих с пляжа и на него загораживает от взглядов пассажиров массивный парапет, там не поймёшь, кто идёт в обуви, а кто – нет. Пляжа на Первомайке нет! Значит… Советский?! Академгородок?!
«…и когда я видел, как они выходят выкидывать мусор к шестичасовой машине на каблуках – под выцветшим халатом! – меня охватывала злоба, мне хотелось содрать с них эти каблуки и заставить пройти по ошмёткам бананов, выпавших из вёдер, по окуркам и плевкам; я сам много раз и сейчас порываюсь выйти встречать мусорку босой – просто так, из дома, но…».
Валентина схватилась за телефон. Ах, чёрт! Он выключен. Шаркая ногами, пробежала до розетки. В трубке загудел зуммер.
– Лёша! — она ворвалась в обеденный перерыв старого знакомого, замначальника городского УЖКХ. – Лёш, это Валентина Литовка…
– Привет. Что, опять младенцы в урне? – хмуро ответили на том конце провода.
– Нет, Лёш. Лёш, тут надо выяснить. Такое дело… У нас в каком районе мусорка приезжает?
– Чего?!
–Ну, где ещё осталась система мусоровозных машин? Без баков?
— А… – её собеседник задумался. – Ну, спроси чего полегче… Сейчас. Так. Город у нас на баках, они все «КАМАЗами» обеспечены. Та-ак…
– Краснообск? Ну, Сельхозакадемия… Краснообск!
– Понял, понял… Нет, там девятиэтажки с мусоропроводами. Первомайка? Там мы тоже уже пять лет, как баки сделали, там за Инской мусоросжигалка. А! Слушай! Академики всё упираются.
– Это как?
– Ну, у них там зелёная зона, они от наших баков всеми силами отбиваются. Мы там содержим двадцать восемь «газонов»-мусорщиков, так они уже на ладан дышат. А чего?
– Спасибо, Лёш!
Не сдержавшись, она быстро оборвала разговор. Ладно, отблагодарит. Поехали дальше… Еще пара шагов до стола Норшельда. Вытащила из ящика жёлтый маркер – орать будет… Ладно. И принялась яростно подчёркивать в письмах ЗАЦЕПКИ.
Мусоровозы. Дорожка. Так, что там ещё о дворе? Девятиэтажки соседствуют с шестнадцатиквартирными деревянными домами. Бараками, по сути дела.
«…было желание выйти утром босиком на эту деревянную, ласкающую нагретостью лестницу и спуститься во двор… но это было привилегией светловолосой девочки из шестнадцатиквартирной деревяшки… ходила в хлебный, который размещался в такой же деревяшке, и возвращалась, оставляя в пыли следы круглых пяточек».
Отлично! В каком районе деревянные, именно деревянные «шестналки» соседствуют с современной застройкой? Она порылась в памяти. Точно! Советский! Микрорайон «Щ», сейчас почти снесённый. Во всех остальных… Ну, она ещё уточнит. Но скорее всего – нет!
Язык! Явно – не русский. Сказка – француза Шарля Перро. Играли на языке. Ага! Вот она, единственная французская школа в Академгородке.
Как этот мерзавец ни старался, но следов и следиков он оставил в тексте писем немало!
…Через четыре часа созвонок, томительных выяснений, «пробивок» различных мелочей Валентина Литовка почти наверняка знала, что в 1985-м один из трёх выпускных классов специализированной «французской» школы Советского района окончил будущий маньяк и убийца, который проживал в одном из дворов по улице Иванова, болел сколиозом, был близорук, в восемь лет получил ожог ступни правой ноги и на долгое время остался со шрамом. Родители будущего чудовища постоянно были в разъездах, и в школу его водила аспирантка университета, подруга его матери, которая любила разгуливать в чулках по аспирантской общаге и заниматься сексом в уборной. Это, кстати, было описано поразительно точно: судя по тексту, мальчишку поразили её худые ноги в чулках телесного цвета и то, как она в этих чулках ходила по грязному холодному полу общежития, по оставшимся после новогодья винным лужам. Не босая, а вот так, нарочито-небрежно, в чулках, бесшумно. Проскользнула связь с той, первой, соседкой – которую он видел на лестнице… Тонкие икры и узкая пятка. Грязь и чистота в одном флаконе. Он писал: «…мне хотелось испытать ЕЁ ощущения – прикосновение голой ступни к полу сквозь тончайшую броню не колготок – чулок! – и то, что она вечером… когда меня оставили ночевать в их комнатушке, она лежала с кем-то, под одеялом, а одеяло двигалось… И её ступни в коричневом тоне шевелились, пальцы, обозначая гранёные фаланги, выгибались, цепляясь за простыню; я тогда не понимал, что она занималась сексом с кем-то, но для меня вот эта судорога голой ступни и была сексом… а потом, как сон – когда она выскользнула из-под одеяла, на секунду показавшись мне голой со спины, с худыми ляжками и ягодицами, с костлявой спиной, накинула халатик и снимала эти чулки, стягивая их, скатывая их чешую устало и удовлетворённо; вот это показалось леденцом оргазма!» Надо же, как он это всё ПЕРЕВАРИЛ…
Это уж было хоть крохами, но нужной информации.
