ПИРШЕСТВО БОСЫХ (законченный вариант). Глава 9. Предложение после лекции

Новосибирск, Госуниверситет. Пятница, вторая половина дня.

ЛИДИЕВ и НАДЕЖДА

Следователь терпеливо стоял у дверей, обозревая обширную поточную аудиторию. Когда-то он сам сидел за такими вот столами мутно-коричневого цвета, столешницы которых были испещрены летописями многочисленных студенческих любовей. Парты уходили верх, пыльные большие окна лили свет угасающего дня на слегка выцветшие портреты Бехтерева, Боткина и Зигмунда Фрейда (повесили ведь, а тогда, когда он учился, и не моги – буржуазное извращение!). У кафедры беседовали две девушки, причем с первого взгляда определить, кто студентка, а кто – преподаватель, было трудно: обе в джинсах и кроссовках, в кофточках с новосибирской барахолки. Одна круглолицая, в очках, чуть полноватенькая, с вздёрнутым носиком; вторая – сухопарая, дылда, тоже в очках, пришпиленных, казалось, к вытянутому и прямоугольному лицу. Дылда скорбно рассказывала:

– …Сологуба нигде нет. А вот в Тобольском архиве есть его «Записки», так там он пишет, что чиновники в Тверской губернии хотели запретить крестьянкам босыми ходить. Они говорили, что разврат получается. Так мне это включать в курсовую, Надежда Ивановна?

Все сразу стало понятно. Круглолицая устало посмотрела в двери, где мялся Лидиев, и ответила:

– Сахарова, я вас попрошу сначала составить список литературы. Возьмите Толстого, в конце концов, дневники Софьи Андреевны. Есть хорошая монография Гинзбурга – «Жены русских писателей»… Вы ко мне?

У неё были серые, очень светлые глаза. И довольно колючие.

– Некоторым образом к вам, Надежда Ивановна.

Студентка проплыла мимо ростральной колонной, оскорбленно поджав губы. Лидиев прошелся по скрипящим половицам одной из самых старых «поточек» университета, которую отдали психологам, достал удостоверение.

– Следователь Лидиев. Советский райотдел. Пара вопросов к вам, Надежда Ивановна…

Преподавательница посмотрел на него с тоской. Лидиев отметил чистые, но не очень ухоженные волосы и руки: пальцы сильные, чуть толстоватые, но без опухлости; и без лака на круглых ногтях.

– Если вы по взяткам, то я ректору уже всё описала. Группа пришла после пляжа, в сланцах и шортах. Согласно уставу Университета, я имела формальное право не допустить…

– Нет, нет… – следователь замахал руками, чего обычно не делал. – Я по другому. По хождению… по ходьбе, э… как бы сказать? По ходьбе босиком.

Она уже собиралась, сгребая тетради и учебники в квадратную чёрную сумку на ремешке – излюбленное снаряжение городковских кандидатов наук. Когда Лидиев закончил фразу, она замерла, сняла очки и уставилась на него глазами круглыми, как у ящерицы.

– Да вы что?! И вы туда же? Неужели это уголовно наказуемо?!

Следователь решил подождать.

– Надежда Ивановна, – мягко произнес он. – Вас рекомендовали мне как специалиста по проблемам асоциального поведения. Сказали, что у вас даже защита была по этой теме… Так что о вас я говорить не буду, я буду только вас слушать. Вы сейчас куда?

– До моего общежития. Второго, аспирантского.

– Отлично. Давайте пройдёмся вместе, поговорим. Может, и…

– Пойдёмте.

 

…В воздухе носился аромат перегретой, перепрелой зелени. Улица Пирогова, облегающая студгородок, тихо пошевеливала тополями на одной стороне и кедрами – на другой; машины аккуратно объезжали проплешины на асфальте и торчащие рыльца канализационных люков – все коммуникации здесь, по давней советской традиции, заимствованной у зажратой Америки, проходили под проезжей частью.

Надежда шла рядом. Лидиев обратил внимание, как она идёт: бесшумно, ни разу не шаркнув подошвой старых кожаных туфель по бугристому тротуару.

– Да, я занималась проблемами асоциальных типов поведения, – с некоторой брезгливостью рассказывала она, изредка убирая волосы с вспотевшего лба. – Был такой соросовский грант, по линии «Демократия в России». Изучали не только хождение босиком, но и проезд нагишом в автобусе, между прочим.

– А что, и такое было?

– Было. Трижды. В семьдесят восьмом, восемьдесят первом и ещё через год. Но последний случай – это уж клиника. Так… Вас интересует что? Вопрос большой, я не успею вам всё рассказать. Надо лекцию читать.

– Не надо лекцию, Надежда Ивановна… Я вот что хотел бы знать: может ли босой человек служить, э… возбудителем общественного гнева?

– Эк вы умно излагаете, – усмехнулась она. – Может. Одежда, обувь – это стандарт социального общения. То есть только при соблюдении условия обутости и одетости субъект получает право на адекватное отношение к себе со стороны общества. У нудистов стандарт – нагота.

– А в каких случая босой человек вызывает на себя тот гнев… ну, то есть…

– Я вас поняла. Один раз сама поэкспериментировала: пошли с мужем гулять к Университету. Осенью. Я – босиком, он – нет. И народ – ничего, хотя там довольно людно в выходные. Отсюда сделала вывод: если ты с мужчиной, все воспринимают это более спокойно

– То есть даже не оглядывались?

– Ну, скользили глазами… Может быть, не хотели связываться. С одним моим другом, Сергеем, недавно бродили после огнехождения…

– Чего?

Она странно посмотрела на него – видимо, пожалела, что сказала.

– После хождения по углям… Ну, это отдельная тема. Так вот, были тоже приглушённые реакции. Приглушённые – потому что, во-первых, было жарко и довольно пустынно, а потом – идут двое, не один. Вообще, есть понятие – степень виктимности.

Лидиев кивнул. Это он знал с юрфака: степень того, когда человек в большей или меньшей степени предрасположен быть жертвой.

– …Степень виктимности повышается. А реализуется женщинами и мужчинами желание как-то задеть такого человека… босого – уже по-разному. Стоп! Всё-таки вы не сказали мне, почему вы меня ОБ ЭТОМ спрашиваете?!

– Минуточку! – взмолился Лидиев. – Я вам всё расскажу. Пять секунд, хорошо? Вот что меня ещё интересует… Вы сами любите босиком ходить?

– Да, – просто ответила Надежда.

– Ну ведь сейчас жарко… – коварно проговори Лидиев. – У вас вот обувь. Мы в Академгородке. Вы, э… с мужчиной. Почему бы вам не разуться?

– Сейчас?

– Да.

В зелёных глазах ящерицы блеснули огоньки.

– А вы?

– Что – «я»?

– Вы сами разуетесь? При костюме и галстуке?!

Лидиев мотнул головой – в прорубь, так в прорубь!

– Да!

– Смело… – она покачала головой. – Смело, да. Только… только вы знаете, после того, что я уж об этом знаю, я так не сделаю. Хотя хочется.

Следователь помолчал. Он внезапно поймал себя на мысли, что ему ХОЧЕТСЯ увидеть её босые ноги. Хочется посмотреть, как откроются голые пальцы с такими же, наверно, аккуратными круглыми ногтями без лака. Кстати, интересно, какие у неё ступни? Если вспомнить су-джок, то они должны быть такими же: сильными, мускулистыми, но грубоватыми и коротковатыми. Хотя и без припухлости…

– Вы где, господин следователь? – вернул его в мир её голос; голос, хрипловатый, но мелодичный.

– Я? Я так… Итак, последний вопрос: могут ли голые ноги… а точнее, голые ступни служить объектом сексуального возбуждения?

Надежда остановилась. Решительно поставила на траву сумку – они были уже у девятиэтажек, последних общаг, на которых виднелись написанные масляной краской буквы «ССО ВОВОД – 80». Восьмидесятый год. Нравы попроще. Женщина наклонилась, и рука её коснулась туфель со шнуровкой. Снимет или нет? Преподаватель, кандидат наук, доцент… Прошлёпать босиком в общагу… Но Надя только потуже затянула шнурок и, разогнувшись, деловито сказала:

– Мне кажется, у вас настойчивое желание меня разуть. Следственный эксперимент?! Не удастся… Я столько босиком находилась, сколько вы жуликов не наловили ещё. Более того, с этого места я никуда не сдвинусь, пока вы мне не ответите на вопрос: к чему это всё?!