Советский РОВД, Инспекция по делам несовершеннолетних. Среда.
ЛАРИСА И «БАБКА»
– …Он же ма-а-аленький бы-ы-л!
Лариса рыдала, выплакивая свое горе насквозь мокрому носовому платку. Эти рыдания плескались в кабинете ПДН, как мутноватая водичка в пересохшем фонтане. Те, кто заглядывали в дверь, оказывались обрызганы этими рыданиями и сразу же выскакивали. Да и Мария Егоровна, ветеран службы, маленькая старушка с каменным лицом, цыкала на них сурово; сама же расхаживала по кабинету ПДН в немыслимых носках красного цвета, проклинала жару и грубовато утешала Ларису.
– Да не реви ты, не реви… Кончай щас же реветь, говорю! Жили, прости Господи, как свиньи, и померли не лучше!
– …кто же… же его… – сквозь рыдания выдавила Лариса; хотела сказать: «…заставил!»
Но Мария Егоровна догадалась, оборвала:
– Никто! Отравился, вот и все дела! Сама ж знаешь: пьют всяку гадость и травятся…
– Не-а-ааа… Вано гурм-ааа-ан был… – Лариса шумно сморкнулась в мокрый платок, начала судорожно вытирать лицо.
Мария Егоровна аж замерла с папкой в руках:
– Кто был?
– Гурман… Он никогда «палёнку» не пил… Я помню, с ним говорила, а он: мол, Лариса Дмитриевна, я только хорошую водку, не то что маманя моя…
Лариса ревела потому, что сегодня утром пришло известие: тот самый Аркадий Ваниденко, он же Вано, которого они допросили с Сыромятниковым, найден около семи утра в гаражах на Терешковой. С недопитой бутылкой водки в руках, без этикетки, ядовитый метил, как очень легко, даже не сомневаясь, установили эксперты по первым анализам – он только успел выблевать часть выпитого и захлебнулся рвотой… На неё неожиданно, что называется, накатило. Может быть, напряжение последних дней сказалось; может быть, сентиментальность природная, женская, не вытравленная до конца милицейской работой, взяла своё… Неожиданно вспомнила растрёпанные волосы пацана, его жалко шмыгающий нос и натуральный ужас в глазах, когда ему показывали фото. Его раскаяние было совершенно искренним. И последним в его короткой жизни.
Мария Егоровна, которую все за глаза называли «Железной бабкой», фыркнула недовольно:
– Ну да! Гурман тебе! Ты лучше о себе подумай…
– А что – о себе? Мне сказали, отказ в возбуждении уже написали…
– И написали! Дело-то не твоё… Говорю тебе: просто всё! Купил, выпил гадость эту, отравился. Я ж не о том!
– А о чём?
– Жалобу вон на тебя Волкогонову написали. Что, мол, инспектор ПДН полуголая по Городку бегает…
У Ларисы от изумления слёзы высохли; она торопливо подтёрла потеки туши и спросила робко:
– Как… голая? Я ж только боси…
– Вот тебе и босиком! — сердито оборвала ее Бабка. – Нечего! Думать надо головой!
– Так вы же тоже! Вы же вот сейчас…
Бабка остановилась и выразительно постучала сухим костяным кулачком по лбу, над которым виднелся хвостик стянутых в пучок волос.
– Ду-мать надо! Я, Лариска, сызмальства в деревне – до белых мух так все бегали… А щас-то меня кто видит? Никто. Вот и тебе – можно, покуда никто не видит… А ты по Городку. Теперь отписываться будешь. Господи, ты чего-то сделала? Вся в крови!
Она испуганно глядела на платок, который молодая женщина комкала в руках: засохшая кровь, политая слезами, оставила следы на ее щеках.
– А, это… Это Сыромятников порезался.
– Какой? С вытрезвителя, что ли?
– Нет. УР-ка… Валера Сыромятников.
– А ты ему что, медсестра? Кровь вытирала… Платок вот попортила!
– Да ладно вам, Марьегоровна… Дома постираю.
– Ой, Лариска, ду-умать надо… Сколько раз я тебе это говорила!
Лариса молчала. Она уже догадывалась, кто написал жалобу. Мать Генки Мельникова, одного из самых подлейших и пакостных хулиганов, стоявшего на учете в ПДН, написала: Генку как раз недавно побили за его крысятничество, и мать бомбардировала все инстанции, требуя для двух обидчиков: одного десятилетнего, другого в возрасте двенадцати лет – едва ли не расстрела с конфискацией.
Самое неприятное заключалось в том, что Евдокия Ивановна Мельникова работала в поликлинике Городка врачом-психотерапевтом.