– Ладно. Присядем?

Они присели на потасканную скамейку у входа в одну из общаг. Подул лёгкий уже ветерок, только что трепавший занавески на немногих окнах, а из других, закрытых, вырывавший клочки смеха, магнитофонных песен и музыки.

Лидиев достал из папки, которую всё это время нёс под мышкой, несколько листков. Насупившись, подал их Надежде.

– Это что?

– Это список, – он перешел на сухой тон. – Список пропавших девушек на период с июня прошлого года. Ушли из дома и не вернулись… Всего восемь человек. Возраст – от шестнадцати до двадцати шести.

На Надежду это подействовало. Она взяла листок так осторожно, будто это было приглашение в ад.

– Естественно, по всем этим людям проводились оперативно-розыскные мероприятия, – медленно проговорил следователь. – Спрашивали, куда они могли поехать, с кем их последний раз видели. Живыми. Так вот, ВСЕ эти девушки перед исчезновением либо были вообще босиком – так и ушли из дома, либо разулись и несли туфли в руках.

Листок в руке Надежды дрогнул; и явно ни от ветра, ни от проползшего по Пирогова рычащего, лобастого автобуса.

– То есть…

– То есть у меня есть веские причины полагать, что в нашем районе – и не только в нашем! в городе! – орудует маньяк. Для которого самой привлекательной является босая женщина. А в этой женщине – её голые, или, можно сказать, босые ноги. И точнее – голые ступни. Вот.

Лидиев выдохнул и замолк – как пловец, преодолевший большое расстояние под водой бассейна и вынырнувший, повисший на бортике.

– Да… –  Надежда несмело вернула ему листок. – Теперь я понимаю… Вы знаете, это тоже долгая тема. По-английски это будет foot fetish… Есть целая индустрия. Но, знаете… Сейчас у меня нет времени для такого долгого разговора… Вот моя визитка, позвоните дней через десять.

Пока она доставала визитку, мимо них прошла девушка; она только что вышла из дверей своей общаги. Джинсы-бриджики со светлой оборкой, полосатая кофточка, чёрные волосы… и босиком! Её голые ноги мелькнули на серых ступенях, испещрённых окурками, отважно прошли по лужам, в изобилии оставшимся после недавнего ливня… И исчезли.

– Как вы на её ноги смотрите, – ехидно заметила женщина. – Нравятся?

– Ну да, вообще-то…

– Ещё бы! Вон какой ровный загар, пятка – как глиняная чашка… Пальцы красивые. Длинные, прямые. Мой знакомый фетишист, – она блеснула глазами, – сказал бы: «Эх, такие ножки да в умелые ручки!» Да?!

Лидиев рассмеялся. Может быть, чуть нервно.

– Ну вот и всё… Вон та девятиэтажка – моя. Так что я прощаюсь.

Он поднялся. Церемонно проговорил:

– Приятно было познакомиться.

– Приятно? – расхохоталась она; смех у неё был совершенно звонким. – По такому поводу?! Ладно, я шучу. Да! Я-то думала, вы по другому случаю… Рассказать? На десерт, а?

– Ну, расскажите, – смутился Лидиев.

Она вздохнула. Раскинула светло-каштановые волосы по округлым плечам.

– В общем, дурацкая история. Лыжный день… У нас устраиваются такие. Мороз – минус двадцать, что ли. На кафедре физвоспитания выделили кабинки: переодевайтесь. Я пробежала, пришла где-то в середине; лыжи сдают в подвале, кабинки – на втором этаже. Вообще, нормальные люди, они в обычной обуви спускались к лыжам и только там переобувались. А я же дура! Я свои боты с одеждой – в кабинку, носки шерстяные натянула и бегом до лыж…

– То есть…

– Дослушайте до конца. В общем, сдала лыжи и ботинки лыжные, честно говоря, вместе с носками… Носки были такие, колю-у-учие! – она усмехнулась. – Хватилась – а там уже их найти не могут, куда я их сунула, не помню, то-сё… Ну, думаю, ладно – не привыкать, сейчас обуюсь. Иду на второй этаж. В спортивном костюме, босая. Бац! Коллега взял и по запарке унес ключ от моей кабинки! С «штатной» обувью и одеждой. Иду обратно. А переход закрыли. По улице обойти – метров пятьдесят. Иду по снегу… Босиком. Там уже заперли всё, на лыжной базе никого.

– И по снегу…

– Да ладно вам! Ничего такого особенного, если не слушать терапевтов из поликлиники. Иду обратно, опять… по снегу – она помедлила – Между прочим, ощущения классные! И в вестибюле наталкиваюсь на ректора. Он в ужасе: Надя! Ты что?! Босиком в вузе!!! Зимой! Ты что, пьяная?! Я объяснила, а он мне – немедленно обуйся! Как, где… В общем, пока не вызвонили коллегу, пока он с ключом не пришёл, я часа два разгуливала по университетским коридорам босиком. Да ещё на снег выходила – искала знакомых этого забывчивого коллеги. А тут студенты, преподаватели. Одним словом, те товарищи, оказывается, пили водку на лыжной базе и меня «легко» туда приписали. Ректор – выговор. Премия – ноль. Я – в профком. Он ещё выговор. Я – в суд… На меня анонимка: взятки берёт, водку пьёт, в непотребном виде шляется по университету…

Она устало махнула рукой и зачем-то с тоской посмотрела в небо, раскинувшее голубой шатер над их головами.

– En generale, история тянулась около года. Ничего, выговор сняли. Вот почему я говорю: после того, что я ОБ ЭТОМ знаю, вы меня в Универе и его окрестностях не разуете… Ну всё. Пока! Звоните.

Когда она ушла, Лидиев ещё долго стоял у подъезда общежития. И рассказ Нади, и босоногая девушка почему-то не выходили у него из головы.

 

Новосибирск, Академгородок. Кафе «Весна» на стыке Пирогова и Ильича.

КАТЯ и БОРИС

– Привет, Катюша! Нас ждут большие изменения.

– Да ну?

– Вот тебе и «да ну»… Девушка, будьте добры…

Он сделал заказ официантке, смотревшей на него с благоговением.

– Слушай, тебе Селенка не звонила?

– Нет. А что?

– Её нет уже несколько дней на занятиях. Наверно, «клубится», прогуливает заработанные доллары, – Катя зевнула; устроила голые ноги на соседнем стульчике, рядом с Борисом – как обычно; он лишь покосился на её пятки, покрывшиеся серым налётом от высохшей воды.

Принесли сок; Катя машинально кинула взгляд на ноги девчушки-официантки и обнаружила, что они – босы. Официантка, смущённо улыбаясь, дефилировала между столиками, как на подиуме. Впрочем, в девять утра они были тут единственными посетителями.

Перехватив её взгляд, Борис похвастался:

– Моя работа. Она будет получать от меня до двадцати процентов чаевых, если будет обслуживать меня босиком.

– Ну, ты прямо акула капитализма.

– С врагом надо бороться его же оружием, – ухмыльнулся Борис. – То есть… экономическим. Если её за деньги заставляют обслуживать клиентов обутой – по приличиям, то я за свои деньги приучу её к босоногости… Глядишь, и понравится. Ладно, Кать, я хотел не с этого начать.

– Да, кстати! Как ты поговорил с этим… Павлом, да?

Он как-то неожиданно посерьёзнел. Погрустнел. Взял в руки ореховую трубку и тут же отложил. А ведь она была уже набита, и золотистые нити датского табака лезли оттуда.

– Да. С Павлом, – эхом повторил он. – С Павлом. Фамилия у него хорошая была – Бердяев. Философ такой был… Ну, это неважно.

Катя внимательно посмотрела на своего партнёра: что-то не так. Определённо не так!

– Что случилось-то?

– Да ничего. Итак, коллега, докладываю: в квартире Бердяева Павла Анатольевича, одна тысяча восемьдесят первого года рождения, по улице Новогодней, четырнадцать, обнаружено сто сорок четыре единицы однопарной обуви, женской, размеров… тьфу, не помню.