…Лариса посмотрела в стенку отсутствующим взглядом, затем решительно, последний раз всхлипнула, вытерла слёы и твёрдо заявила:
– А Вано всё равно не стал бы «палёнку» пить! Здесь что-то другое было…
С этой мыслью она проходила весь день – в буквальном смысле. Не поленилась съездить на «верхушку», как они называли этот микрорайон, осмотреть место гибели Аркадия Ваниденко, поговорить с местными «опорниками», квартировавшими там же, на Терешковой. Она даже про жмущие ноги «балетки» забыла, мозоли натёрла опять – дома придётся пластырь лепить… Пару раз сбрасывала сообщения на пейджер Сыромятникова – чтобы в отдел позвонил, но тот молчал.
А появился он ближе к вечеру. Заглянул в отдел, когда Бабка уже ушла, а Лариса сидела в кабинете ПДН одна; сидела за своим столом, а рядом стояли её туфли, и в каждую «балетку» была всунута арбузная корка. Опер буркнул «Привет!», уставился, почему-то хмуро, на странную конструкцию, ткнул пальцем:
– А эт чё?
– Народное средство, чтобы… обувь помягче была, – вздохнула женщина. – Мария Егоровна подсказала.
– А сам арбуз съела, да?
– Ребятам в дежурку отдала… Ты лучше скажи, ты сам где сегодня целый день носишься? И пахнет от тебя… – она принюхалась к запаху, исходившему от старых джинсов опера и его кожанки, которую он не снимал даже в лютую жару, – горелым!
– На дачах, в Речкуновке. С Курилычем мотались. Обходили подряд все дачи одну за другой, и ни одна не была похожа на ту, которую описал Вано.
– И что, нашли всё-таки?
– Ну. Там на одной даче прошлой ночью был сильный пожар, всё сгорело дотла. Я заинтересовался. Оказалось, её хозяин, старый дед, помер буквально месяц назад, в правлении даже не знали. А Хрустальный и тот неизвестный, кого мы ищем, откуда-то знали…
Опер помедлил, а Лариса замерла. Кажется, он сейчас скажет что-то очень интересное. Точно! Полез рукой в карман куртки, вынул, положил на стол Ларисы. Это была кожаная «фенечка» – плетёный ремешочек с бисером, порванная. Опер задумчиво потрогал свою находку.
– Это из тех, которыми Евсеева убитая была обвешана. На руках, на ногах…
– Где нашёл? – женщина судорожно сглотнула. – На пепелище?
– Во дворе. Там борона старая, ржавая, за зубья зацепилась, висела… На дворе трава, на траве – дрова, такие дела… И вот ещё. В дровах лежала.
На этот раз он достал курительную трубку. Хорошую, с круглой широкой чашкой, большой и плоской, как приплюснутой, с золотистым кольцом-переходничком между ней и мундштуком. В отличие от «фенечки», трубка покоилась в целлофановом пакетике.
Лариса пожала плечами:
– Хозяин дрова рубил, покурить присел и забыл.
– Э-э, нет. Курилыч говорит: трубка дорогая. Мы в магазин «Табаки» зашли, там тоже говорят: такие по каталогу заказывают. Стоит примерно три сотни «зелёных». Криминалистам отнесу, пусть снимают пальчики, ДНК и всё остальное.
– Чай будешь?
– Лучше бы водки хряпнуть.
– Ну извини, нет. Слушай…
Лариса только хотела ему сказать про судьбу Ваниденко, как опер, странным отсутствующим взглядом рассматривая их отдельский сейф, обронил.
– Гусь разбился.
Женщина ахнула, чайник, который взяла, чуть не выронила.
– Как? Где?
– Недострой рядом с нами знаешь? Ну, за институтом теплофизики. Его ещё «Чернобылем» называют.
– Да!
– Перекрытия обрушены, провалы. Вот и улетел в один из них. Насмерть.
– О-па! А кто нашёл?!
– Курилыч. Он мне говорит: надо пошариться, может, это Хрустальный там затаился, как медведь в берлоге. Ну, вот мы и нашли. Эксперт говорит: вчера вечером брякнулся, скорее всего. Кстати, он, похоже, сваливать собирался. Паспорт при нём, деньги, сигарет блок – в дорожку.
Лариса отставила чайник и бессильно опустилась на рядом стоявший стул.
– Валер…Странно всё это!
– Что?
– Не удивлюсь, что скоро мы и Денщикова-Болта найдём. Отравившимся или разбившимся!
Она кратко рассказала ему про Ваниденко; горечи уже не чувствовала – только в горле отчего-то першило. Заметила горько и встревоженно:
– Самая печалька в том, что палёную водку на «верхушке» ну просто физически негде взять! В нашем Торговом центре весь алкоголь качественный, в других магазинах тоже. В гаражах такое уже два года как не продают, все точки накрыли! Понимаешь?! Ему кто-то её нарочно подсунул, точно!
Сыромятников, расхаживая по кабинету, присвистнул. Присел за чей-то стол, рассеянно надавил пару клавиш выключенного компьютера.
– Интересно всё складывается, да, Лара. Только за ниточку ухватимся, а она – раз! – и обрывается. Кто-то впереди нас на шаг.