– Сколько?!

– Сто сорок четыре, – спокойно повторил Борис. – Не считая ту, что я у него из рук выхватил. У клуба. Обувь упакована в мешок, который торжественно вручен администрации клуба… которая в знак благодарности отправила меня в два ночи на такси в Академгородок. Вот так.

– Поздравляю, – смилостивилась Катя. – Так ты его не бил? Пистолетом не размахивал?

– Пистолет пневматический. Разрешения не требует… – Борис осторожно отпил кофе и добавил, успокаивая: – Не бил, не переживай. Он был от страха мокрый, как мышь. Поговорили о том, о сём. Помнишь, как у Кэрролла? О сургуче, о королях; капусте, башмаках… Условились встретиться – в дальнейшей жизни.

– Борис… ты сегодня говоришь загадками. Как «Поле чудес».

Он усмехнулся – одной бородой. Невесело.

– Ну да. О башмаках… Так вот, смотри, что я обнаружил у него в квартире. Сегодня утром.

Он полез в свой портфель, стоявший внизу – под Катиными ногами. Она заметила: его рука случайно коснулась её голой пятки и отдёрнулась, как от удара током. Борис шлёпнул на столик толстенный каталог мод «OTTO».

– Тихо ты… кофе прольёшь… – недовольно заметила девушка. – Мало ли что у меня джинсы чёрные, всё равно придётся стирать… Это что такое?

– А ты погляди. Полистай.

Она раскрыла каталог. Тонкие страницы шуршали, выскальзывали из пальцев. Сначала, как водится, шла вязка: свитера, джемперы. Кофточки. Улыбающиеся лица. Потом пошли юбки… Купальники…

Катя замерла. На многих страницах модели были старательно обезножены. Все, что находилось ниже колена, было тщательно вырезано. Квадратные дырки с ровными краями резали бритвой.

– Это что за извращение такое?!

– В каталогах «Бурда моден» и «Отто» все модели, за исключением ансамблей осенней и зимней одежды, сняты БОСИКОМ. Все босые ноги из этого экземпляра аккуратно вырезаны. Ты представляешь, какой это кропотливый труд?!

– Ну да. Он же – фетишист! – усмехнулась Катя.

– Был.

– Не поняла?

Борис долго не отвечал. Отпил кофе, раскурил трубку; голубоватый дымок поплыл по улице Ильича, в сторону Торгового Центра; пустынный пейзаж улицы оживал в лучах солнца, и первыми его фигурами были мамаши с колясками.

– Павел Бердяев, – тихо проговорил Борис, – сегодня, в пять сорок три утра, был сбит автомобилем на улице Новогодней. Перелом основания черепа, скончался в реанимации первой больницы «Скорой помощи». Не приходя в сознание.

 

…Когда в повестях Катя читала эту пошлую метафору: «повисла гнетущая тишина» – она и не думала, что тишина, беззвучие может действительно повиснуть, заполонив собою пространство. Так случилось на этот раз; и, как это часто бывает, вместо очень умных фраз пришло простенькое:

– НЕ ФИГА СЕБЕ…

– Да. Узнал об этом от соседки. Навестил… Мы же о встрече договаривались. Она меня помнила – вроде как его друга. Немного покопался в квартире. И обнаружил вот это. По чистой случайности он упал в диван… Раскладной такой. Поэтому каталог сейчас перед тобой.

– Борис… Чёрт! Дай курить!

Он щёлкнул крышкой портсигара с надписью «BAREFOOT’S LADIES». Катя сунула в рот крепкий Gauloise и прикурила от его зажигалки. Сердце билось звонко, заглушая утренние, сонные звуки улицы.

– Так! – жёстко проговорил Борис. – Нюни в кулак. Всё нормально. Слушай меня ушами, радость моя… Павел Бердяев был классическим фетишистом. Выглядывал девочек в «Трёх шестёрках», воровал их обувь, приносил домой, надевал туфлю на… Гм, я думаю, ты сама домыслишь, что он с этим делал в состоянии полового возбуждения.

– Не домыслю. Я не специалист по извращениям.

– Ну, тогда и знать тебе не надо… Но это была не основная его беда. Он нигде не работал. Числился студентом. Политеха. Каждый месяц получал две сотни баксов. За что? Во-первых, обо всех разутых он составлял записи: кто, с кем, как зовут; если довелось узнать, где живёт и так далее. Второе: вырезал из всех каталогов и журналов НОГИ. Понимаешь? Не самих босоногих – только их ноги, от ступни до коленки. Любоваться босоногими девушками – это ещё нормально, я соглашусь. Но чтобы собирать только ноги, и только голые ступни… Тем более что характерно – он ведь не делал попытки познакомиться с босоножками в клубе. Нет, от тщательно скрывал своё… увлечение. Увы! Это синдром – такое коллекционирование чисто фетишистского толка.

– И что дальше? – тихо пробормотала Катя.

– Один раз в месяц он сдавал это незнакомому ему человеку. Сдавал так: оставлял в пакете, в кабинке супермаркета «Студенческий», номер сорок девять. Ключ ему от этой кабинки дали. Ровно через пятнадцать минут он возвращался и из этой же кабинки забирал две сотни баксов. Опоздает – баксы могут забрать. Поспешит – баксов может не быть. Такая система.

– Но ведь… ведь это ему кто-то должен был объяснить!

– У него был случай. Попытка секса с малолеткой. Сорвалось. Но через неделю позвонили и предложили: либо мы подкидываем ментам видеозапись, либо работаешь. Он согласился. Инструкции давал голос, пропущенный через ревербератор…

– Это как?

– Ну… такой вроде детский. Модулированный. Это то, что он мне рассказал… И я, старый дурак, не предположил, что в комнате у него может быть прослушка!

Когда до Кати дошёл смысл сказанного Борисом, её как кипятком ошпарили; она вздрогнула, убрала ноги с соседнего стульчика и села, вцепившись смуглыми руками в край белого стола; на этой белизне пальцы её с золотистым маникюром казались сигарами с изящной обёрткой на кончике.

– Я… я не врубаюсь, Борис! Что всё это значит?!

– Это значит, что наш Павел – всего лишь пешка в руках другого человека. Жестоко, много и тщательно скрывающего свою болезненную страсть к женским ножкам. Классического маньяка.

– А машину… Машину эту найдут?

– Скорее всего, нет… – грустно ответил он. – Пять сорок три – какие в это время свидетели? Я предполагаю, что его вызвали – ОНИ. Или ОН. По телефону. А остальное – дело техники.

 

Девушка с ужасом смотрела на принесённый ей бокал с соком. Его жёлто-оранжевый цвет стал пугающе напряжённым, чересчур ярким. Она нервно щёлкнула пальцами – Борис подвинул к ней портсигар, и Катя торопливо прикурила, сама, не дожидаясь, пока Борис поднесет ей зажигалку – как обычно он делал.

– Но… но кому это нужно? – беспомощно пролепетала Катя между затяжками.

– Об этом мы ещё поговорим. Итак, Катерина… – он тоже изменил прежде вальяжную позу, навалился на стол, опёрся локтями; смотрел в упор – глаза желтоватые, под глазами мешки. – Во-первых, я закрываю свой кабинет в поликлинике. Это уже мелко. Второе: я открываю исследовательскую фирму… Нашёлся человек, который мне поможет. С документами, мебелью, помещением и всем прочим. Поэтому я могу взять тебя НА РАБОТУ. Я не неволю, конечно… ты можешь отказаться. Начало работы – ровно через неделю, ты к тому времени как раз успеешь сдать часть экзаменов. Оплата – двести наших любимых «У. Е.» каждый месяц, плюс требование… требование ходить босиком в любое время года, если того потребуют, так скажем, производственные задачи. Ну, конечно, в разумных пределах. Не в тридцатиградусный мороз.

Катя уже открыла рот; он увидал это желание, угадал ЭТО согласие и остановил её поднятой рукой.

– Я знаю, что ты ищещь подработку на лето. Студенткам-филологам, живущим в общежитии, деньги нужны! – сухо резюмировал Борис. – Дело не в этом. Ты должна знать, во что ты ввязываешься.

– Во что?