Лариса кивнула. Встала, снова взяла чайник.
– Квартиру Хрустального осматривать будете?
– Будем. Завтра. Лидиев хочет, чтобы эта тётка из прокуратуры тоже приехала, поучаствовала. Мало ли что мы там найдём!
Он посмотрел на босые ноги женщины, собиравшейся выйти в коридор, потом на её обувь с арбузными корками, усмехнулся:
– Ты сегодня так будешь рассекать?
– Так! Сегодня Синичкин дежурит, он добрый. А вот утром как домой пойду, если не сработает…
– А! Я ж тебе купил…
И он выложил на её стол две упаковки пластыря.
– Ой, спасибо! Ладно, так чаю же попьём?
– Ага.
Из коридора слышались шлепки её голых ног.
Новосибирск, Академгородок. Четверг.
СЛЕДСТВЕННАЯ ГРУППА – ВСЕ
Специалист по вскрытию дверей квартир граждан, захлопнувших их, а ключи оставивших внутри, справился с дверью жилища гражданина Хрустального за три минуты. Следственная группа ждала: Лидиев в клетчатом серо-синем пиджаке и Сыромятников в неизменной кожанке курили на площадке, а Потапкина с Литовкой стояли за спиной спеца. Когда тот дверь открыл, Валентина сурово приказала:
– Товарищи! Хватит дымить! Давайте работать… И, кстати, тут вон объявление висит, что в подъезде – запрещено!
– Объявление висит, а пепельница с окурками стоит! – откликнулся опер. – Кстати, на эту тему анекдот есть…
– Валера, кончай. Пойдём.
– А чего они? Сами вон, посмотри…
На Ларисе – форменный китель, на Валентине – прокурорская форма. Только на ногах у первой – советские туристические кеды, чёрные, а у второй – дырчатые старые сабо с потемневшим от старости передком; в таких на рынок ходят.
Лидиев ничего не сказал, только нахмурился предостерегающе. Проворчал:
– Валера, ты участкового вызвал?
– А то! Обещал уже подойти…
– Ладно, начнём без него.
…В квартире Гуся сохранялись какие-то следы довольно сытого советского быта: югославская «стенка», цветной телевизор, ворсистый ковёр в гостиной. Но и деталей других хватало: скатерть на круглом обеденном столе прожжена окурками, пустые бутылки из-под алкоголя – рядком у стены, тахта засалена, одежда – валяется грудами.
– Да-а…Широко жил Александр Густавович! – опер отковырял кроссовкой присохший к ковру презерватив.
– Валера! Займись стенкой! – распорядилась Валентина. – Мы с Ларой – на кухню и одежду переберём. Аснар Генрихович, вы просто так… посмотрите, что-нибудь интересное.
Работа началась. В кухне хлопали дверцы шкафчиков, Сыромятников в комнате выдвигал ящики «стенки», Лидиев к комнатке самого Хрустального просматривал книги, которые покрылись толстым слоем пыли. Первое открытие сделал именно он. Позвал:
– Валентина Ильинична, можно вас на минутку?
Литовка, чуть не выпадая из сабо, примчалась. Следователь показал книжку.
– Смотрите… Лежала поверх ряда. И запылилась меньше всех! Значить, пользовались.
– Да… «Азбука жестов глухонемых. Разговорник», – прочитала женщина.
– На первом нашем совещании вы упоминали неких сестёр Габибовых. Таких же.
– Точно, было такое. Убиты… «нашим» почерком! Лариса! А этот ваш, Хрустальный, он… у него всё со слухом хорошо?
– Во всяком случае, он не немой! – Лариса тоже вышла из кухни. – По изнасилованию показания давал. Да и Вано с ним разговаривал. Валентина Ильинична, я тоже кое-что нашла.
И она показала целый пакет с бутылочками зеленоватого стекла. Все – пустые, открытые.
– Валерьянка… – тупо пробормотала Валентина. – Валерьянка…Так… Туманова! Мария Туманова, студентка пединститута. На Никитина! Да что же это такое… всё один к одному. Такого не бывает.
Через пятнадцать минут Лидиев обнаружил за книгами целую пачку проспектов на иностранном языке. Оказалось – французский. Проспекты Парижа, какие-то журналы, сборники французских песен…
Валентине Литовке стало нехорошо. Она опустилась в гостиной на стул.
– Ларочка, принесите воды, пожалуйста… Только хорошо помойте стакан, да?
Та принесла. А потом и Сыромятников отличился. Из-под кучи грязного белья – Гусь, особо не утруждаясь, скидывал его под кровать: трико, майки, грязные носки – он выудил какой-то аппарат. Точнее, два аппарата. Один напоминал радиоприёмник, второй – рацию. Показал Лидиеву, заметив:
– Видишь, Генрихович, клавиша? Кручу – ворчит! Рабочий, значит.
– А ну-ка, поставь вот эту штуку в кухню. Давай, куда угодно.