Она неловко затушила окурок и потянула из пачки новую сигарету. Борис тоже раскурил потухшую было трубку.

– Постараюсь объяснить в двух словах, – проговорил он, прищуренными глазами прошаривая пространство улицы. – Что такое «Матрица», ты знаешь, смотрела. Дешёвыми рассказами про Матрицу пугать не буду. Про «Протоколы Сионских Мудрецов» и Мировое Правительство тоже не расскажу – бред. Однако всем нормальным людям очевидно, что в мире существует некая группа… каста, сообщество, клан – как хочешь, назови! – людей, которые УПРАВЛЯЮТ этим миром. Дёргают за тайные ниточки, обеспечивая свою власть. Они богаты и влиятельны; они зарабатывают свои деньги на власти. Одна из основ власти – секс. Секс предполагает свободу, во всяком случае он её провоцирует; размножение – это новые люди, а новые люди – это угроза существующей власти. Секс одновременно и инструмент свободы, и инструмент угнетения, власти. Поэтому секс табуирован. Однако ЭТИ ЛЮДИ – умные люди, и они понимают, что полностью табуировать, загнать секс в подполье невозможно. Поэтому разрешён «верхний» слой секса: эротика, порнография и пр. Эту сферу можно контролировать – законным, незаконным ли способом, но можно. Почему табуировано хождение босиком? Потому, что это один из скрытых символов секса. Если ты помнишь, я тебе уже говорил: это МИНИ-ОБНАЖЕНИЕ. Пользуясь этим мощным рычагом, этим своеобразным «вентилем давления», названные мной управляющие люди манипулируют остальными – через сферу культуры… кино, ТВ, картины, фото. Стоит сорвать с босохождения флер этой табуированности, стоит назвать вещи своими именами – и власти эти людей будет нанесен серьёзнейший удар. Страшнейший! Любой человек, смотрящий рекламный ролик жевательной резинки, поймёт, отчего девушка разувается под дождём и крупным планом мелькают её ступни. ПОЙМЕТ. Поэтому то, чем я… чем мы с тобой собираемся заниматься – опасно. Ты меня понимаешь?

– Н-ну… да.

– Вроде бы у нас дурацкая… и одновременно наивная задача: доказать людям, что ходить босиком можно везде, где угодно, не испытывая при этом ни страха, ни стыда… и вообще ничего не испытывая, кроме радости. Но это – оружие страшной разрушительной силы. И эта невидимая группа, её подопечные и подчинённые, будут этому решительно сопротивляться. Вплоть до физического устранения. Так что, радость моя, ты хорошенько сейчас взвесь все то, что я сказал… И прими решение. Хук! Я все сказал.

Катя сидела молча. Сигарета тлела в пальцах. Двести долларов в месяц. Для Новосибирска, для студентки – хорошие деньги. Опасность? А где она, та опасность? В конце концов… Катя вспомнила свои сумасшедшие выходки. Как в пятилетнем возрасте влезла на сосну в своём городке, и снимать пришлось местным пожарным. Как прыгала в воду с Коммунального моста в Новосибирске – хулиганство чистое, хорошо, что не поймали. Как прыгала с парашютом… А, была не была.

Она затушила окурок. Резко, по-мужски, придавливая пальцами.

– Я – СОГЛАСНА.

Он, не отвечая, смотрел на неё внимательно. Да, мешки у него под глазами, усталые, выдающие возраст. И виски начинают седеть. И складки у рта…

– Борис… – вдруг тихо проговорила девушка. – А ты мне не наврал про жену и детей? Что они у тебя есть?

– Нет.

– Так, а где они? Вы развелись?

– Я тебе всё расскажу. Чуть позже. Ты мне веришь?

– Да.

– Вот это самое главное. Что ж… И ещё одно. Это тоже нужно проговорить. Мы с тобой начинаем самый важный этап исследования. Исследование связи хождения босиком и сексуальности. Исследовать это, не разбираясь в себе и не испытывая это на собственной шкуре, – бессмысленно, грош цена таким данным. Поэтому я тебе сразу могу сказать…

Он помедлил. Видимо, ему было непросто это говорить.

– Меня – конечно! – возбуждают твои ноги. Ступня, щиколотка, икры, коленки… Возбуждают, как мужчину. Мне они нравятся. Но – я НИКОГДА не буду с тобой спать. Никогда! Мы с тобой будем делать многое, гм… весьма спорное с точки зрения обыкновенной морали, но спать вместе не будем. Это ты должна знать.

Катя молча кивнула. Борис расслабился: он повёл плечами, откинулся на спинку стульчика, довольно хмыкнул. Обернулся к официантке, показал пустой кофейный стаканчик – ещё. И начал набивать ещё одну трубку.

 

ИНТЕРМЕДИЯ С НАДЕЖДОЙ.

Новосибирск, Академгородок, Госуниверситет. Суббота

 Честно говоря, ей всегда удавалось закончить лекцию своеобразно. Длинные, уходящие вверх ряды столов, сама массивная кафедра на возвышении; портреты великих на зелёных, неряшливо покрашенных стенах – все это наводило на мысль о старой церкви, пожалуй католической. Каждая лекция как проповедь, её финальная мысль – наущение. Вот и сегодня студент со смешной фамилией Худобыков похвастался тем, что всю ночь учил эсперанто, поэтому не сделал конспекты. Надежда немного рассердилась, но в конце концов решила извлечь из этой ситуации полезное зерно.

Сейчас она расхаживала по возвышению –  в джинсах, лёгкой кофточке и босоножках без задников; признаться – пятки, натруженные за сегодняшние три пары, горели… Она отгоняла нескромные мысли и говорила:

– …хочется всё сразу узнать, за всё схватиться, всему научиться. Тем более если учесть, что вы – студенты одного из самых «продвинутых» вузов. Мне это понятно. Я тоже училась в Москве, в знаменитой «Бехтеревке» – Институте психологии и психиатрии имени Бехтерева. И всё время пыталась заняться чем-то, к моей специальности отношения не имеющему… Например, некоторые техники практиковала, чтобы усовершенствовать музыкальный слух, который мне был когда-то необходим, так как я собиралась стать музыкантом. Все эти занятия для меня имели и теоретический смысл, и практический. Но… согласно законам юности, практический менее приводил в восторг, чем теоретический. Не было ещё той практичности и экономии, хотелось разбрасывать силы и радость на всё и вся. Как и вам сейчас… Вот такой я была. Доставалось мне за это очень, но… Я верила, что «всё могу и что подлость и злоба будет в конце концов наказана».

Она на секунду замолчала; откинула голову, устремила взгляд в высокое окно и вдруг вдохновенно продекламировала:

 

Помнишь, нас учили быть птицами,

Птицами с железными крыльями,

Птицами с железными торсами,

Что непробиваемы голосом.

Всё ещё без перьев и голоса,

Каждым встречным вслед окликаемы,

Мы рвались на взлётные полосы

И нас там давили, как правило…

В поточной аудитории растеклась тишина – маслом на волны смеха и болтовни. Надежда сухо закончила:

– Поэтому, если вы так уверены, что вам удастся всё… будьте готовы к тому, что с вас поболее и спросят. На этом мы сегодня закончим. Встречаемся на экзамене во вторник, консультация – по расписанию. Жду ЛИЧНО конспекты от Худобыкова, Шильман, Яркова. Все свободны!

 

Они выходили в дверь, толкаясь; Надя слышала тихое «Не фига дает! Прикинь, вот бы всю лекцию стихи читала! Клёво, да?» Собирала конспекты и не заметила, как сквозь толпу студентов просочился, точно по бурлящей реке на каноэ, худощавый человек в безупречном синем костюме-тройке. Он был чем-то похож на того вчерашнего посетителя, следователя, – но отличался вкрадчивыми манерами, какой-то масляной бесшумностью движений, походя на тщательно смазанный механизм скорострельного пулемета; и лицо у него было до странности обычное: вроде глаза закроешь, и не встанет оно перед мысленным взором…

Он представился. Вручил визитку. Всё ясно: какую же ещё внешность может иметь Иван Петрович Иванов?! Надя усмехнулась, попросила не обращать внимания, что ходит по аудитории, знала: стоит присесть – ноги загудят, как паровые котлы. Иванов церемонно извинился, поблагодарил неизвестно за что и перешёл к цели визита. Он представляет одну коммерческую студию, занимающуюся производством видеоклипов и учебных фильмов. Есть большой проект, который нуждается в помощи экспертов. Очень, очень большой, и деньги хорошие –  от трёх тысяч долларов за месяц консультаций. От Надежды Ивановны потребуется только несколько раз побывать на съёмочной площадке и проконсультировать актёров. Это несложно. Тема –  её тема, знакомая…

 

Надежда втянула носом воздух. Странно, она и не замечала, что здесь такой пыльный, тяжёлый, застоявшийся запах. Как на чердаке нежилого дома. На секунду она отвлеклась от разговора и что-то пропустила; поправила очки на носу, спохватилась:

– Ой, простите… я прослушала, вероятно. Какие сцены я должна консультировать?