Лидиев повертел в руках «рацию». Поискал кнопки. Потом нажал и проговорил:
– СТОЙ! СУМКУ ОСТАВЬ!
Из кухни раздался голос – его голос, конечно, только буквально просверленный струями бурлящей воды, изменённый до неузнаваемости. Следователь чуть побледнел.
– Вот… вот как ОН с ними говорил! – глухо выдавил он.
Опер зачесался. Остервенело. За ухом, под мышками.
– Вот сволочь! А как это… что это, вообще, за прибор?!
– Ну, это спецы скажут. Предполагаю, произведение радиолюбителей. Динамик где-то на даче, куда ребята девушку привели, а он… поблизости, в кустах. Хорошо их видит. И говорит. Радиус должен быть небольшой, он на чердаке мог быть.
– Ну да. Только уже не установим, там сгорело всё к чертям.
Последнюю находку явила Валентина Литовка. И с риском для жизни.
Когда они переворошили всю квартиру, она вспомнила:
– А ванная? Туда заглядывали?
– Ну, я так, открыла… посмотрела! – смутилась Лариса. – Валентина Ильинична, вы как раз воду попросили!
– Сейчас.
И Валентина пошла туда. Пользуясь тем, что вокруг были все свои, сабо, которые всё так же удручали её полные, не признающие обувь ступни, она сбросила… Ну, грязноват ковёр, ну ладно, помоет ноги! И через несколько секунд из ванной раздался её жалобный вскрик.
Они даже броситься туда не успели. Валентина стояла там, держась за змеевик, на одной ноге. На кафеле – капельки крови. А в руке она держала резиновый половичок, из изнанки которого выпадали на кафель канцелярские кнопки.
– Как в том письме… – выдохнула прокурорская. – Ну, в бога ж вашу душу мать! Это он, точно!
Лидиев, взяв трубку телефонного аппарата в прихожей рукой в перчатках – он был единственным, кто о них позаботился! – вызывал криминалистов.
Тут и участковый – одышливый мужик в тёмной под мышками форменной рубашке, с фуражкой и папкой в руках – появился. Держался он скромно, понимая свою промашку. И даже дал сравнительно ценные сведения: нигде не работавший последний год Гусь-Хрустальный жил припеваючи, а недавно вроде как и машину себе купил. Следователь с опером переглянулись:
– Машину?!
– Ну да… Иномарка белая… Так, эта, это ж установить можно легко.
– Установим.
Лариса убежала в ближайшую аптеку за пластырем и перекисью: никаких медикаментов в квартире Гуся не оказалось! Валентина приложила к кровоточащим ранкам туалетную бумагу и села на стул, участковый пошёл за понятыми, а мужчины вернулись на площадку. Всё найденное требовалось изъять по протоколу, официально, да и «пальчики» снять…
Лидиев снова угостил опера сигариллой – выклянчил тот; окно на этот раз раскрыли полностью, нараспашку. Гражданин Хрустальный жил в пятиэтажке на самом краю оврага, опоясывавшего Городок: воздух тут хвойной, ядрёный, всегда пахнет травой, и из окна – вид на первобытный, дикий лес со стрелами сосен.
– Да-а, похоже, напали на след… Слушай, Генрихович, что по этим трупакам, которые я на Рощинской обнаружил? Эксперты что-то говорят?!
– Экспертов мы и так по уши работой завалили. Сначала Евсеева, потом вот эти…
– Ну, прастити-извинити! Мы ж эти трупаки не сами из говёшек лепим.
– Ну… – Лидиев говорил как-то нехотя. – Год-два им. Как раз, когда дача сгорела и хозяин, алкоголик, погиб. Но вот до того они там оказались или после – это неизвестно. И обгорели сильно. Вряд ли можно сказать что-то определённое. И опознать практически невозможно.
– М-м… Хреново.
Следователь заметил подъезжающую к подъезду машину райотдела. По лестнице уже грузно топал участковый и ещё чьи-то ноги. Морщась, аккуратно обрезал сигариллу ножничками.
– Я думаю, Валера, эти трупы – «нулевой пациент». С которого начинается эпидемия… А, кстати, а чего Курилова не взял на осмотр?
– Да он отгул взял, отпросился. Мать у него болеет сильно.
– Ясно.
Новосибирск, Академгородок, утро пятницы.
КАТЯ и НЕИЗВЕСТНЫЙ
Катя в тот день проснулась в своей «одиночке», как в шутку она называла эту комнату (кстати, единственную на этаже!) под белёным потолком с голой лампочкой, рано утром. От хорошего ощущения абсолютной гармонии, радости жизни, жажды скорее окунуться в её бурлящий поток. Она сладко потянулась, одеяло сползло, и из-под синей ткани показались её голые ноги. Катя вытянула их, закинула на решетку спинки кровати… и вдруг поняла, что они изменились.
Неуловимо изменились.
Теперь она ходила босиком везде. По пальцам можно было пересчитать случаи, когда она была обутой. Сама себе удивляясь, вертела в руках те самые босоножки, которые с такой помпой покупала в магазине. Вручение дипломов почётных стипендиатов в конце семестра у ректора. Час на торжественном собрании в библиотеке – она ведь президент Библиоклуба… И вечер в Оперном театре, куда они ездили вместе с Борисом, на «Травиату». Все остальные места давно перестали быть для неё храмами, хотя для многих сокурсниц ещё таковыми оставались. В магазин? Босиком. Приятно бродить по прохладным, только что вымытым плитам; в кино – о, нет ничего лучше: в то время, как остальные со вздохом вдевают едва отдохнувшие ноги в туфли к концу сеанса, Катя не чувствует ничего, кроме желания снова прикоснуться ими к асфальту. Она бывала босиком и в районной администрации, причем разговаривавший с ней чиновник всё время как-то жеманно улыбался и косился на её загорелые ступни; а уж дискотеки были для неё непрекращающимся триумфом энергии и силы…
Да, ноги изменились. Похорошела кожа. Она стала плотная и тугая, гладкая, оливкового оттенка; без единой морщинки на пятках, без красноватых потёртостей на суставах пальцев. Подушечки их не погрубели – наоборот, они стали выпуклыми, шариками, а сами пальцы, как ей казалось, даже вытянулись. Сухожилия натренировались, подчеркивая форму ступни, да и сама она стала гибче: недавно Катя пальцами ноги запросто подняла с пола булавку…
А самое главное – у неё изменились ощущения. Они стали ярче, как цветные сны. Она теперь чувствовала всё: воздух, воду, ветерок, приятное покалывание хвоинок и влажное дыхание земли. Они стали острее: муравей, ползущий под изгибом подошвы, казался другом, шаловливо щекочущим ногу.
Девушке казалось, что она стала гораздо спокойнее. Мучительное перебирание предстоящих дневных забот по утрам ушло в прошлое. Она просыпалась с полностью заряженными «батарейками» внутри. Она с удивлением отметила, что стала… меньше курить. Она уже не хваталась за сигарету так часто, как раньше; и пару раз, испытав поутру желание заменить завтрак сигаретой, просто выскакивала из общаги в лес, на росу, на траву, на колючие шишки. И через четверть часа она ни о чем не думала, кроме как о чае с булкой и яичнице.
При этом она сбросила… два килограмма.
«Так. Борис ждёт к девяти!» – сказала Катя сама себе и легко спрыгнула с постели. Хватит валяться. Так: деловой образ. Интересно, зачем? Ну, юбку она оденет чёрную, но уж извините – только короткую. Свои эротичные босоножки заменит кремовыми, на прямоугольном бруске-каблуке… Утренний туалет, вместе с завтраком, занял у неё двадцать минут; спустившись на второй этаж, она, поколебавшись, пошла вглубь коридора и постучалась в комнату Селены. Никого. Странно. С того памятного вояжа с Борисом Катя её так и не видела. Ни здесь, ни в университете. Уже два экзамена пропустила. Ладно, её личное дело…
«Пироговка», она же улица Пирогова, обхватывавшая студгородок широким поясом, была умыта – но не дождём, а поливальной машиной. Вялый ручеёк воды струился у бордюра. Девушка спрыгнула с него и пошла, с наслаждением разбрызгивая тёплую воду. И хотя её костюм сейчас состоял из черной юбки и белой кофточки, сама мысль об обуви казалась ей дурацкой. Туфли она захватила с собой – на месте разберемся. И, поглощённая своим занятием, ощущением полного единения с лесом, тянущимся справа, с бело-зелёной его палитрой, тёплой водой на асфальте, воздухом с примесью утреннего озона – она не заметила, что рядом, мягко шелестя шинами, плывёт вытянутая, как хищная рыба, иномарка. Катя мельком глянула на водителя: молодой безусый парень. Лицо… обыкновенное какое-то лицо. Очень сильно обыкновенное, простое.
– Не холодно? – полюбопытствовал он, опуская стекло и высовываясь.
– А вам? – моментально среагировала Катя. – В такую жару в наглухо закупоренной машине…
– Закаляю силу воли, – усмехнулся он. – Готовлюсь в отряд космонавтов.
– А-а… Ну-ну. Флаг вам в руки.
– Спасибо. Как вас зовут, девушка?
Иномарка, ползшая у самого бордюра, проваливалась колёсами во все колдобины, устало колышась, но водитель этого не замечал. Придерживая руль так, чтобы не выехать на встречную полосу, он смотрел на Катю.
– Вы со всеми так знакомитесь? Из машины?
– Не-а. Только с теми… а, чёрт! Кто вот так, как вы, гуляет.
– Ну, тогда у вас всё получится, – ехидно заметила Катя, – у нас таких много.
– Вас, может быть, подвезти?
– У меня аллергия на машины, извините.
– Да вы что? Ну-у, не думал… Так всё-таки?
– Чего «всё-таки»?
– Меня зовут Игорь, – сдался он.
– А меня – Катя.
– Вот и хорошо.
– Конечно. Присоединяйтесь!