Иванов стоял у её стола в полусогнутой позе, как лакей.

– Конечно, Надежда Ивановна! Я повторю… Итак, в кадре будут две девушки или, допустим, плюс ещё одна разнополая пара. Но техника одна и та же. Если это девушки – то одна другую разувает, потом целует её ступни, потом лижет их, потом… Ну, вы понимаете: они проделывают все манипуляции с ногами, как положено.

– Положено кому? –  тупо переспросила Надя.

Он усмехнулся снисходительно и вальяжно.

– Ну, Надежда Ивановна… Вы же психолог, сами знаете. Просто не можете не знать про девиации! Классический случай фетишизма с лесбийским уклоном. У вас в практике – конечно, только ради эксперимента такие случае были, верно? Вот вы и покажете девочкам, как нужно правильно лизать, сосать и так далее… Как я уже говорил, три тысячи долларов – это…

 

Сначала она хотела сделать не это. Но вдруг её озарило. Так вот оно что! Женщина подошла к первой парте, легко вскочила на неё; уселась. Одним движением сбросив с ног босоножки, она протянула голые ступни – усталые, пыльные, потные, топавшие девять часов по университетским аудиториям и коридорам – в сторону щеголеватого человечка.

– Лижите.

– Что?! –  опешил тот.

– Лижите. Или обсасывайте, как вам больше нравится…

– Зачем? – он со страхом, придавшим, наконец, человеческое выражение этому резиновому лицу, смотрел на её красноватые пятки с серой каёмкой грязи и пальцы с розовыми нашлёпками мозолей на фалангах.

– Как это «зачем»? –  резко ответила Надя. – Вы же должны сами это пройти… Чтобы снимать ТАКИЕ фильмы. Вот я вас сейчас и проконсультирую… Ну, смелее, смелее.

Он попятился, едва не рассыпал бумаги, которые держал наготове –  в руках.

– Ну, знаете…

– Что, мои ноги вам не нравятся? Некрасивые?! –  Надя нашла в себе силы ухмыльнуться.

Иванов скривился. Мял в руках бумаги.

– Как-то это несерьёзно, Надежда Ивановна. Вы – специалист, мы предлагаем хорошие деньги… Это абсолютно уголовно ненаказуемое деяние…

– И очень жаль!

Она спрыгнула с парты. Голые пятки глухо стукнули об пол. Надя подошла к столу, начала яростно скидывать в сумку конспекты и учебники. Скосив взгляд на посетителя, обронила:

– Вон.

– Но позвольте…

– Вон!!! Я сейчас выйду и вызову службу безопасности. Университетскую!

 

Человечек оскалился. Показал мелкие, но ровные и очень белые зубы. Торопливо щёлкнул замками «дипломата». И осторожно, бесшумно пошел к дверям.

– Зря вы так, Надежда Ивановна, – нехорошим голосом проговорил он. – Очень зря!

– Вон, чёрт вас подери!

Она едва сдержалась, чтобы не швырнуть в него толстым томом психолога Узнадзе.

 

…После его ухода она присела на ступеньку возвышения и едва не расплакалась. Три тысячи долларов. Предложены человеку, у которого зарплата со всех лекций и подработок едва дотягивает до ста пятидесяти. Надо же! Её пытались купить, как дешёвую девку. Впрочем, нет – дорогую. Но всё равно, как ДЕВКУ. Мир сошел с ума. Все сошли с ума!

Она коснулась рукой глаз; остановила уже приготовившиеся литься слёзы. Поднялась… и вдруг подумала: да и чёрт с ними. Ректор, проректор, устав и приличия. Надя набросила на плечо сумку, взяла в руку босоножки и босиком вышла из аудитории.

В Университете мыли полы. Идти по мокрым, тёмным от влаги бетонным плитам было приятно – они, гладкие, приятно скользили под голой подошвой. В другое время Надя подумала бы, что эта вода, вобравшая в себя пыль с тысяч туфель и ботинок, – ГРЯЗНАЯ, но сейчас это ощущение было скорее приятным. В конце длинного пустынного коридора ей попалась навстречу пожилая уборщица, глянула на босые ноги Нади и проговорила певуче:

– Ой-и, как хорошо! Вот и молодец, и правильно! На улице-то жарища неимоверная…

Надя в ответ только слабо улыбнулась.

В вестибюле, тоже пустом, вымершем, её окликнул охранник Сергей, о котором она говорила Лидиеву, –  спортивный, подтянутый парень в камуфляже; с ним её связывала дружба, вот уже три месяца всё перетекающая в более сильные чувства – но так и не перетекшая, и совместный интерес к закаливанию. Серёга понимающе глянул на неё –  опять как бы невидимая рука прошлась по её ступням! – и спросил с улыбкой:

– Ого! Так держать… Надь, а чего тебя этот хмырь спрашивал сейчас? Выскочил, как ошпаренный…

Надя стояла, блаженно жмурясь; истерзанные пятки, измученные пальцы ног нежились на прохладном полу.

– Да так… –  чуть рассеянно ответил она. – Взятку хотел дать. За ленивого студента.

– А-а… Представляю, как ты его отбрила!

– Ну.

– Слушай, я тут уже третий день по твоей методике бегаю! – поделился он радостно. – На даче такая трава – ужас! Джунгли. Утром выбегаю, и босиком по росе… И зарядку там делаю. Здорово! Под ногами – как ковёр толстый.

– Молодец, Серёга… Ну, я пойду?

– Ага. А булавку ты от сглаза прицепила?

– Чего?

– Да это я так… Шучу!

– Ладно, пока!

Она была занята другой мыслью – как она выйдет босиком на крыльцо Универа. Там же студенты стоят… Болтают, курят. Как они вылупятся на неё, а если ещё коллеги – всё опять начнётся:  не соответствует образу преподавателя. Тьфу!

Но на нагретом солнцем, ласкающем ноги крыльце никого не было. Пять часов – только университетский двор с пустыми скамейками, щедро залитый жаркой желтизной.

Новосибирск, Дом культуры «Металлург».

МАРИНА, ТАНЦОР и ДРУГИЕ

…Девушек на собеседование в фойе Дома Культуры собралось столько, что у Марины зарябило в глазах от вспышек яркой косметики, подведённых глаз, всевозможных искрящихся, золотых да серебряных, топиков, переливающихся аппликаций. Пирсинг пупка, ноздрей тоже был тут делом обычным; некоторые щеголяли в модных туфлях, открывающих всю ступню, с кольцами и перстнями, надетыми на указательные пальцы ног. Блондинки и брюнетки, чуть полноватые и высохшие, коротконогие и провинциальные фотомодели – все пришли попытать счастья. Пришли, чтобы быть зачисленными в московскую школу «Звёзды современного танца».

После того случая в клубе Марина немного воспряла духом. Придя домой, она забралась первым делом в ванну и долго-долго тёрла мочалкой почерневшие от уличной пыли пятки. Потом вылезла из белой пены, обернулась полотенцем; прошлёпала на кухню – родители и брат давно спали – и, сев прямо на линолеум пола в позу лотоса, начала придирчиво разглядывать свои ноги.

Она не могла до сих пор поверить этому человеку с бородкой. Шарлатан… А вдруг?

Она вспомнила, как Руслан прицокивал языком, когда смотрел «Основной инстинкт»: ноги Шэрон Стоун ему нравились больше, чем ноги Марины. Но теперь девушка разглядывала их немного другими глазами.