Он хмыкнул. Они неумолимо приближались к перекрестку, за которым их пути наверняка бы разошлись, и Катя это знала. Проезд по Ильича был со вчерашнего дня закрыт: клали ребристую тротуарную плитку.
– Нет, ну просто… как-то у вас это весело получается. Зажигает.
– Спасибо.
– Не за что.
– Обычно за этим следует: «Девушка, а что вы делаете сегодня вечером», да?
– Ну… можно и так.
– Гуляю босиком по стёклам и глотаю шпаги, – отрезала Катя; она уже увидела красный свет на пупырчатом глазу светофора и помахала водителю рукой. – Пока, Ромео! Ищи свою Джульетту!
И легко перебежала перекресток, едва касаясь ногами асфальта. За её спиной взвизгнули тормоза: парень уважал правила дорожного движения. Это Кате понравилось. Она уже привыкла к тому, что к ней, босой, привязывались раз по пять в день. Но большинство приставаний было насквозь фальшиво и пошло, а единственным вопросом, на который хватало фантазии у её нынешних ухажеров, был такой: «Девушка, а где вы тапочки потеряли?»
Тапочки. Белые! Как-то раз она не сдержалась: «В гробу!» Ухажёр испарился.
Но в этот раз она почему-то задержалась на той стороне перекрестка, смотря, как белая «Хонда» сворачивает на улицу Терешковой. Даже номер запомнила: 334РЕ. Что ж… по крайней мере, не хам.
Новосибирск, Академгородок. Кафе «Весна». 9:00.
КАТЯ и БОРИС
Поливальная машина, давшая улице Пирогова воду, по которой с таким удовольствием шлёпала Катя, возвращалась назад, оранжевым клопом сползая по улице Ильича. На небольшом крытом рыночке перед Торговым Центром разгружали грузовички; голуби, переваливаясь, ходили у журчащего фонтана, тоскуя о добрых бабушках с хлебным мякишем. Все было так мирно и так тихо…
– Слушай, тут ко мне уж клеиться пытались…
– Ничуть не сомневаюсь.
– Да. Босоногая жизнь – это так интересно.
Борис сидел на своем обычном месте при полном параде. Хотя и парадом это было называть сложно: впервые она видела его чёрно-белым, без всяких полутонов. Чёрный костюм, чёрный же галстук… сверкающие бликом чёрные штиблеты, белоснежная сорочка. Единственной вольной деталью оказались запонки в форме полумесяца с камнем, которые играли на солнце, выглядывая из рукавов пиджака.
– О! Мы сегодня, как на кладбище, нарядились! – заметила Катя, усаживаясь под тент. – Кого хороним?
– Барона Субботу, – усмехнулся Борис, откладывая газету, – чтоб завтра было воскресенье. Тебе что взять?
Катя обратила внимание, что сегодня first morning pipe сопровождалась не бокалом тёмного пива, а чашкой кофе и бокалом гранатового сока. Да, похоже, дело и впрямь серьёзное.
– Мартини с водкой, – томно сказала она. – Взболтать, но не смешивать… Хорош прикалываться. Сок апельсиновый закажи, и всё. Фу-у… Чего ты меня-то заставил тоже так прикинуться?
– Дела пошли серьёзные, Катя. Туфли взяла?
– Вон, в пакете… Зачем этот маскарад, а?
Он расхохотался. Белый пластиковый столик задрожал. Чашка кофе подпрыгнула, но удержалась.
– Ой, Боже мой! Маскарад… Катя, я и не думал, что ты станешь таким апостолом. Ну да, радость моя, у нас сегодня маскарад. Сейчас после девяти, туалет в здании уже открыт.
– И что?
– Иди, мой ноги и обувай туфли, пока сок принесут. К половине одиннадцатого мы приглашены в очень серьёзную контору для делового разговора. Работа началась, миледи.
Новосибирск, Академгородок. Пятница, около десяти утра.
КАТЯ, БОРИС и НАБЛЮДАТЕЛЬ
Они прошли вверх по Ильича; Катины каблуки стучали об асфальт, а ремни босоножек непривычно и неприятно давили пальцы. Она пару раз поскользнулась, с досадой сказав:
– Я надеюсь, водитель нашей персональной машины тоже будет получать двести баксов? Или мы на такси будем ездить?
– За неуместное ехидство буду штрафовать, – парировал Борис. – Не торопись, всё у нас получится… Погоди-ка, я куплю газетку.
Он отдал киоскерше несколько купюр; Катя переминалась с ноги на ногу у киоска. Она разучилась ходить в обуви! Вот смех. Не было ощущения этой легкости и свободы, её сковывало что-то, мир слегка потускнел. Обострилась жажда; вот Борис пошёл дальше, на ходу разворачивая газетные листы. Как заметила Катя, он смотрел хронику происшествий.
– Кстати, ты Селену не видела?
– Ты уж спрашивал. Нет. Я стучалась – закрыто.
– Да, и мне она не позвонила.
– Да тусуется где-нибудь… – устало бросила девушка.