Да, они, если можно так сказать, «костлявые»: выпирает косточка мизинца, все сухожилия наверху… Большой палец расплющивается слегка к концу, каждая фаланга пальцев – как отдельно выточенная на неведомом станке. Мизинец изогнут луковой дугой; Марина подвигала пальцами, вытянула ногу… Дурак Руслан. Все хорошо. Она вдруг представила, как он присаживается на корточки и снимает с неё туфли… И гладит её голые ступни; почему-то это картина просто сверкнула в сознании и, обжёгши странным предчувствием, пропала; видимо, потому что Марина ещё боялась признаться самой себе, что ей бы очень, очень хотелось, чтобы её парень вместо торопливых поцелуев в шею и грубоватых щипков за грудь хоть раз дал немного ласки её ногам… Её бы это возбудило. И, слава Богу, Марина не чувствовала никакого внутреннего раскаяния за это «странное» своё желание; она не знала о знаменитой фразе Бонапарта: «В войне и любви позволено всё!», но интуитивно понимала, что если ЭТОГО требует её плоть, если это необходимо её психике, то ни о какой странности нельзя и говорить. Это просто закон, это просто данность – и этот природный закон надо выполнить, не обсуждая…

Но это был тот порог, за который она ещё не могла перейти. Отчего? Если бы было у неё время, она бы задала себе этот вопрос – да и вертелся он где-то в глубинах сознания. С самого детства она слышала два слова: «грязные ноги». Заходя на даче с огорода в домик… плюхаясь на диван… «Куда ты лезешь с ГРЯЗНЫМИ НОГАМИ!!!» – кричала мать. Ноги всегда были чем-то отвратительным, вонючим, страшным; мать любила, не обращая внимания на посторонних, распекать отца за то, что он «по всей хате грязные носки разбрасывает!» Её саму она гоняла подстригать ногти на ногах в туалет, не в ванную комнату, нет, а именно туда – в самое грязное место; а уж крик: «Куда без тапок! Сначала тапки надень, потом за стол садись!!!» – был в их квартире традиционным гимном. И если бы Марина задумалась об этом, она бы поняла, что, доживши до восемнадцати лет, она не просто НЕ ПРИДАВАЛА ЗНАЧЕНИЯ ступням, как и многие её сверстницы, она намеренно не замечала их, будто бы люди сразу же рождались с «казаками» на ногах или с отцовскими, на толстой подошве, глухими ботинками, которые он носил с апреля по сентябрь.

Ногам не было места в их жизни… До недавних пор Марина считала это нормальным.

Судьба – девка капризная. Когда Марина возвращалась в ванную, чтобы нанести лак на ногти, под ноги ей со столика упала газета.

И развернулась точно – объявлением о школе танцев.

Девушка легко подняла газету, подцепив пальцами левой ноги, и поняла – это её шанс!

 

…Девушки галдели, осматривались придирчиво – осматривали себя и других. Те, кто понахальнее, курили в туалете ДК, несмотря на запрещающую табличку, и из-под замызганной двери струился противный дымок.

Наконец, двери зала распахнулись; разговоры стихли, и все впились глазами в человека, появившегося на пороге. Это был худой юноша; впрочем, не то чтобы худой – он напоминал тростник, даже в прямо стоящей фигуре угадывалась гибкость. Смуглое лицо украшали тоненькие усики, на подбородке – бородка-эспаньолка, глаза чёрные, быстро вращающиеся в белках. Волосы юноша рассыпал по плечам черной волной, пальцы манерно держал на узких бёдрах, а жесткие складки в углу рта выдавали в нем человека многоопытного.

Но главное – он был наряжен в чёрное трико и майку. Под резинками обтягивающих брюк коричневели голые ступни – такие же, вроде как «костлявые». Узкие и длинные, как у Марины.

Юноша оглядел полное фойе отрешённым взором.

– Все, кто на кастинг, разувайтесь и проходите. Никаких колготок и чулок! – повторил рассеянно. – Разуваетесь и проходите…

С этими словами он исчез.

Его требование вызвало недоуменные возгласы.

– Вот ещё!? Там же грязно!

– Ну, я знаю… Это большое фойе, там пол цементный!

– А как я потом домой пойду?!

– Он чо, дурканутый?

– Чё-почем, нафига это?

– А я специально каблуки надевала-а…

– Да ну, я не буду!

 

Впрочем, несмотря на гомон и возмущение, девушки покорно сбрасывали туфли, грохоча каблуками и платформами об пол. Стыдливо прикрываясь, снимали колготки. Вахтёрша за стеклом уткнулась в газету, а больше никого в малом фойе не было.

Марина избавилась от обуви первая и храбро пошла к дверям. Каменный пол приятно холодил ноги. В отличие от многих, она была в джинсах и топике, как и высокая девушка с пепельными волосами – её звали, кажется, Вика. Призыв юноши застал ту в момент переобувания, и поэтому она, тихо чертыхнувшись, спрятала в пакет приготовленные туфли с открытым носком на тончайших, иголочками, каблуках. По этому тёмному, в каких-то фигурах, полу она шла почти что на цыпочках, сморщившись от брезгливости.

Большое фойе, из которого поднималась большая лестница наверх, было уставлено по стенкам обыкновенными скамьями, как в спортзале, а сам юноша стоял в центре, жестом показывая: садитесь на скамьи. Когда зал заполнился наполовину, он чуть гортанно выкрикнул:

– Меня зовут Леонид Жуховицкий. Я директор и главный тренер школы. Отбирать вас буду я… Так! Сейчас все вытяните свои ноги вперёд.

С полсотни девушек покорно вытянули вперёд босые ноги. Большинство из них были белыми и длинными, как макароны, но попадались экземпляры, загоревшие до каштанового тона. Леонид подошел к началу этой линейки, изломанной по стенкам фойе, присел на корточки и взял в руки… ступни одной из девушек.

Видимо, от неожиданности та ойкнула.

–Тишина! –  грозно прикрикнул тренер. –  Я ничего не услышу так!

– Чего он услышать хочет? – шёпотом просила Марину та самая девочка с шелковистыми и пышными, ореолом, пепельными волосами. – Как кости хрустят? Маньяк какой-то…

У неё были очень бледные, почти прозрачные ступни с длинными ногтями, покрашенными перламутровым лаком, и родинка чуть повыше пятки. Эти ноги можно было принять за восковой муляж – безжизненный, но изящный.

Между тем Леонид, передвигаясь на корточках, в течение пяти-семи секунд тщательно ощупывал ступни каждой. Он их мял в сильных смуглых и волосатых руках, изредка зачем-то приближал к крашеным ноготкам и опасливо подгибающимся пальчикам своё лицо с длинным чувствительным носом, втягивал им воздух…

– Господи, он что, их обнюхивает?! – не выдержал кто-то слева. – Вот извращенец-то!

Но отбор начался. Большинство приговоров оказались неутешительными.

– Курите? С такой дыхалкой не возьму. Свободна.

– Сначала выведите мозоли, милая… Свободна!

– Та-ак… Вы и спите в колготках? А?! Не слышу? Свободна…

– Эти ножки – да в хорошие бы ручки… Ладно, что-нибудь сделаем. Пока беру.

– И вы курите? Не надо ля-ля… Я сам вижу. Всё, свободна!

– Вон! Домой и носите свои бутсы. Свободна!!!

– О… Это только к хирургу. Свободна.

– Ага… Дзюдо? Айкидо? Ладно, неважно. Пока беру.

– Поменьше спорта, больше физкультуры. Свободна!

– Ух, какая сильная! А, в деревне… Беру.

–Хм… Принцесса на горошине. Свободна.

– И вы тоже курите? Я чеснок сегодня не ел. Свободна!

 

Роковое «свободна!», произносимое то небрежно, с презрением, то со злостью, то со скрытым сожалением, звучало, как звук секиры, отрубающей голову. И никто не мог понять, откуда у этого заезжего танцора-директора такие чудовищные амбиции и такая жёсткость…

– Ты смотри-ка, деревенская закваска… По навозу ходили? Пока беру!

– Так, а вам на скотный двор, десять километров босиком по такому же навозу. Свободна!

– Придете через год, когда сможете пальцами ног утюги поднимать. Свободна.

– Чего вы дёргаетесь? Больно?! Ах, стыдно… Тогда – свободна!

– Сердце? Сердце. Нет, не рискую. Свободна.

– Через пять лет у вас начнется варикоз, не тратьте время. Свободна!

– О, как все запущено… Гробьте ноги дальше. Свободна!

– Эти пальчики бы я поцеловал… Пока беру.

– Ах, боимся грибка?! Свободна.

– Отличные ноги, но… Что? Туфли тесные были? А босиком не пробовали? А, ну-ну. Свободна.

– Гибкость есть, но испорчено безнадёжно. Свободна.

– Бассейн? А, ну, понятно… Пока беру.

 

Кто-то вставал сразу и уходил, возмущенно топоча пятками. Кто-то тихо рыдал, но под жгучим взглядом Леонида вынужден был тоже уйти. Солнце чертило квадраты на полу зала; с Доски Почета в холле недоумённо смотрели знатные металлурги. Им и не снилось, что их потомков будут подвергать такой экзекуции.

Про ноги Вики Леонид сказал нечто странное:

– Цветок лотоса. Обнять и плакать… Ничего. По стеклу ещё походим! Беру. Пока!

…а потом его горячие и жёсткие руки коснулись босых ступней Марины. Она от страха закрыла глаза: только чувствовала, как он мнёт и тискает их в ладонях, как прикоснулся чем-то влажным и горячим. Взрослый человек трогал её голые ступни…Что это было? Что?! Марина не могла понять. Это было как катание с зимней горки: и страшно, и хочется до невозможности; и понимаешь, что раз, ещё раз… ещё немножко, и ты не уйдешь с этой горки до вечера, потому, что она тянет полётом, хорошо знакомым, но каждый раз – неизведанным.

– Как «пальцы паука». Любопытно… Беру!

После такого «кастинга» в зале осталось не более двух десятков девушек. Двое рыдали в дверях, надеясь разжалобить Леонида. Тренер закинул роскошную шевелюру за спину и сказал одной из них, крупной девушке с пышными формами:

– С сегодняшнего дня – без обуви! В кино, в клуб, на вечеринку, в магазин… Если через два месяца ваши ноги меня устроят, возьму без оплаты.

А второй выдал:

– Вы всё-таки хотите? Значит, будете делать всем массаж ступней. В качестве штрафа… Это им понадобится. Согласны? Беру.

 

Девушки притихли. Смотрели на Леонида не отрываясь. А он от дверей вдруг зарядил немыслимое кружево поворотов – в танце; его голые ноги едва касались пола и тут же взлетали – беззвучно, без единого шороха или прикосновения, он за миг оказывался в другом конце огромного зала, будто бы летел над полом, его не касаясь.

– Вот так и вы сможете! –  пообещал он. – Если ноги жалеть не будете. Так! Следующее упражнение. Все заходят на эту лестницу и спускаются вниз, доходят до вон той пальмы и возвращаются назад прыжками… Понятно?

Сам он запросто лёг на пол, достал из-за пазухи крошечный, размером со спичечный коробок, фотоаппарат – явно цифровой – и глухо скомандовал:

– Пошла первая!

Первой пошла девушка с монгольскими чертами лица и очень красивыми, тонкой лепки, ногами; чем-то она была похожа на Алсу. Но, видимо, она сильно переживала, что приходится пачкать ноги… Она шла, как по раскалённой сковородке; Леонид лежал щекой на бетоне, её голые ноги прошагали мимо, щёлкнула камера…

– Стоп!

Та так и застыла с поднятой ногой, с трудом удерживая равновесие. Леонид опять взял её за ногу, ощупал сначала голые пальчики, после этого зачем-то просунул пальцы под стоящую на бетоне ступню и вынес вердикт:

– Еще раз побоимся грязи –  вылетим. Следующая!

Это напоминало театр абсурда. И Марина, у которой сердце билось, как у воробья, уже пристроилась в очередь необычного дефиле. Она изо всех сил попыталась убедить себя, что идет по мягчайшему ковру; его ворсинки проскальзывают между пальцами и ласково щекочут…

И тут случилось то, чего она совсем не ожидала. Леонид воткнулся в неё глазами, как шилом; как на грех, рядом стояла и Вика! А тренер зловеще буквально прочревовещал:

– То-то мне кажется, что что-то у нас не так… Почему в джинсах, фифы? Я говорил про платья и юбки! А ну-ка, снимайте штаны! Быстро!

 

Вика, у которой давно на щеках играл пунцовый румянец, не выдержала. Взорвалась:

– Да что это такое?! Я мужу-то не всегда ноги показываю, а тут буду заголяться перед каким-то…

– Вон! – кратко посоветовал Леонид.

– Ну и ладно! Я на вас жаловаться буду!

Вика расплакалась; слезы брызнули у неё из глаз уже в дверях. Чёрные глаза с мутноватыми белками холодно упёрлись в Марину.

– Ну?

Марина окаменела. Немыслимо. Броневые пластины её стыдливости стонали, как борта крейсера после попадания чудовищной силы залпа. Это ведь, по сути, раздеться. Раздеться почти догола… Какое там «босиком»! Тут ещё больше.

– Так! – резко бросил тренер. – Тянуть кота за яйца и красть наше время не надо! Я…

Марина рванула с себя джинсы так, как будто они горели. Молча. Осталась в легких трусиках, едва прикрывающих пах спереди и сходящихся в тонкую ниточку сзади. На икрах её темнел явно обозначенный пушок волос… Девушки смотрели на неё тоже молча, затаив дыхание; только кто-то глупо, меленько засмеялся; стыд у Марины тут же метнулся волной волной к горлу, но девушка его подавила, отчаянным усилием, и, ровно ставя ноги, припечатывая босой шаг к холодным плитам, пошла.

Щёлкнула камера – почти неслышно.

– Пластика есть, но ещё работать… А то, что ноги не бреете, – это нормально! – послышалось со стороны Леонида. – Беру!

Какой-то девушке, полногрудой брюнетке с крупными, правильной формы ногами, Леонид выдал точный рецепт:

– Берёте бельевой шнур. Ведро воды. Два кило соли. Вымачиваете в этом растворе три дня. Прибиваете к полу двумя гвоздиками. И ходите по нему – ступня к ступне, ровно посередине. Сначала с открытыми, потом с закрытыми глазами. Будет немного больно, потом пройдет…

– Зачем? –  удивилась та и дерзко прибавила: – У меня, между прочим, красивые ноги, все говорят.

– А мне наплевать на то, что говорят! – грубо ответил тренер. – Ноги красивые, а двигаете вы ими, как корова на академической гребле. Вон!!!

 

Хождение по залу не прошли ещё семь человек. И осталось около пятнадцати. Леонид встал с пола, долго смотрел на экранчик камеры, потом объявил:

– Так! Теперь становитесь друг за другом… Так! Встаёте на цыпочки и ходите. Сорок пять минут. Учтите, тут камеры, я за вами слежу.

У некоторых округлились глаза, но… Марина покорно встала на цыпочки. Сразу напряглись щиколотки, стали чуть толще; Леонид тут же отбраковал какую-то девушку, сказав:

– Дождётесь зимы и будете по снегу бегать вокруг дома. Каждый день по пять кругов. На следующий год я готов вас взять со скидкой… Свободна!

И исчез.

Девчонки, оставшиеся в фойе, разом возмущённо загалдели:

– Вот чудак на букву «эм»!

– Девчонки, он нас что, в бордель набирает?!

– Ну, тогда бы он титьки смотрел…

– А он мне палец чуть не сломал, так тискал…

– Ты прикинь, я видела, он Ирке ноги целовал!

– Да не может быть…

Они, конечно, все были вне себя. Да что же это такое? Кто восемнадцать, кто двадцать с лишним лет прожил, всё было нормально, лапочками-ножками ходили, на дискотеках на каблучках щеголяли, первыми модницами считались, и тут такое? Как кастрюлю с супом на голову опрокинули. Он полный идиот, псих, он маньяк! Но странно: вот сейчас уже никто зал не покинул. Властный и грубый голос Леонида их всех как загипнотизировал.