Ни Борис, поглощённый просмотром хроники, ни Катя, более всего думавшая о том, когда она снимет эти чёртовы туфли, не обратили внимание на человека, который в этот момент был занят разговором всего в двух десятках метров от них и тем не менее разглядывал мужчину и девушку пристально, с тем злым и холодным вниманием, которое обычно выдаёт профессионала весьма специфических дел…
ИНТЕРМЕДИЯ С ОПЕРОМ
– А я чо? Начальник, я чо, я сейчас бутылок наберу да свалю… – сипло тянул бомж, ёжась под взглядом Сыромятникова и по привычке – от кого угодно! – ожидая удара, по голове или в живот: так уж с ним обращались многие, сразу начиная с грубой силы.
Бомжа, впрочем, звали Пашкой-Лохом; когда-то Павлом Евграфовичем Лохмасовым, проговаривая громоздкое отчество уважительно, с придыханием, ибо Евграф Лохмасов, крещёный тунгус, был первым и известнейшим в Академгородке пульмонологом. Пашка вырос в профессорской семье, в изобильном раю зарубежных шмоток, первых видеомагнитофонов и первых игровых пристав. Ни в чём не знал отказа, рано начал садиться за общий стол с родителями во время чинных юбилеев и торжеств. Рано добрался до отцовского бара – сам Евграф пил мало, но для гостей держал джин, бренди, коньяк, водочку финскую, виски… Вот с виски Пашка и начал. Но когда виски заканчивалось, в ход шёл портвейн, который приносили приятели. Приятели менялись, успешно подталкивая колесо Пашкиной жизни под откос. Сначала умер отец, потом – Пашка женился; потом умерла мать, Пашка вылетел с четвёртого курса мединститута, потом ушла жена с ребёнком, успев разменять квартиру, и остаток её Пашка пропил бестрепетно и гордо, в один прекрасный день оказавшись в подвале родного дома, у батарей центрального отопления.
С тех пор он и бродил по Городку призраком, собирая бутылки, подбирая надкусанные беляши у кулинарного магазина; иногда и воровал, конечно, – поэтому и оказался сейчас замечен Сыромятниковым, который не упускал случая приструнить таких вот алкашей, попеняв потом за лень участковым… Алкашей, впрочем, год от года в Городке становилось всё больше. Зимой они прятались по подвалам, а летом бродили – рваные, в насквозь прогнившей одежде, чёрные и от загара, и от грязи… Но исключительно в обуви! Или в том, что ещё могло этим называться. Вот и сейчас на Пашке-Лохе лохматились какие-то боты, поросшие, казалось, грязным мхом, состоявшие из дырок.
– А чо… Вон эти козлы тоже, как босяки, шастают… и ничо… А я чо?
– Кто шастает? – Сыромятников обернулся.
Но он увидел только мужчину с бородкой, в тёмных, отливающих синевой очках – чёрный костюм сидел на нём безукоризненно – и девушку рядом. Стройная фигурка, белая блуза, оттенявшая свежесть тонкой загорелой шеи; чёрная юбочка, едва прикрывавшая ноги с кожей нежно-золотистого оттенка, обутые в элегантные туфли на высоком каблуке, квадратненьком. Туфли-босоножки чуть-чуть скрывали такую же загорелую ступню, и было видно, как она светится сквозь кремовые ремешки, какая она гибкая, здоровая, молодая и как единым, гармоничным механизмом двигаются мышцы, напрягаются сухожилия, поджимают длинные, развитые пальцы ног этой девушки. Сыромятников на секунду залюбовался…
– Кто шастает-то? – сухо спросил он.
Пашка-Лох кивнул на удаляющуюся пару.
– Да эти вот… Босиком везде, как нищара… И девка, сразу видно, шалава…
– Почему?
– Да босая всегда… Даже в магазин, шалава, босиком хо-ит, понял, начальник! И этот чёрт… А то оденутся, чо… Не поймёшь их, козлов…
– Так-так, – быстро проговорил Сыромятников и легонько пнул Пашку по рваной обуви. – А вот отсюда поподробнее! Кто такие, как зовут, где обитают?!
Бомж знал немного, но его информация оказалась очень кстати. Пашка рассказал, что «этот, бородатый» ходит в поликлинику, где «ваш, ментовский, нарколог сидит», и что таскает туда девок; и что девки приходят обутые, а выходят от него с туфлями в руках; и что он там с ними делает, неизвестно, только у девок «глаза потом, как у шалав», вообще, все они… Всё это Пашка наблюдал, неоднократно отсыпаясь в кустах за поликлиникой.
Сыромятников ничего не записывал. В его хитро устроенном, безупречно натренированном на запоминание мозгу всё сказанное само собой распределилось, разложилось по файлам и папочкам, вплоть до ярких картинок. И теперь только ожидало своего часа – чтобы быть извлечённым из этого хранилища и умело использованным. Сейчас, если Курилов ничего больше не нароет по дачам, он его на этого деятеля из поликлиники переключит…
(продолжение следует)