В этот момент ожили репродукторы, укреплённые над лестницей. Противным голосом домкультуровской тетки они объявили:

– Внимание! На площадке кастинга разговоры запрещены!!!

Кто-то нервно, надрывно рассмеялся. Но все замолкли.

Марина, ходила, вглядываясь в свои пальцы. А они уже болели; сначала просто жгло, потом начало покалывать тонкими иголочками. Девушке казалось, что они посинели или побагровели от напряжения – и ей стало мучительно жалко своих ног, за эту пытку; она готова была бросить всё и убежать. На цыпочках… Цып-цып. Белые худые пальцы, напрягшиеся из последних сил, на бетоне пола. Мимо ободранных красных кресел. Мимо доски «НАШИ МЕТАЛЛУРГИ». Мимо кадки с пальмой. Мимо стенда с видами завода. Мимо… Картинка с голыми пальцами врезалась в мозг, как сверло.

Репродуктор кукарекнул:

– Перерыв – пять минут!

…и участницы со стоном повалились прямо на пол. Кто-то доковылял до кресел, а остальные сидели на полу и с гримасами боли сжимали в ладонях свои ступни.

Марине ещё и хотелось пить. Невыносимо! Она выглянула в большое фойе… Ох! Их сумки и пакеты куда-то убрали. Так! Что ж, идти в туалет босиком?! Марина знала туалеты домов культуры – у неё мама работала в таком. Даже в женском – лужи, вонь, мерзкий запах дезинфекции. С минуту она боролась с искушением, потом уже не смогла… И, опасливо отмеряя голыми ногами шаги, пошла в сторону стрелки с пиктограммой.

 

Но туалет оказался более-менее чистеньким, выложенным шоколадного цвета плиткой. Природная брезгливость мешала Марине; и заноза осталась у неё в душе, заставляя размышлять: а как же она теперь… Не думая, куда она идёт, Марина завернула в первый попавшийся закуток коридора и едва не налетела на маэстро Леонида.

Великий танцор сидел, положив голые ноги на столик, откинувшись в кресле, и курил.

– Вы… – Марина потеряла дар речи. – Вы… нам…

Он обернулся. Теперь, вблизи, она увидела, как он стар: морщинки у глаз, морщинки у висков, седина в проборе. Леонид смотрел на неё жёстко, но без враждебности.

– Курить начал в тридцать девять… Организм к этому времени уже сформировался! – сухо обронил он. – После смерти жены. Ты куда ходила?

– В туа… в туалет!

Улыбка раздвинула его тонкие, очень бледные губы.

– Босиком?

– Да-да.

– Молодец. За то, что переборола брезгливость, я тебя не выгоню.

– Но… но можно вас спросить? – набралась она наглости.

– Что ж… спрашивай.

– Почему вы многих исключили?!

Он выпустил клуб дыма; курил, как заметила Марина, какие-то дешёвые сигареты без фильтра.

– По многим причинам. Мои уроки стоят дорого, я не могу тратить пять-семь занятий на девушек, у которых не разработана, не размята ступня. А она у большинства из вас, городских фифочек, как дверь рассохшаяся. Я мну – она скрипит. Мне не нужны те, кто уже предрасположен к артритам или варикозному расширению вен – это им нужен врач. Многие курят. Много курят… И врут, что якобы некурящие… Но от ног девушек, которые сигарету изо рта не выпускают, слега пахнет чесноком… Похожий запах, его приобретает пот. А курение в юности провоцирует всё это – и артрит, и варикоз. Танцоры с дефектами ступни – это плохие танцоры. Косточки, искривленные пальцы – всё это шлак…

– Почему вы по навозу босиком ходить советовали?

– Очень омолаживает кожу, кстати… – равнодушно заметил Леонид. – Во Франции даже маски из него делают… Но не в этом дело. Брезгливость – одно из худших качеств для танцора. Вы должны уметь танцевать хоть на угольях. ТАН-ЦЕ-ВАТЬ!

– А… а про спаньё в колготах?

– Изнеженная кожа. Через пару занятий пойдут мозоли и пропуски. Я не шарлатан и зря денег не беру.

– То есть получается, – упрямо проговорила Марина. – Если девушка шляется везде босиком, то она вам подходит?!

Леонид странно посмотрел на неё, сигарета в руках дрогнула.

– Если девушка по большей части… – он выделил это голосом. – ПО БОЛЬШЕЙ ЧАСТИ обходится без обуви, то она укрепляет икроножные мышцы и мускулатуру ступни. Это значит, что у неё крепкие здоровые ноги. И это значит – успех в танце для неё более близок… Что вы ещё хотели спросить? Перерыв заканчивается!

– Да, я понимаю… – девушка ощутила странный прилив храбрости, точнее, даже дерзости. – Зачем вы с меня джинсы сняли?! Хотелось на полуголую посмотреть?!

Тренер усмехнулся. Криво. Уголком рта. Показывая этим: господи, да какие же вы дурочки-то, что же вам всё время мерещится «страшное»…

– Мне нужно было чётко отследить работу ваших икроножных мышц! – произнёс он клацающим голосом. – И всё! Если вы в джинсах, я этого не вижу!

Но Марина не сдавалась.

– А зачем вы про этот шнур сказали?

Он затушил сигарету. Как-то неумело, совсем по-женски. Вздохнул.

– Почти все вы ходите, как по лесной просеке. Ноги вразнобой. Вы должны с закрытыми глазами ходить по ниточке, как канатоходец – по проволоке. А жёсткая верёвка с закристаллизовавшейся солью дает не только ощущение твёрдого ориентира, но и лёгкую боль – это закаляет волю. Танцор – профессия адская… Всё?!

– Да.

– Нет, не всё.

Он поднялся. Марина ощутила странный укол в области сердца: этот длинноволосый, трикушный, какой-то весь… нечистый почему-то показался ей добрым. И милым. Он смотрел ей в глаза – она стыдливо отвела свои. Услышала:

– Вы хотели спросить, красивые ли у вас ноги. Ну! Не врите хотя бы себе… Так вот…

Он опустился на одно колено. И Марина поняла, что её босая нога взлетела в его ладони и его губы лёгким, мимолетным поцелуем коснулись её испачканных голых пальцев.

– У вас одни из лучших ног в нашей группе! – тем не менее холодно сообщил он. -–Я это засвидетельствовал. Идите и тренируйтесь.

Через час они падали и шатались. Некоторые побледнели. Вика, кстати, вернулась – она стояла с размазанной косметикой, с узконосыми туфлями в руках, в дверях, пока ведущий тренировку Леонид не подошёл к ней. Он заставил их передвигаться гусиным шагом; что-то говорил Вике. Потом так же опустился на колени… Нет, не целовал. Ощупывал. Ощупывал и что-то спрашивал. Пару раз девушка вскрикнула – видно, от боли. Наконец, Леонид впервые за всё это время улыбнулся и сказал ей что-то очень хорошее.

– Ви-и-илы-ыыы! – простонала шедшая за Мариной девочка. – Ох! И зачем, дура, я сюда припёрлась…

Через десять минут Леонид прекратил их тренировки. Без всяких эмоций поблагодарил, попросил всех в следующий раз принести паспорта и медкнижки –  проверка у дерматолога обязательна! – и назвал стоимость курса: сто долларов месяц.

Они только кашлянули.

 

…На улице катился к закату день. Золотое солнце хулигански бросало последние блики из-за крон деревьев и заборов. Мороженщицы выглядывали в свои окошки – готовились поймать последнего клиента и закрыть павильоны холода. Молодые люди с бутылками пива в руках, девки с сигаретами фланировали по Красному проспекту, мелькая матовыми, нетронутыми скверной пятками в задниках босоножек.

Марина вышла на ступени и остановилась в нерешительности. Рядом так же стояла Клара – низенькая, пухлая девочка со ступнями маленькими, как у китаянки, и розовым лаком на ногтях. В руке у неё были шлёпанцы. Она вопросительно посмотрела на Марину. А та блаженно закатила глаза к небу… потом очнулась и заметила:

– Да брось ты… После такого – и в обуви домой топать. Не… Я босиком пойду.

– И я тоже!

Асфальт после трёх часов «на цыпочках», «гусиным шагом» и прочих упражнений казался ласковым, нежным, медовым.

(продолжение следует)